«Закладка»: Повесть о процессе умирания. «Скучная история» Антона Чехова
Вот что такое гений, дорогие слушатели. Это действительно постижение жизни неэмпирическим путем, не на основании собственных опытов. Да, можно наблюдать своего преподавателя, можно наблюдать своего умирающего брата, можно наблюдать других актрис, которые, наверное, похожи на Катю. Театральная тема в «Скучной истории» интересная…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо»
Купить книги Екатерины Шульман на сайте «Эхо Книги»
Е. ШУЛЬМАН: Здравствуйте, дорогие слушатели. Приветствуем вас в очередном выпуске литературно-просветительской передачи «Закладка», известной также как «Клуб знаменитых радионянь». Идет уже третий сезон наших разговоров с Галиной Леонидовной о мировой литературе. Здравствуйте, дорогая Галина Леонидовна.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, дорогая Екатерина Михайловна.
Е. ШУЛЬМАН: Сегодняшнее наше произведение является моим выбором.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Опять является вашим выбором, хочу отметить.
Е. ШУЛЬМАН: Опять, да? Мне все время кажется, что вы навязываете мне книги для обсуждения. А вам, видимо, кажется противоположное.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Возможно, мы обе правы.
Е. ШУЛЬМАН: Может быть и так. И только в таком взаимодействии секрет долгосрочного сотрудничества, которое, как мы видим, пережило уже два сезона и, надеюсь, успешно проживет и третий. Итак, я выбрала ту книгу, о которой мы будем говорить сегодня. Это повесть Антона Павловича Чехова «Скучная история». У меня даже есть настоящая бумажная книга. Видите как? В моем положении это нетривиальное достижение. И я хочу, чтобы все наши зрители, которые проживают совместно со своими библиотеками, почекали бы вот эту вот свою привилегию. Вы можете подойти к полке и взять книжку, а другим людям для этого приходится организовывать очень сложную трансграничную операцию.
Итак, мы сейчас будем иметь дело с текстом, который, на мой взгляд, несколько отличается от если не всего, то большинства из того, что мы обсуждали до этого. Я не хочу проводить сравнения и выстраивать всех на какой-то шкале достоинств, но, как бы помягче выразиться, эта повесть Чехова – это гениальное произведение. Вот тут мы имеем дело с обжигающим дыханием гениальности. У нас были разные книги. Были интересные сюжетом своим, были дорогие по воспоминаниям, были наводящие на мысли или позволяющие узнать много нового о чем-нибудь новом или занимательные своим историческим контекстом.
А «Скучная история» – это великий текст. Не так важно даже, кем он написан или когда. Обстоятельства, о которых в нем говорится, носят общечеловеческий характер, не привязаны на самом деле ни к месту, ни ко времени. Это великий текст как текст. Читать его – это немножко как заглядывать в пасть дракона вроде того, которого показывают в сериале «Игра престолов», вот когда он открывает эти свои жуткие челюсти, и там внутри такой огненный шар мерцает и пульсирует, и ты не знаешь, чего с тобой дальше будет.
В этом тексте много всего поразительного. Я надеюсь, что мы сумеем это обсудить. Но пока просто, что называется, скажем. Речь там идет о том, как человек изнутри переживает собственное умирание. Эта повесть была опубликована в 1889 году. Мы поговорим с вами о том, как она вписывается в творческую биографию Чехова и в историю русской литературы. Но пока просто скажем, что это некоторое начало позднего Чехова, притом что эта повесть об умирающем написана очень молодым человеком. Об этом тоже мы с вами должны будем рассказать. Но, пожалуй, со «Скучной истории» начинается Чехов средних форм.
Антон Павлович как литератор начинал с очень маленьких рассказов, таких практически сценок в прозе, которые печатались в юмористических журналах типа «Стрекоза» и «Осколки». Его творческая биография хорошо известна. Не будем ее пересказывать своими словами. Но просто скажем вот о чем. Он вырос в эпоху, когда настоящий писатель, большой взрослый писатель должен был написать роман. Вот пока ты роман не написал, ты несчитовый литератор. Точно так же, не знаю, в XVI веке нужно было написать эпическую поэму. Поэтому там разные люди, даже те, которые не были приспособлены к этому природой, писали эпические поэмы. А во времена Чехова нужно было написать роман.
Он был не романист по своей природе. В совсем молодые годы он пытался стать как взрослые и написал довольно странненькие вещи типа «Драмы на охоте» или повести «Цветы запоздалые». Это не хочется говорить кринж, но, в общем, не лучшие образцы творчества.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не вершина творчества великого писателя.
Е. ШУЛЬМАН: Не вершина творчества великого писателя, что называется, ни разу. Потом он, на наше общее счастье, бросил это дело и предался упражнению своего истинного таланта, таланта, который смотрел на детали, который был чрезвычайно краток, который имел амбицию вырезать маленький кусочек живой жизни и вот так вот представить его читателю на ладошке. А вот к этому моменту, к «Скучной истории», он подходит к изобретению своего собственного поджанра – вот такого длинного рассказа, маленькой повести. Это ни в коем случае не роман, но это уже и не рассказ. «Скучная история», «Степь», «Моя жизнь. Рассказ провинциала», «Рассказ неизвестного человека», «Три года», в определенной степени…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Ионыч», мне кажется, которым мы были измучены в школе в силу неизвестных причин.
Е. ШУЛЬМАН: Почему-то, да. Видимо, нужно было бороться с мещанством в душе советского школьника.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Также посредством рассказа «Крыжовник».
Е. ШУЛЬМАН: Но при этом это все выдающиеся совершенно вещи.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Безусловно.
Е. ШУЛЬМАН: Вот этот вот цикл «Крыжовник», «О любви» и третий рассказ, о котором мы, без сомнения, вспомним. Пишите в комментариях ваш вариант, третий элемент этого цикла… «Огни». Я помню, как герой едет в южный город, встречает там свою первую любовь, заводит с ней one-night stand, а потом оказывается все, как обычно у Чехова, не так, как предполагалось в самом начале. Вот эти вещи, они достаточно велики по объему. «Степь» вообще довольно длинная. Ну и, например, опять же, «Три года». Это такие вполне романы, но романы, как бы пересказанные Чеховым.
Вот «Скучная история» первая хронологически из таких вещей. И ее можно в этом отношении назвать экспериментальной, но ее нельзя назвать пробой пера, потому что это уже завершенный зрелый шедевр.
__________________________________________________________________
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Два раза в месяц я отправляю вам нашу рассылку с, как нам кажется, невероятно красивым названием, которым мы все ужасно гордимся – «Нонпарель». Некоторые письма имеют отношение к нашим выпускам подкаста «Закладка». Я называю их «Заметки на полях Закладки». Если вы можете это визуализировать, то вы молодцы. Некоторые просто рассказывают о чем-то книжном. Становитесь, пожалуйста, платными (это особенно поможет нашему проекту) или бесплатными подписчиками нашей рассылки. Ссылку вы найдете в описании к этому видео.
__________________________________________________________________
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вообще, эта вещь переходная буквально. Не проходная, напротив того, совершенно не проходная, но она действительно такой своеобразный мостик. Как вы уже справедливо отметили, автору 29 лет. И он, на самом деле, пребывает в таком странном состоянии. Как мы все знаем, Чехов был врачом, медиком по образованию, и кажется, кстати, довольно неплохим. У него были в юности какие-то честолюбивые планы стать хирургом. Вот хирургом он стать явно не мог. У него и темперамент был не хирургический, и руки кривоватые. Но во всех остальных отношениях он был действительно врач, причем врач вполне себе самоотверженный и увлеченный медициной. Нельзя сказать, что он был такой врач поневоле.
Вот, например, несчастного Сомерсета Моэма во врачи сдали, потому что он заикался и в адвокаты не годился. И как только он получил свой диплом, он никогда больше не подходил ни к какому медицинскому ремеслу.
