Кирилл Мартынов

Одного Таланкина оказалось достаточно, чтобы всем стало немного стыдновато за то, что происходит в российской школе и государстве в целом…

После 2022 года общество вернулось к своему естественному состоянию. К выученным за десятилетия урокам: не говори, что знаешь, и что думаешь, притворяйся, надень маску, и тогда выживешь. Это хорошо выдрессированное общество, которое было уверено, что раз наша социальная эволюция привела к тому, что именно мы выжили в советские годы, то выживем, вооружившись прежним опытом, и теперь…

Европейцы «находятся в ярости» из-за последствий войны для своей экономики и снятия части ограничений для торговли российской нефтью. Но это тихая, неловкая ярость (возможно, Рубио тоже в ярости в связи с ботинком, но никому не рассказывает). Публично по-прежнему надо хвалить Трампа, дарить ему подарки и заискивать…

Это зеркальное отражение событий в нормальных редакциях, где никого убеждать выступать против войны не нужно было, но вопрос стоял остро: сесть в тюрьму, не говорить все, что думаешь, или уехать. Удивительно узнать, что был такой специальный Костылев, который был нашим антиподом…

Или вот диктатор, который в своей жизни ни разу не написал ни одного сообщения в мессенджере, запрещает интернет другим. А люди, которые не читают книг, запрещают другим читать книги (потому что там геи и наркотики)…

Не ясно, как бомбы и даже беспрецедентная ликвидация Хаменеи помогут протестующим в Иране до тех пор, пока у исламской республики есть действующий аппарат принуждения, то есть до военной оккупации страны, на которую Трамп вряд ли пойдет. Под бомбами обычно становишься патриотом, а протестовать под лозунгом “бросайте на нас больше бомб” не получится…

Если есть что-то глубинное в России, так это как раз недоверие, а противостоять ему в Кремле могут только деньгами и дубинкой. Незавидная судьба мессенджера Max, который просто никому не нужен и которым не пользуются даже его разработчики, входит сегодня в экзистенциальное противоречие с маниловщиной и ноздревщиной Кремля, в котором очевидно считают, что народ их как раз любит и готов делать все, что ему скажут…

Эти родственники выглядели и говорили, как мои собственные родственники, живущие в Кемерово. Только в основном на украинском. И легко можно было представить, что в плену кто-то из большой семьи, а это говорит на сцене со слезами на глазах сестра моей бабушки…

За эти годы развернулась вдруг дискуссия о том, уж не является ли наш кратчайший призыв «Нет войне» слишком соглашательским, будто бы недостаточно различающим агрессора и жертву. И не надо ли его заменить на нечто более воинственное. Но когда мы говорим «нет войне», то призываем остановить агрессора. Это всегда слоган в поддержку жертвы. И я верю, что у украинцев и россиян есть по-настоящему общие интересы…

Кажется, что пространства для компромисса тут нет, у меня экзистенциальная несовместимость с государством, которое ставит на людях такой эксперимент. Даже если война закончится, выживет кто-то один: или люди, которые не отдали этому государству свою память, или стопятидесятилетний Путин…

Задача антивоенного движения состоит в том, чтобы вырвать людей из собственности Путина – самым очевидным способом решать этот вопрос сейчас является создание условий для эмиграции. Поэтому мы должны помогать беженцам, включая дезертиров…

Важной опцией российского авторитаризма была возможность ездить в Европу, поучать Европу, возноситься над ней и всегда знать, что там в Брюсселе и остальных столицах все равно предложат «продолжать диалог». Кончился твой диалог, Петя…