Вы как, уже архаизируетесь?
Вынужденная миграция может выступать источником ре-архаизации общественных отношений. Люди, которые жили в Сирии или Украине до войн, могли быть эмансипированными профессионалами, ориентированными на личный успех и западные ценности. Я беседовал с дипломированными врачами, вынужденными бежать из Дамаска под угрозой смерти во времена Асада: далеко не всем из них удалось встроиться в общество, которое в итоге приняло их как беженцев.
По меньшей мере некоторые мигранты в новых странах оказываются в ситуации, когда их выживание в меньшей степени зависит от профессиональных навыков и прежних заслуг, и в большей — от участия в сетях поддержки, выстроенных их соотечественниками, в диаспоре. На место индивидуального успеха приходит коллективное выживание, новые или квазитрадиционные формы родства (kinship). В пределе именно миграция может стать источником десекуляризации и новой религиозности или даже консервации/возрождения элементов досовременных социальных структур.
Беглый анализ литературы по этому вопросу показывает, что он как будто изучен недостаточно (и это хорошее пространство для исследователей, оказавшихся в постглобальном мире, наполненном вынужденными мигрантами).
Пример, который мне известен относительно хорошо, поскольку я интересовался стигматизацией ислама в современном мире — это истории молодых мужчин-мигрантов, которые приезжают в Россию на заработки из довольно секулярных стран Центральной Азии, сталкиваются с ксенофобией и дискриминацией, и становятся практикующими мусульманами именно в российских городах. Москва — один из крупнейших центров принятия ислама — он дает мигрантам идентичность, общность и поддержку.
Вероятно, в наиболее уязвимом положении находятся матери-мигрантки, лишенные доступа к инфраструктуре эмансипации вроде детских садов, возможно существовавшей в их стране, и вынужденные принимать более патриархальные модели поведения.
Сангми Ли исследует ценности хмонгов — народа из горных районов Юго-Восточной Азии — сравнивая их представления о допустимом с представлениями хмонгской диаспоры в США. Многие хмонги в эмиграции придерживаются тех же правил, которые существовали у них дома, иногда даже в более утрированной форме: патриархальная власть старейшин, клановая солидарность, экзогамия как практика браков за пределами клана (Diasporic kinship hegemonies and transnational continuities in the Hmong diaspora, 2020).
Механикой воссоздания мигрантами архаических правил (из-за уязвимости каждого конкретного мигранта и выбора коллективных форм адаптации и защиты) можно объяснять последние заявления члена ПАСЕ Руслана Кутаева, можно присмотреться к тому, как страны Европы не способны интегрировать мигрантов, изобретающих себе коллективные параллельные идентичности («я всю жизнь живу в Бонне, но Эрдоган — великий лидер» от таксиста в Германии).
Можно заметить, как молодые мужчины-мигранты в России ходят группами, опасаясь полиции и других представителей власти и оставаясь беззащитными перед этим государством поодиночке, без свидетелей. Можно вспомнить, как одна из первых волн массовой миграции в современном мире — русских после Гражданской войны — привела наших соотечественников к самоэкзотизации, массовому появлению «казачьего костюма» в Париже, балалаек и меховых шапок (так принимающее общество готово было воспринимать русских).
Ну и подумать о нашей собственной судьбе. Вы как, уже архаизируетесь? В контексте этого вопроса тезис о том, что «россияне не создали диаспору» и не «помогают друг другу» звучит несколько иначе.