Е. ШУЛЬМАН: Между прочим, прошу прощения, творческая эволюция Сомерсета Моэма во многом состоит в его диалоге с Чеховым. Он совершенно не может от Антона Павловича отвязаться, время от времени о нем говорит и пишет. Пишет, что вот Чехов, типа, нам тут задал всем стандарт рассказа, но это неправильно, надо писать не так, и потом все равно пишет так.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вообще, влияние Чехова на литературу рассказа первой половины XX века, оно, наверное, основополагающее. Как мы знаем, вообще Чехов – главный русскоязычный писатель практически для всего мира. Мы-то как-то по старинке Толстого с Достоевским и Пушкина, Пушкина особенно, громоздим на пьедестал, а для всего остального мира русская литература начинается, а иногда и заканчивается, Чеховым.
Но вернемся к нашему предмету. Чехов называет в 1889 году медицину своей женой, а литературу – любовницей. И он еще, на самом деле, не решил, кем он на самом деле хочет быть, когда вырастет – писателем или медиком. И в этом рассказе очень видна его глубокая интеграция в медицину, потому что вот этот самый дедушка, которому целых 62 года, старик просто при последнем издыхании, он медик и он буквально служит своей дисциплине. Вся его жизнь посвящена тому, что он любит медицину.
Е. ШУЛЬМАН: Между прочим, он не врач.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он научный медик.
Е. ШУЛЬМАН: Вот Николай Степанович, он не врач, он никого, собственно, не лечит.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ну, уже давно не лечит.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Более того, мы потом, может быть, еще поговорим об этом, он в некотором роде такой не вполне достоверный рассказчик. Мы не можем быть полностью уверены в том, что он и сам себя диагностирует правильно, потому что он людей вокруг не очень диагностирует и не может никому из них помочь. Он ученый, и он преподаватель, он лектор. Вот опять же, когда мы перейдем к признакам гениальности в тексте многочисленным, вам придется вытерпеть чтение мною пассажа из «Скучной истории», который представляется мне совершенно непостижимым. Вот что такое гениальность. Как это можно написать? Как можно, не имея эмпирического опыта, знать изнутри какие-то определенные человеческие состояния? Вот опять же, молодой парень 28 годов пишет об умирании.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Надо сказать, учитывая количество умираний в семье Чеховых, я подозреваю, что у него были некоторые персональные наблюдения. В этот момент уже умер его самый старший брат Николай, талантливый живописец, умер, оставив кучу долгов. И Чехов присутствовал при его умирании. Вообще, конечно, семейная история Чеховых – это абсолютно захватывающий сюжет. Да, немного с патологиченкой, не побоюсь этого слова, но тем не менее…
Е. ШУЛЬМАН: Большая семья, всякое бывает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но их семья, она действительно очень специфическая и при этом патологическим образом дружная.
Е. ШУЛЬМАН: И чрезвычайно талантливые. Чеховы талантливые.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Причем примерно все. И при этом они живут абсолютно неразлучно, притом что назвать эту семью любящей, поддерживающей, в общем, довольно затруднительно.
Е. ШУЛЬМАН: Можно, местами можно. В общем, это действительно совершенно отдельная история. Мы тут, наверное, адресуем всех интересующихся Чеховым как человеком и его эпохой к монументальной биографии Дональда Рейфилда, англоязычной биографии, которая так и называется «Антон Чехов».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Жизнь Чехова».
Е. ШУЛЬМАН: «Жизнь Чехова», да. Она переведена на русский язык. Прочитайте. Вы сначала немножко оглохнете от потока имен, и, наверное, вы будете ошарашены интенсивностью половой жизни братьев Чеховых и также обилием случаев, когда они взаимодействуют с семьей, где три сестры. Вот три сестры – это паттерн, это просто повторяющийся паттерн. Но когда вы немножко разгребетесь в этом изобилии народа… У вас будет ощущение, что вам в комнату поселили всю Москву, Таганрог и еще несколько других городов России со всеми их обитателями. Но когда у вас глаза привыкнут к этому мельтешению, то вам откроются и эта эпоха, и эти люди, и вот эта викторианская и поздневикторианская Россия. Многое станет вам понятно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И в этот момент, когда Чехов еще не решил, кто он на самом деле…
Е. ШУЛЬМАН: Умный или красивый.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Умный или красивый. Доктор или писатель. У него в жизни, как, впрочем, и на протяжении всей остальной его жизни, происходит черт знает что. Во-первых, у него недавно умер брат. Во-вторых, он переживает сразу три любовных истории: одна – с девушкой чистой и невинной, а две другие – с двумя актрисами, которые между собой конкурируют. У меня есть теория психотерапевтическая, психоаналитическая, как обычно, про то, почему Антона Павловича лет эдак с 19 настолько сорвало со стапелей, что он живет невероятно интенсивную романтическую и какую-то такую дружескую и вообще эмоциональную жизнь, потому что у него была очень трудная юность.
В юности папенька Чехова, как мы помним, наделал страшных долгов и с маменькой и младшими детьми был вынужден убежать из родного Таганрога, где оставил Антошу, которому на тот момент было 15 лет, разбираться со всей этой дрянью. И Антоша был в семье за нормального. Ему маменька писала: «Денег совсем нет, Антоша, пришли». И 15-летний мальчик, 16-летний, должен был со всей этой бедой разбираться.
Е. ШУЛЬМАН: Знаете, на что это очень похоже? Диккенс.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да.
Е. ШУЛЬМАН: Диккенс и родители Диккенса, они же мистер и миссис Микобер из «Дэвида Копперфильда»…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Сдали ребенка на гуталиновую фабрику.
Е. ШУЛЬМАН: На гуталиновую фабрику, буквально. Вот это вот сочетание вынужденно рано взрослеющего мальчика и совершенно безалаберных, неудачливых и при этом как бы родных и неотчуждаемых родителей – это довольно характерно. Диккенс и Чехов вообще во многом похожи друг на друга. Поэтому я, собственно, и сказала, что удивительно, насколько они талантливые. Отец был бездарь во всем – и как глава семейства, и как предприниматель, и как провайдер хлеба.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ну, у него было очень тяжелое детство. Не следует забывать, что дедушка Чехова еще был крепостной. То есть у них вот этот взлет от крепостничества до модной богемной интеллигенции столичной произошел невероятно быстро. Поэтому папеньку в детстве били страшно. Он своих сыновей бил просто, а сыновья уже, кажется, свое следующее поколение не били или били уж так буквально для виду. Уж совсем не бить – неловко. Так что сказать что-то про папеньку сложно. Человек, который вырос с их дедушкой, про которого вся семья сохранила воспоминания какие-то абсолютно чудовищные, который избивал и фактически забил свою жену… То есть про папеньку мы вряд ли можем что-то сказать.
Но, оставив, по нашим меркам сегодняшним, ребенка отбиваться от кредиторов, устраивать полностью свою жизнь, заботиться об оставшемся на его попечении на некоторое время младшем брате… Потом брат отгрузился к родителям, но тем не менее. Какое-то время он должен был заниматься его буквально взращиванием, воспитанием. Он учится в гимназии. В гимназии ему учиться очень тяжело, на самом деле. В частности, потому что у него куча времени уходит на уроки, заработки, борьбу с кредиторами, от которых он просто бегает по всему Таганрогу. На попытки как-то поддержать семью, в общем, он остается буквально на хозяйстве в 16 лет.
И в тот момент, когда у семьи дела хоть немножко выправляются, выправляются они к тому моменту, как Чехову уже лет 19, а то и 20, в этот момент у него случается вторая молодость буквально без вот этого вот всего. Собственно, он становится молод, когда он переезжает в Москву. И уж молод он становится по полной программе. Когда тебе не надо сидеть под кустом, чтобы мимо прошел твой кредитор, видимо, тут его, собственно говоря, и сорвало. И точно так же, как он в юности страшно мучился от нищеты, когда вся эта бесконечная переписка про 3 рубля и рубль, и 20 копеек, и вдруг, о чудо, 50 рублей свалилось. Это абсолютно невозможно читать. Рейфилд это приводит крайне подробно. Это правда душераздирающее чтение.
Тут к Чехову приходит ранний, скромный, но литературный успех. Вы вот сказали про то, что писателю надо написать роман. Это, безусловно, правда и ныне, и присно, и боюсь, что во веки веков, покуда литература не отменится.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, жанры меняются в качестве самых модных и наиболее престижных.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Большую толстую книжку обязательно надо. Тебя никто иначе не напечатает. Если ты уже выпустил два успешных романа, то, так и быть, может быть, у тебя возьмут сборник рассказов. Но только сборник. Один рассказ не приносить.
В конце XIX века ситуация была другая. В Англии она была просто уже доведена до абсурда, потому что писатель должен был безостановочно писать рассказы, потому что рассказы продавались. Рассказ – это коммерческая литература. Поэтому у Чехова произошло счастливое совпадение темпераментов: стремление писать рассказы и их высокая коммерческая востребованность.
Чехов, несмотря на то что писал он довольно много, и например, к 1889 году у него уже есть крайне успешная пьеса «Иванов», которая хорошо идет, ему постоянно сыплются какие-то авторские отчисления, но у него все равно вечная дыра в кармане. В частности, например, потому что ему пришлось расплачиваться с долгами умершего Николая. Но деньгами он обращаться вообще не умеет. Easy come, easy go.
Е. ШУЛЬМАН: Выросшие в бедности почти никогда не умеют.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Выросшие в бедности, а потом дорвавшиеся до какого-никакого достатка. В это время Чехова все его многочисленные подружки называют «очень нарядный литератор». Потому что мы думаем про Чехова как про такого довольно иссушенного болезнью мужчину в пенсне – самая известная фотография Чехова в этот момент.
Е. ШУЛЬМАН: Он был красавец. Высокий красавец.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он был, во-первых, высокий, красивый, пользовался этим, как мы уже неоднократно сказали, по полной программе.
Е. ШУЛЬМАН: Направо и налево.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И в этот момент он еще невероятный щеголь. Огромное количество его денег уходит на наряды. Медицина его кормит, но не очень хорошо кормит. И литература его кормит, но еще не в полной мере. И он замер вот в этой точке, в которой не очень понятно, куда рулить. И с одной стороны стоит его издатель Суворин, который его тянет в сторону литературы.
Е. ШУЛЬМАН: Пожалуй, главное отношение в жизни Чехова – это его отношение с Сувориным. Вот у них такой романс.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Броманс, я бы сказала.
Е. ШУЛЬМАН: Броманс. Очень сложный, с разными ups and downs. Кто там кого эксплуатирует в разные периоды… Суворин крайне сомнителен с политической точки зрения. Из-за Суворина у Чехова куча неприятностей с прогрессивной общественностью. Суворин его немножко грабит, но одновременно…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но он его и кормит…
Е. ШУЛЬМАН: Он его и кормит.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он его тащит. Он его утешает. Он его тренер такой вот настоящий, как в кино про боксеров показывают. Каждому боксеру полагается такой тренер, который тебе будет влажной губкой промокать разбитую губу и говорить: «Встань, соберись, тряпка», – и вот это вот все. Кстати, Антон Павлович тоже не оставался в долгу. Он Суворина вывел в своей незаконченной пьесе «Леший», которая до нас удивительным образом не дошла. Есть только какие-то черновики от этого «Лешего». Но даже из черновиков понятно, что, будь я Суворин, после этого я бы к этому человеку близко не подошла.
Е. ШУЛЬМАН: Издатели не могут позволить себе такие сантименты. Если есть автор, он же лектор, который денежку приносит, то что бы он там про тебя ни писал и ни рисовал, все равно ты будешь с ним иметь дело.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так или иначе, период в жизни Чехова буквально переломный. Ему нужно решить, он тут налево или направо. У него очень сложная ситуация в личной жизни. У него вот этот недописанный «Леший», в который он уже инвестировал какое-то время, силы. И уже понятно, что эта телега не доедет ни до Казани, ни вообще никуда и надо ее бросать. И у него есть еще вот эта романтизация медицинской сферы как единственного достойного человека занятия, но уже есть понимание, что она одна его не удерживает.
И в этот момент, кстати, в процессе написания «Скучной истории» Чехов знакомится не с кем-нибудь, а с Петром Ильичом Чайковским, который вообще буквально приходит к Чехову со словами: «Я мечтаю, чтобы вы написали либретто к моей новой опере “Бэла”» (которую он ровно в этот момент задумал, но еще не осуществил и вообще не осуществил).
Е. ШУЛЬМАН: Это по «Герою нашего времени»?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, это по «Герою нашего времени». И Чехов страшно взволнован. Вообще он в этот момент буквально про всех своих подружек забывает, потому что он встречает человека, в котором он видит что-то невероятно возвышенное. И Чайковский не допускает мысли о том, что Чехов может отказаться от литературного пути или вообще как-то его не выбрать.
И все это на Чехова страшно давит. То есть безденежье, запутанные отношения с женщинами, запутанные отношения с издателем, восторг от гипотетической возможности поработать с Чайковским. Все это его как бы балансирует и тащит в разные стороны.
И, наконец, он пишет «Скучную историю», которая, кстати, войдет в сборник «Унылые люди».
Е. ШУЛЬМАН: «Хмурые люди».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Хмурые люди», которую он посвятит Чайковскому. Чайковский был его буквально музой. И эта повесть, рассказ…
Е. ШУЛЬМАН: Я посмотрела, ее все-таки обозначают как повесть.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, обозначают как повесть, но мне кажется, что это тоже по коммерческим соображениям, потому что в целом видали мы и рассказы подлиннее. И этот рассказ-повесть выходит и приносит Чехову, во-первых, сразу очень много денег, а во-вторых, невероятные аплодисменты публики. То есть публика просто сражена. Все пишут ему про то, какой он молодец. Критика рукоплещет. То есть все. И вот это становится тем шариком, который перевешивает Чехова, который отрывает его от медицины, не до конца, не полностью, но который фактически определяет его будущность.
Е. ШУЛЬМАН: Что он все-таки…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Что он все-таки красивый, а не умный.
Е. ШУЛЬМАН: Или наоборот.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Или наоборот.
Е. ШУЛЬМАН: Тут трудно понять. По поводу сборника «Хмурые люди» отметим потрясающее чеховское мастерство нейминга. Он всегда называет свои произведения так, что это невозможно запомнить. Опять же, «Скучная история», «Рассказ неизвестного человека». Один рассказ называется «Жена», другой называется «Супруга». Или, например, «Без названия» тоже, вот что-нибудь в этом роде.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот рассказ «Припадок», который тоже, кстати, один из, на мой взгляд, великих рассказов Чехова, который тоже входит в этих «Хмурых людей». Какой припадок? У кого что припало?
Е. ШУЛЬМАН: Это еще более запоминающееся название.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Дама с собачкой» нормальное.
Е. ШУЛЬМАН: «Дама с собачкой» – нормально. «Ионыч» – нормально. «Ванька» – хоть как-то можно запомнить, что Ванька, а не Санька, например. Но вот эти вот все неизвестные истории непонятных людей – это очень трудно запоминать.
Мы с вами показали роль «Скучной истории» в, скажем так, биографии Антона Павловича Чехова. Давайте теперь посмотрим, как это выглядит на фоне истории литературы. Не его личной истории, а на фоне литературного процесса. Опять же, у вас есть психоаналитическая теория насчет нашего персонажа, а у меня есть, понятно, литературоведческая теория. Я думаю, что «Скучная история» – это его ответ на «Смерть Ивана Ильича».
В 1886 году Лев Николаевич Толстой выпускает «Смерть Ивана Ильича». Лев Николаевич Толстой к тому моменту уже убедился в том, что художественное творчество – это грех и обман, что надо писать нравоучительные истории для крестьянских детишек и крестьянских взрослых ребятишек, а вот этим всем выдумыванием заниматься не надо. Но гений, который в нем живет, все-таки норовит пыхать огнем, ему это надо. Поэтому и после «Анны Карениной» он продолжает иногда что-то писать. И вот он пишет историю о том, как человек умирает, историю Ивана Ильича, самую обыкновенную и самую ужасную, как сказано в начале этого текста.
Поразительно, что Лев Николаевич Толстой, как известно, 1828 года рождения, а Антон Павлович Чехов 1860 года рождения. Поэтому, действительно, человек 60+ пишет историю про смерть, про то, как смерть воспринимается изнутри, как человек приближается к небытию, и что с ним внутри в этот момент происходит, и человек 28-29 лет тоже пытается писать что-то в этом роде.
В «Скучной истории» уже ощущается, конечно, дыхание модернизма. Это модернистское произведение. В отличие от «Смерти Ивана Ильича», где присутствует традиционный толстовский всезнающий, всепроникающий рассказчик, «Скучная история» написана от первого лица. И это первое лицо не совсем достоверный повествователь. Это вот unreliable narrator. Он субъективен крайне.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот не могу с вами согласиться. Где же он нам привирает-то?
Е. ШУЛЬМАН: Он не привирает. Он субъективен.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Рассказчик по определению субъективен. Он тем и отличается от всеведущего толстовского рассказчика, что он находится внутри него.
Е. ШУЛЬМАН: Смотрите, когда мы читаем повествование от первого лица, будь то «Скучная история» или «Лолита», мы естественным порывом верим этому повествователю и смотрим на повествуемое его глазами. Мы ему сочувствуем, мы ему верим, поэтому мы принимаем то, что он нам рассказывает. При втором, третьем, двадцать пятом перечтении мы можем начинать видеть, что он не такой, что Гумберт Гумберт – это не тот романтический влюбленный, каким он сам себя рисует, что он на самом деле извращенец и преступник, и что повествователь в «Скучной истории» – это не то чтобы непонятый гений, окруженный своей пошлой семьей, а это человек, чьи глаза заволокла болезнь, что его восприятие искажено, и он даже временами это понимает.
Когда сам Чехов в одном из писем характеризует это свое произведение, он говорит, что он человек слабый; если бы он не был так равнодушен, то Катя и Лиза не погибли бы. Лиза – это его родная дочь, а Катя – это его дочь приемная. Это его сокровище, как он говорит в последней фразе повести, такая его поздняя любовь в некотором роде.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но не романтическая.
Е. ШУЛЬМАН: Нет, не романтическая.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Его опора и утешение.
Е. ШУЛЬМАН: Но это самый дорогой ему человек. Но и этому дорогому человеку он ни в чем не может помочь. И в какие-то моменты, опять же, мы ему очень сочувствуем, потому что он нам открыто жалуется и говорит, что «меня, знаменитого человека, судьба приговорила к казни, я скоро умру», и мы ужасаемся этому вместе с ним.
Но одновременно при повторном перечтении мы видим какие-то моменты, которые говорят о том, что, например, он ужасно несправедлив к своим детям. Он говорит: «Почему мой сын и моя дочь, которые знают, что у меня не хватает денег, почему мой сын не продаст свой офицерский патент и не пойдет в дворники, почему моя дочь не продаст, не заложит свои украшения и не принесет мне денег?» Он тут же оговаривается: «Я не хочу жертвы, не дай бог, но все-таки почему?» То есть он не понимает, что его детям надо жить, а не приносить себя в жертву на могиле, как он сам считает, уже практически умершего своего отца. То есть он мыслит эгоистично, как эгоистичны умирающие.
Вот эта поразительная картина, к которой русская литература приближалась, может быть, тоже под пером Толстого, не только в «Иване Ильиче». Иван Ильич, кстати, даже менее эгоистичен. А вот, например, когда в «Войне и мире» мы видим старого князя Болконского с его тяжелой ненавистью к тем, кто будет жить после него, и с его мыслью «дали бы умереть, а потом бы делали, что хотели; это вот такие скупые рыцари, которые ходят вокруг своих сундуков и думают, вот сын-то сын, ага, а вот он потратит это все, он вообще этого ничего не стоит, мне это так тяжело досталось», это страшный такой отталкивающий эгоизм умирающего.
Но даже еще до того, как он совсем взялся умирать, этот Николай Степанович, например, проявляет себя таким образом. Если помните, он в какой-то момент становится присяжным заседателем, и там его коллега, другой присяжный, обращает его внимание на грубость судейских чиновников по отношению к подсудимым, среди которых, как он замечает, были интеллигентные женщины. И что же на это нам говорит Николай Степанович? А Николай Степанович в ответ ему сообщает, что этот тон ничуть не лучше того или ничуть не хуже того, который употребляют между собою авторы и рецензенты научных статей. То есть вот это его тревожит, вместо того чтобы как-то хотя бы…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я хочу вступиться за Николая Степановича немедленно.
Е. ШУЛЬМАН: Давайте, давайте.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Покуда вы ищете желанную цитату, я вступлюсь. Николай Степанович абсолютно трезво оценивает себя. Его жалобы – это жалобы человека, который переживает распад личности. Там вначале есть абсолютно потрясающий пример такой диссоциации от своего имени. Он рассказывает о том, что его имя прекрасно живет и процветает, в то время как он сам деградирует и распадается. То есть это не самовлюбленный эгоизм. Это ужас человека, который одновременно переживает этот распад изнутри и в то же время слишком рефлексивен, чтобы не видеть его снаружи. Он понимает, что с ним происходит.
Именно это делает его текст невероятно трагическим. Потому что это не самовлюбленное умирание – «Я бедненький. Жалейте меня, несите мне свои денежки, окружите меня заботой. Почему вы меня не понимаете?» Это текст, в котором человек осознает свое падение. Его отношения с Катей, которая, конечно, его опора и поздняя неромантическая любовь, это отношения деградации, потому что Катя, она такая, я бы сказала, Настасья Филипповна на минималках. Она такая драматическая женщина, которая пережила страстную любовь, которая хотела быть артисткой, но у нее нет таланта, которая родила и потеряла внебрачного ребенка и которая, по большому счету, проводит свое время в праздности, безделье и отвратительных сплетнях.
И эти отвратительные сплетни, они засасывают Николая Степановича. Он рассказывает о том, что он был хороший, благородный человек, который легко прощал, легко забывал, заботился о ближнем, не испытывая по этому поводу никакого затруднения. И он был абсолютно чужд. И он чувствует, как он проваливается в это. И он это не просто с наслаждением осуществляет, он одновременно смотрит на себя снаружи и переживает это изнутри. И мне кажется, что вот эта дихотомия, она его сильно отличает от князя Болконского, который реально полностью погрузился в себя, живет своими интересами, не видит, что с ним происходит что-то не то.
Е. ШУЛЬМАН: Ну да, ему кажется, что с окружающими все не то, а он-то один молодец.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, конечно.
Е. ШУЛЬМАН: Да, у него есть рефлексия. Да, это правда.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Даже именно эта рефлексия и делает его таким несчастным.
Е. ШУЛЬМАН: Пожалуй, пожалуй. То есть он не может полностью отдаться этой саможалости, в которую его затягивает. И он не может даже встать на точку зрения Кати, которая говорит: «Да вы просто прозрели, вы поняли, что вы окружены пошляками, ваша семья – чудовища, вообще бросайте их и езжайте за границу».
Я нашла эту цитату: «Как-то раз я был приглашен экспертом в окружной суд. В антракте один из моих товарищей-экспертов обратил мое внимание на грубое отношение прокурора к подсудимым, среди которых были две интеллигентные женщины. Мне кажется, я нисколько не преувеличил, ответив товарищу, что это отношение не грубее тех, какие существуют у авторов серьезных статей друг к другу».
Вот это вот то, что надо было говорить в этот момент. Он даже не присяжный, он эксперт. Он может вообще пристыдить этого прокурора. Но не делает этого.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Надо сказать, он вообще довольно желчный человек. Мне страшно понравилась другая цитата, когда он говорит про то, что он в целом не очень любит русскую литературу, потому что современная русская литература за вычетом двух-трех великих стариков – это такие ремесленные промыслы…
Е. ШУЛЬМАН: Кустарный промысел.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Которые все поддерживают, но плодами его пользоваться не спешат. Что, кстати, как мне кажется, тоже очень многое нам сообщает о морально-нравственном состоянии Антона Павловича Чехова в этот момент, когда он понимает еще, что вот он сейчас вольется вот в это пространство кустарного промысла.
Е. ШУЛЬМАН: И будет изготовлять, как у Пушкина по тому же поводу сказано, изделия костромских модисток. Помните, там героиня говорит: «Упрекают нас, что мы читаем иностранных авторов и предпочитаем, соответственно, парижские шляпки изделиям костромских модисток».
Хорошо, я согласна относительно рефлексии. Но еще до того, как он заболел и помирать собрался, он действительно, что он и сам отмечает, ведет себя на удивление беспомощно и по отношению к своей семье, и по отношению к Кате. Он прямо об этом говорит: «Моя роль в ее жизни была странная. Я ей писал длинные и скучные письма, каждый раз не о том, и посылал ей денег». Вот, собственно, и все. Два раза она приходит к нему и говорит: «Как жить? Вы мой отец, вы мой единственный друг. Вы умны, образованы, вы прожили долгую жизнь. Скажите мне, чего делать». И он ей говорит: «Ну что ты, чудачка… Такая большая девочка, и расплакалась. Давай завтракать». И она, поняв, что от него толку не добьешься, уходит.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Кстати, он ей дает один очень правильный совет, который я даю буквально всем и всегда.
Е. ШУЛЬМАН: Пойти в актрисы?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, пойти поработать.
Е. ШУЛЬМАН: О, да!
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она тоже, между прочим, интересный персонаж. Вот она абсолютно нерефлексивно упивается своей несчастностью. Упивается она преимущественно лежа на кушетке. И бесконечный сыр и вино, крымское вино, и чай для разгона. Все.
И в целом, мне кажется, дать такой женщине рекомендацию «встань и поделай что-нибудь» – это неплохой совет. Другое дело, что он сам в ужасе от того, что он не может ей ничем помочь. То есть он понимает, что он бесполезен. И он помнит, как он был полезен. Он помнит, что он многого добился, что он вообще большое светило. Кстати, он обожает своих учеников.
Е. ШУЛЬМАН: Это, пожалуй, самая обаятельная его черта.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это вещь, которая сразу располагает к нему немедленно. Он называет их «мои дорогие мальчики».
Е. ШУЛЬМАН: «Мальчики», да. Он жалуется, что у него нет преемника, нет ученика, что его кафедра перейдет к ученому-педанту, которого он презирает. То есть он не вырастил научную школу. Это тоже отдельная тема.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Такое иногда случается с очень хорошими преподавателями, к сожалению, как мы знаем.
Е. ШУЛЬМАН: Есть такое дело. Но он очень хороший преподаватель. И это тот пассаж, который я должна вам зачесть, потому что я по-прежнему не могу понять, каким манером Чехов, который никогда никого не учил, только уроки давал гимназистам за деньги, таким же гимназистам, как и он сам, откуда он мог это знать. Вот смотрите, вот рассказчик готовится к тому, чтобы выйти в аудиторию.
«Чувствую что-то особенное, когда за дверью морем гудит аудитория. За 30 лет я не привык к этому чувству и испытываю его каждое утро. Я нервно застегиваю сюртук, задаю Николаю лишние вопросы, сержусь. Похоже на то, как будто я трушу. Но это не трусость, а что-то другое, чего я не в состоянии ни назвать, ни описать.
Без всякой надобности я смотрю на часы и говорю: “Что ж? Надо идти”. И мы шествуем в таком порядке: впереди идет Николай, – это его ассистент, сторож, – с препаратами или с атласами, за ним я, а за мною, скромно поникнув головою, шагает ломовой конь». Это вот этот его будущий преемник.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Тот, кто унаследует его кафедру.
Е. ШУЛЬМАН: Да, да, да. «Или же, если нужно, впереди на носилках несут труп, за трупом идет Николай и так далее. При моем появлении студенты встают, потом садятся, и шум моря внезапно стихает. Наступает штиль. Я знаю, о чем буду читать, но не знаю, как буду читать, с чего начну и чем кончу».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это он презентацию просто не сделал.
Е. ШУЛЬМАН: Видимо, слайдов у него нет, да. «В голове нет ни одной готовой фразы. Но стоит мне только оглядеть аудиторию (она построена у меня амфитеатром) и произнести стереотипное “в прошлой лекции мы остановились на…”»
Я обычно говорю: «Тема нашей лекции сформулирована следующим образом». Пока назовешь название, там уже поймешь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мысль придет.
Е. ШУЛЬМАН: Мысль придет. «Как фразы длинной вереницей вылетают из моей души и – пошла писать губерния! Говорю я неудержимо быстро, страстно и, кажется, нет той силы, которая могла бы прервать течение моей речи. Чтобы читать хорошо, то есть нескучно и с пользой для слушателей, нужно, кроме таланта, иметь еще сноровку и опыт, нужно обладать самым ясным представлением о своих силах, о тех, кому читаешь, и о том, что составляет предмет твоей речи. Кроме того, надо быть человеком себе на уме, следить зорко и ни на одну секунду не терять поля зрения.
Хороший дирижер, передавая мысль композитора, делает сразу двадцать дел: читает партитуру, машет палочкой, следит за певцом, делает движение в сторону то барабана, то валторны и проч. То же самое и я, когда читаю. Предо мною полтораста лиц, не похожих одно на другое, и триста глаз, глядящих мне прямо в лицо. Цель моя – победить эту многоголовую гидру. Если я каждую минуту, пока читаю, имею ясное представление о степени ее внимания и о силе разумения, то она в моей власти. Другой мой противник сидит во мне самом. Это – бесконечное разнообразие форм, явлений и законов и множество ими обусловленных своих и чужих мыслей». То есть, понимаете, проблема лектора в том, что он слишком много знает.
«Каждую минуту я должен иметь ловкость выхватывать из этого громадного материала самое важное и нужное и так же быстро, как течет моя речь, облекать свою мысль в такую форму, которая была бы доступна разумению гидры и возбуждала бы ее внимание, причем надо зорко следить, чтобы мысли передавались не по мере их накопления, а в известном порядке, необходимом для правильной компоновки картины, какую я хочу нарисовать».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот для этого как раз слайды и необходимы. Просто в те времена еще не было этого прекрасного инструмента.
Е. ШУЛЬМАН: Слайды очень помогают структурировать, да. Это правда. На доске можно что-то писать. «Далее я стараюсь, чтобы речь моя была литературна, определения кратки и точны, фраза возможно проста и красива. Каждую минуту я должен осаживать себя и помнить, что в моем распоряжении имеются только час и сорок минут». Час тридцать.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Час двадцать.
Е. ШУЛЬМАН: Два академических часа по сорок пять.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это раньше так было. Нормальная пара в университете – час двадцать.
Е. ШУЛЬМАН: А что случилось?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да уж сколько лет. Это когда мы с вами учились, было полтора часа. А сейчас час двадцать.
Е. ШУЛЬМАН: А я читаю час тридцать, меня никто не выгоняет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это от общей деликатности.
Е. ШУЛЬМАН: Да вы что?! Ладно, хорошо, когда семестр начнется, я уточню это обстоятельство. «Одним словом, работы немало. В одно и то же время приходится изображать из себя и ученого, и педагога, и оратора, и плохо дело, если оратор победит в вас педагога и ученого, или наоборот.
Читаешь четверть, полчаса и вот замечаешь, что студенты начинают поглядывать на потолок, на Петра Игнатьевича, один полезет за платком, другой сядет поудобнее, третий улыбнется своим мыслям… Это значит, что внимание утомлено. Нужно принять меры. Пользуясь первым удобным случаем, я говорю какой-нибудь каламбур. Все полтораста лиц широко улыбаются, глаза весело блестят, слышится ненадолго гул моря… Я тоже смеюсь. Внимание освежилось, и я могу продолжать.
Никакой спорт, никакие развлечения и игры никогда не доставляли мне такого наслаждения, как чтение лекций. Только на лекции я мог весь отдаваться страсти и понимал, что вдохновение не выдумка поэтов, а существует на самом деле. И я думаю, Геркулес после самого пикантного из своих подвигов не чувствовал такого сладостного изнеможения, какое переживал я всякий раз после лекций».
Боже мой, какая же это правда! Как это можно написать буквами на бумаге? Откуда это может быть известно, еще раз повторю, человеку, который никогда не преподавал?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Там, кстати, есть еще один невероятно меня тронувший момент. Это то, что он читает лекции стоя. Каждый нормальный преподаватель знает, что в тот момент, когда ты сел, ты потерял аудиторию. У меня, например, был тяжелый в жизни период. Я думаю, что сейчас просто этот фрагмент, который бесконечно трогает душу университетского преподавателя. У меня был момент, когда я читала три лекции подряд. И к концу третьей лекции я поняла, что я больше не могу стоять. При этом какие-то злые люди мне их поставили на вечер, когда я уже вообще должна была бы спать. И я помню вот это ощущение, которое тоже прекрасно фиксирует Чехов, что устал, сел, а нет, нельзя – встал.
Е. ШУЛЬМАН: Надо вставать.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Надо вставать.
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, во время лекций ничего не болит. И спать не хочется, вообще ничего не хочется.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но все равно ты устаешь.
Е. ШУЛЬМАН: Да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: То есть когда ты потом слезаешь с этой табуреточки, в этот момент ты понимаешь, что уже надо полежать. Мне кажется, что Чехов… Слушайте, что значит он ничего не преподавал? Он учился. И у его героя есть вполне конкретный прототип – это преподаватель медицинского факультета МГУ по фамилии Бабухин, который уже был болен, который умер в 64 года, примерно через полтора года после публикации этого рассказа. И Чехов с него срисовывал.
У меня сложные отношения с писателем Чеховым – простите за переход в персональную плоскость, – потому что для меня он слишком жесток. Бродский говорил про одного не очень, как мне кажется, значимого русского писателя своего поколения: «Это не написано, а бритвой вырезано». И мне кажется, что Чехов – это не написано, а бритвой вырезано. То есть он, я абсолютно в этом уверена, наблюдал за своим уже тяжело больным преподавателем и с него срисовывал. И вот эта его удивительная способность перевоплощаться без любви. Он же не любит своего героя. Николай Степанович не согрет его теплом и любовью. Но при этом он абсолютно живой.
Моя главная проблема с Чеховым – это то, что он своих героев в лучшем случае жалеет, а он никогда их не любит. Даже вот мы уже вспомнили из тех же самых «Хмурых людей» рассказ «Припадок», который в моем персональном рейтинге чеховских рассказов стоит на одном из первых мест. Рассказ про молодого человека, который впадает в припадок буквально душевной боли. На почве неудачного похода в бордель с ним случается приступ душевной боли.
Е. ШУЛЬМАН: Того, что тогда называли неврастенией.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. Сейчас даже не знаю, как бы мы это назвали, тревожная депрессия или еще как-нибудь.
Е. ШУЛЬМАН: Страховое состояние.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. У него не страх, у него душа болит.
Е. ШУЛЬМАН: Это острый такой депрессивный припадок.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но я, читая этот рассказ, понимаю, что, будь я на месте автора, я бы этого героя взяла на ручки, пожалела и окружила каким-то теплом и любовью. Чехов этого не делает. И как раз это такой очень медицинский взгляд. Поэтому то, что он так виртуозно передает это ощущение, нам с вами знакомое изнутри, так это просто потому, что у него глаз рисовальщика. Вот его старший брат был невероятно одаренным рисовальщиком. Вот Чехов, он смотрит и срисовывает с того, что он знает. И главный, собственно, герой, именно тот самый Бабухин, с которого писали Николая Степановича, он сам себя узнал. Он сказал: «Да, конечно, это я».
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, все литераторы таковы.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В разной степени.
Е. ШУЛЬМАН: У Набокова есть фраза про одного проходного персонажа: «Писатель со слишком добрыми для литературы глазами». Вы знаете, а у Толстого тоже был старший брат Николай, который умер, и чья смерть в жутчайших подробностях описана в «Анне Карениной». Льва Николаевича вообще оттаскивали от всех больных и умирающих, потому что он смотрел на них слишком внимательно. Это талант. На том уровне, на котором существует эта литература, теплое дыхание человеческого сочувствия почти не доходит дотуда.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не знаю. Мне кажется, что Набоков ваш любимый во всех своих героев, даже в самых ужасных, типа Гумберта Гумберта, кладет частичку себя. Он что-то из себя вынимает и туда кладет. Я вот совсем недавно перечитала «Подвиг», который я не перечитывала с самой ранней юности, и я была абсолютно поражена, как там описывается детское горе. Он рыдал, заедая это черникой. И когда ты понимаешь, что Мартын переживает какую-то тяжелую детскую обиду, заедая ее черникой, это нельзя описать, если ты туда не положил себя. Чехов не кладет себя в своих героев.
Е. ШУЛЬМАН: Почему? Может быть, Николай Степанович – это он, который решил идти по медицинской стезе, это он, который состарился и кому предстоит умереть. Вообще, медицинский аспект в этом тексте и в чеховских текстах важный. Чехов в значительной степени мастер описания пограничных состояний. В «Скучной истории» потрясающе описывается паническая атака. Герой переживает паничку прям вот такую по учебнику, и одновременно это мистическая сцена, в которой разные люди на расстоянии передают эту панику друг другу. Кстати говоря, я обратила внимание на этот момент, когда у Лизы случается истерика, и тоже он там что-то начинает ей какой-то рецепт выписывать, а потом думает: «Не буду ей ничего выписывать».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Само пройдет.
Е. ШУЛЬМАН: Само пройдет. Врач он тот еще. Я думаю, что именно этот момент, когда он к ней заходит и она, свесив ноги, сидит на кровати и стонет, это в «Бледном пламени» в стихотворной части у Набокова автор, поэт, и его дочь, которая потом утопится, вот там этот момент имеется в виду. Сейчас не буду уходить в подробности. Может быть, набоковедам это известно. Может быть, я расскажу им об этом, когда руки дойдут до этого. Но зная, как устроен ум Владимира Владимировича Набокова, он любил такие штуки, отсылки, которые не видны никому, кроме него самого и кого-то, кто прочитает это через 150 лет.
Так вот, в чеховской прозе довольно много безумных, как в «Черном монахе», например, или душевнобольных в разной степени, как в упомянутом вами рассказе «Припадок». В этом смысле интересно, что за болезнь у Николая Степановича. Он говорит, что он сам себя диагностировал, ему осталось жить полгода. Он худеет и слабеет. У современного читателя тут возникает мысль о чем-то онкологическом. Но поскольку упоминаются отеки по утрам, я думаю, что имеется в виду сердечная недостаточность. То есть он сам о себе думает, что у него слабое сердце и что скоро он умрет вот именно от этого. Его состояние, вот такая ангедония… Ангедони́я, ангедо́ния, как правильно?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я думаю, что ангедони́я.
Е. ШУЛЬМАН: У вас, греков, как принято? Как сказал бы Гомер?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он сказал бы гекзаметром. Ангедония не лезет в гекзаметр.
Е. ШУЛЬМАН: Так вот, его отвращение к бытию, его неожиданный взгляд на близких людей, в котором, в этом взгляде, он видит какие-то карикатуры, как будто осколок зеркала из «Снежной королевы» попал ему в глаз, это, конечно, депрессивная история, судя по всему. То есть у него, видимо, какая-то размазанная депрессия, в которой ему ничего не мило. При этом, опять же, вот вслед за тем пассажем, который я вам прочитала, по поводу того, как дивно, прекрасно читать лекции, как это вдохновляет и как, опять же, Геркулес, отдыхающий после своих сорока девственниц, не чувствует себя так прекрасно, как мы себя чувствуем, когда заканчиваем читать…
Коллега Казанцева, кстати, называет это lecturer’s high («приход лектора») по аналогии с runner’s high («приход бегуна»). После больших физических нагрузок мозг тебе выдает экстренную дозу дофамина, и ты вот чувствуешь вот это высокое наслаждение. Действительно, с лекторами это бывает. Дорогие слушатели, идите все в преподаватели. Ваша жизнь будет наполнена наслаждениями, которые может описать только гениальный писатель, а все остальные могут только прочувствовать.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Завидовать.
Е. ШУЛЬМАН: Вот именно. Либо прочувствовать, либо позавидовать. Так вот, вот в этой сцене так называемой воробьиной ночи (воробьиная ночь – это темная ночь со всполохами, с бесшумными молниями), когда ему становится плохо, опять же, у него классическая паническая атака, он думает, что он сейчас умрет, при этом он понимает, что у него нет никаких определенных симптомов, он испытывает животный страх, и он пишет: «Непонятно, мне так страшно, потому что я хочу жить или потому что мне предстоит новая еще неизведанная боль». Одновременно случается истерика у его дочери Лизы. Одновременно приходит, вдруг является ночью эта самая Катя.
Катя, кстати, интересный в этом отношении персонаж. Она появляется из ниоткуда. Вот она появляется этой воробьиной ночью. Она является на пороге его номера гостиничного в Харькове. Не очень понятно, как она там оказалась. Можно сказать, что Катя вот эта вот, одетая в черное, это его проводник в мир мертвых, психопомп такой, как в «Смерти Ивана Ильича» мужик Герасим, который ухаживает за героем и который его как бы учит, как умирать. Вот у него эта Катя, мятущаяся душа, она все время появляется в какие-то моменты, когда он близок к смерти.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, что Катя – это скорее воплощение его душевного распада. Она, конечно, немножко трансцендентный персонаж. Но мне кажется, что она не то чтобы то существо, которое приходит, чтобы отвести его на тот свет.
Е. ШУЛЬМАН: Это манифестация его душевной болезни?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это манифестация. Он не душевно болен.
Е. ШУЛЬМАН: Нет, он не душевно болен. Его личность распадается.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, он переживает распад личности. В этом смысле вы очень, как мне кажется, удачно вспомнили «Черного монаха», где тоже описывается этот распад личности. Но там есть у героя выбор, что ты будешь делать: принимать таблеточки и становиться овощем или переживать душевный распад, но предположительно оставаться собой. Тут у героя нет такой опции. У него это медицински запрограммировано. Он переживает распад личности.
И вот эта Катя, он про нее пишет хорошо. Но если мы отвлечемся на минуточку от его взгляда на нее, что мы хорошего можем сказать про Катю? Она абсолютно бездарная.
Е. ШУЛЬМАН: Она сама это признает. Опять же, они все рефлексирующие ребята весьма.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно.
Е. ШУЛЬМАН: И он понимает о себе, что закат его жизни омрачен мыслями, как он пишет, достойными раба и варвара, что его презрение к окружающим ни на чем не основано, что он стал невеликодушен, мелочен, эгоистичен и преисполнен нежной жалости к самому себе. Он действительно все это видит, и при этом он не может не смотреть на мир и на своих самых близких, родных людей через этот осколок стекла дьявола.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Катя правда бессмысленное существо. Она лежит на диване, пестует свои страдания, обидки, в которых нет ничьей вины, кроме ее собственной.
Е. ШУЛЬМАН: Ей действительно какой-то мужик паршивый попался.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ей попался паршивый мужик, в которого она инвестировала. Катя ведь еще богатая, на самом деле.
Е. ШУЛЬМАН: Да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она инвестировала в идиотский проект – в мужика, который, очевидно, слился, бросил ее с ребенком. То есть она женщина во многих отношениях недостойная.
Е. ШУЛЬМАН: Несчастная, неудачливая. Чего сразу недостойная-то? Она была молода и романтична. Опять же, Николай Степанович мог бы приглядывать за ней получше. Она убежала со всеми своими деньгами куда-то на Волгу играть в труппе. Он этого совершенно не заметил. Для него это стало так же неожиданно, как неожиданна для него телеграмма его жены, сообщающая, что его дочь Лиза обвенчалась с этим своим Гнеккером, с этим женихом. Я думаю, что фамилия под пушкинскую биографию слегка стилизована. Это вот такое сниженное повторение того же сюжета: сомнительный иностранец, который похищает любимую женщину героя, а герой ничего не может с этим сделать.
Так вот, для него это каждый раз как бы сюрприз. Если раньше он мог сказать: «Я был так занят своей наукой, своей работой, что я что-то проглядел, чем там моя семья занята»… А жена Варя не поднялась до нужного уровня, не справилась, не вывезла.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Кстати, у него все женщины не поднимаются до нужного уровня.
Е. ШУЛЬМАН: Это да. Он женщин вообще презирает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, он женщин презирает, он мизогин. И, кажется, тут мы тоже сталкиваемся с некоторыми особенностями восприятия Антона Павловича Чехова, который ко всем своим женщинам относился плохо.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда. Он не уважал их.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он их не уважал. Он никогда ни в ком, даже в Книппер-Чеховой, на которой он женился…
Е. ШУЛЬМАН: В чуть большей степени он к ней как к актрисе относился с некоторым уважением.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но все равно никого из них он не возвышал до своего уровня.
Е. ШУЛЬМАН: Ну да. Мы вот говорили об этой дисфункциональной, но многоталантливой семье Чеховых. Единственный второй адекватный, взрослый, ответственный человек в этой семье была его сестра Марь Пална.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Самая младшенькая.
Е. ШУЛЬМАН: Да, они вдвоем держали вот это вот все расползающееся семейство и все растущее хозяйство. Между прочим, он не дал ей выйти замуж. Раз за разом, когда у нее были романы с разными людьми, от Левитана до, между прочим, Бунина, который буквально сватался к ней (вот женился бы он на Марь Палне, у нее вся жизнь, может, по-другому бы пошла), каждый раз появлялся старший брат и что-то такое делал, и этот брак, эта свадьба расстраивалась, как это называется. Но она была его помощницей, соратницей. И настоящей его наследницей была именно Марь Пална.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Похоже, что никого, кроме нее, он не был способен воспринимать как ровню.
Е. ШУЛЬМАН: Как серьезного человека, как себе ровню, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Поэтому Катя, она, конечно, в этом смысле довольно репрезентативна. С точки зрения главного героя, она падшая женщина, come on, давайте скажем это всерьез.
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, он это говорит. Он говорит, что так могут смотреть только женщины, потому что женщина современная так же слезлива и груба душой, как в Средневековье. Вот, типа, современный мужчина развит, современная женщина не развита. Но, правда, надо отдать ему должное, вывод он из этого делает следующий. Не то что у нее там череп недостаточно велик. А вывод такой: «Правы, наверное, те, которые советуют ей воспитываться, как мужчине». То есть он, собственно, ратует за равное образование для девочек и мальчиков, что мы поддерживаем и одобряем.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я подозреваю, что имеет он в виду что-то совершенно другое, а именно то, что женственность, женская природа не ценна, и нужно это просто все выжечь каленым железом, чтобы они были такие же, то есть без принятия того, что, вообще-то, люди не обязаны быть одинаковыми.
Словом, я бы хотела акцентировать внимание и ваше, и наших слушателей на том, что герой этого произведения… Во-первых, еще, конечно, фантастика – Чехов не дожил до его возраста. Чехов умер почти на 20 лет моложе, чем герой, которого он описывает. И это вообще очень интересно. С одной стороны, мы понимаем, что в 28-29 лет человек 62-х тебе кажется очень старым и, в принципе, уже помирает, так и пора бы. А с другой стороны, это, конечно, невероятное вот это влезание в шкуру человека, которым ты никогда не был.
Е. ШУЛЬМАН: И не будешь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, как мы знаем, не будешь. То есть это не только про лектора, это еще и про возраст.
Е. ШУЛЬМАН: Вот что такое гений, дорогие слушатели. Это действительно постижение жизни неэмпирическим путем, не на основании собственных опытов. Да, можно наблюдать своего преподавателя, можно наблюдать своего умирающего брата, можно наблюдать других актрис, которые, наверное, похожи на Катю. Театральная тема в «Скучной истории» интересная.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Все актрисы, кстати, с которыми он переживал в тот момент бурный роман, ужасно обиделись. Потому что, во-первых, каждая из них усмотрела в этом злобную карикатуру на себя.
Е. ШУЛЬМАН: Действительно, кто не рожал вне брака ребенков разных…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Во-вторых, они поняли, что Антон Павлович как-то не очень уважает актерскую профессию.
Е. ШУЛЬМАН: То есть они решили, что то, что Николай Степанович говорит о театре, это позиция самого автора. Ну, понятно… Видеть свое.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Возможно, не так.
Е. ШУЛЬМАН: Нет, я совершенно с этим не согласна. Как раз именно в этом он очень искусно отстраивается от своего нарратора, потому что вообще все мнения рассказчика по гуманитарным вопросам дилетантские, ограниченные и недалекие, и о театре, и о литературе. При всем остроумии этого пассажа о кустарных изделиях, понятно, что Чехов сам вряд ли так думал в этот момент о современной ему русской литературе, коей он не мог не осознавать себя частью.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И опять же, Николай Степанович и в этом рефлексивен. Он знает, что в его жизни была только одна страсть – это его наука, его преподавание. И мне кажется, что еще одна важнейшая вещь, которую нельзя не проговорить в финале, это то, что когда умирает сердцевина тебя, как дерева, ты понимаешь, что все остальное… Он облажался во всем. Он плохой отец, он никчемный муж, он скверный воспитатель для Кати, у него нет друзей.
Е. ШУЛЬМАН: Да, у него нет друзей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он всю свою жизнь, все сложил в одну корзину, а именно в корзину науки и преподавания, и когда это распадается, у него ничего не остается.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: То есть это невероятной силы трагедия, которая состоит именно вот в этом: человек одновременно переживает распад изнутри и рефлексивно фиксирует его снаружи, и человек понимает, что вся его жизнь буквально прожита не то чтобы напрасно…
Е. ШУЛЬМАН: Нет, он так не считает. Он не отрекается от своей веры.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Безусловно, нет. Но он понимает, что вот она распалась, а кроме нее ничего нет.
Е. ШУЛЬМАН: Все остальное он как бы проглядел.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, все остальное он проглядел.
Е. ШУЛЬМАН: У него действительно нет семейной жизни, у него нет общественных интересов, он человек равнодушный. Почему, собственно, этот пассаж про суд я вам тут прочитала. Он не только равнодушен к своим близким, он равнодушен к своей стране и к обществу, частью которого он является. Вот действительно, кроме науки его ничего не волнует. Он, опять же, напрямую об этом пишет. И это действительно нельзя читать без волнения. «Как 20-30 лет назад, так и теперь, перед смертию, меня интересует одна только наука. Испуская последний вздох, я все-таки буду верить, что наука – самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека, что она всегда была и будет высшим проявлением любви и что только ею одною человек победит природу и себя».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет бы про дочь подумал.
Е. ШУЛЬМАН: Дочери могут быть у кого угодно, а вот наукой заниматься могут не все. Так что тут мы поддержим нашего несовершенного и действительно местами довольно малосимпатичного повествователя и еще раз восхитимся гением того, кто написал «Скучную историю».
Выпуски программы «Закладка», как известно, появляются раз в месяц. Если вы хотите смотреть их раньше всех, иметь первоочередной к ним доступ, то вы можете подписаться на Патреон «Эха». И тогда у вас будет ссылка, которая позволит вам слушать и смотреть, смотреть и слушать наши выпуски еще до того, как они появятся в открытом доступе. Тем самым вы не только удовлетворите свое нестерпимое любопытство относительно того, что в этот раз мы будем обсуждать и как именно, но и поможете продолжению существования нашего душеполезного просветительского литературно-образовательного проекта.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На этом мы заканчиваем разговор про Антона Павловича Чехова. Думаю я, что еще мы вернемся к этому автору в каких-то наших последующих дозволенных речах. Неудобство его состоит только в том, что тексты короткие, про один рассказ долго разговаривать немного затруднительно.
Е. ШУЛЬМАН: Неудобство в том, что тексты короткие, а обсуждать невозможно остановиться.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И это тоже некоторая проблема. Но на этом на сегодня мы закончим разговор про Антона Павловича Чехова. И я бы хотела в нашей рубрике «Колофон», в которой, я напоминаю, мы рекомендуем книги, которые по некоторой сложной, а иногда не очень сложной цепочке ассоциаций рифмуются у нас с тем, о чем мы говорили, словом, в этой замечательной, полезнейшей рубрике «Колофон» я хотела бы порекомендовать книгу, которую мы с Екатериной Михайловной дружно считаем очень похожей и уместной. Это книга американского писателя Джона Уильямса, которая называется «Стоунер».
Если совсем коротко, то рифма состоит в том, что это история о человеке, который так любил науку, что буквально продолбал всю свою остальную жизнь. Но если Николай Степанович у Чехова любит научную медицину, то Стоунер любит литературу. Он влюбляется в литературу. Один из самых сильных пассажей и в этом романе, и вообще в мировой словесности – это момент, когда он осознает, что он влюбился. Он простой деревенский мальчик. Мы понимаем, что ничто его в жизни не готовило к любви к филологии. И вдруг в нем просыпается, распаковывается это чувство. Он понимает, что он никогда не уйдет из университета, он никогда не перестанет этим заниматься.
Но и дальнейшая его жизнь – это череда потерь, которую он, в общем, даже не фиксирует. Он теряет друзей, он теряет жену, он теряет дочь, он теряет любовницу.
Е. ШУЛЬМАН: Спойлеры, спойлеры.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, что там примерно все понятно со второго абзаца. Вот как он полюбил филологию, становится понятно, что это та любовь, которая победит все остальные. И, на мой взгляд, то есть в этом я абсолютно уверена, что Уильямс, конечно, читал Чехова и совершенно очевидно им вдохновлялся, если на него не ориентировался напрямую. Так что если вам не хватило текста об ученом, который потерял все от любви к своей науке, то обратите внимание на этот замечательный роман. Поскольку роман и правда абсолютно великий…
Е. ШУЛЬМАН: Это выдающаяся книга.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Может быть, мы оставим за собой право когда-нибудь поговорить о нем в больших подробностях.
Е. ШУЛЬМАН: Мой муж сказал, что этот роман должен иметь подзаголовок «Сдача и гибель американского интеллигента», по аналогии с известной биографией Олеши. И это действительно правда. Это совершенно выдающаяся книга.
Я недавно, чтобы вы поняли, до какой степени я к этому роману отношусь хорошо, прицепилась к человеку, который летел со мной в самолете, сидел рядом и читал эту книгу. Я, правда, дождалась, пока мы уже стали выходить на посадке, и сказала ему, что вот правильно, читайте, до конца дочитывайте. Кстати, это была очень-очень милая сцена, потому что я порадовалась, какие прекрасные молодые люди летают самолетами «Люфтганзы» вместе со мной. Он сказал, что его подружка начала читать эту книгу, потом соскучилась и оставила на тумбочке, а он забрал. Я не стала ему говорить, что его подружка ничего не соображает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Чтобы он подумал о том, нужна ли ему такая подружка.
Е. ШУЛЬМАН: Такая подружка, да. А потом, когда мы уже пошли выходить из самолета, другая девушка, которая сидела на другом ряду, сказала: «Проходя мимо, я услышала, что вы тут говорите про Уильямса. Вы сказали, что это его единственный роман. Это его не единственный роман. У него есть еще роман “Август”. Он не такой, как “Стоунер”, но тоже хороший».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Знаете, он очень на него похож. Он тоже очень хороший. Я все жду. Когда-нибудь у нас будет возможность и его привести в качестве «Колофона».
Е. ШУЛЬМАН: Будем ждать этого вдохновляющего момента. Через месяц мы надеемся встретиться с вами еще раз в очередном выпуске нашей программы «Закладка». И говорить мы будем о пьесе. То у нас все были прозаические тексты, длинные, короткие, разные, а тут у нас будет драма. У нас будет драма в стихах.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В пяти актах.
Е. ШУЛЬМАН: В пяти актах, как полагается. У нас будет героическая комедия такого парадоксального жанра – «Сирано де Бержерак» Эдмона Ростана. В чьем переводе? Мы поговорим об этом, когда придет соответствующий день. Пока вы можете найти тот перевод, который к вам лежит ближе, либо, для франкофонов, попытаться прочесть эту пьесу в ее французском оригинале. Готовьтесь к следующему выпуску. А мы надеемся на новую встречу с вами. Спасибо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Всего доброго.
Книги, упомянутые в выпуске:
«Черный монах», «Припадок», Антон Чехов
«Жизнь Антона Чехова», Дональд Рейфилд
«Смерть Ивана Ильича», «Война и мир», Лев Толстой
«Подвиг», «Бледный огонь», Владимир Набоков
Рубрика «Колофон»:
«Стоунер», Джон Уильямс
В следующем выпуске:
«Сирано де Бержерак», Эдмон Ростан