Антивоенна ли Россия? Ответ Ходорковскому
Михаил Ходорковский на «Дожде» усомнился в способности российского общества — включая молодёжь и Москву — стать субъектом перемен после Путина. Данные 35 волн исследований ExtremeScan и «Хроник» дают другую картину: молодые остаются самой антивоенной группой (23% поддерживают СВО, 47% — нет), а тезис о «провоенной Москве» не подтверждается. Но дело не только в цифрах. Для остановки войны необходимо большинство, готовое к компромиссам; для демократической трансформации — активное меньшинство, способное действовать. Где искать этот человеческий ресурс перемен?
Михаил Ходорковский в недавней программе на «Дожде», посвящённой будущему России, поставил очень важный вопрос: насколько российское общество действительно антивоенное? И дал на него ответ, который заставил меня задуматься о самом смысле этого понятия.
Мне кажется важной сама постановка этого вопроса. Она заставляет выйти за пределы привычного спора о процентах поддержки войны и спросить гораздо более серьёзно: какое общество останется после войны и Путина и на что оно будет способно? Именно в этом я вижу главный смысл аргумента Михаила Ходорковского — даже там, где наши данные приводят меня к другому выводу.
Я поняла, что ответ зависит прежде всего от того, что именно мы называем антивоенностью — и для решения какой задачи нам она нужна.
Сегодня перед нами стоят две разные задачи.
Первая — остановить войну.
Вторая — понять, в каком состоянии российское общество выйдет из войны и способно ли оно стать субъектом реформации России после неё.
Вторая задача сложнее первой. Думать о ней необходимо уже сейчас, но решать её в полной мере можно будет только после прекращения войны.
И мне кажется принципиально важным не смешивать требования, которые мы предъявляем к обществу для решения этих двух задач.
Антивоенность сегодня: что необходимо для остановки войны
Если считать антивоенным только человека, который признаёт преступность начала войны, требует возвращения к границам 1991 года, согласен с репарациями и определённым представлением об ответственности России и российского общества, мы получим довольно небольшую группу.
Но таким образом мы измеряем не готовность прекратить войну.
Мы измеряем степень принятия определённой моральной и политической оценки войны.
Это важнейший вопрос, но другой.
Когда сегодня россиянина спрашивают о границах 1991 года, репарациях или ответственности российского народа, его переводят из регистра практического выбора в регистр идентичности, поражения, вины, идеологии и ресентимента.
Он отвечает уже не на вопрос: «Готов ли я прекратить войну?» Он отвечает на вопрос: «Готов ли я признать поражение своей страны, её вину и ошибочность того, что четыре года считал правильным?»
И эти ответы нельзя считать эквивалентными.
Человек может не стремиться к возвращению границ 1991 года и не хотеть воевать ещё три года. Может быть против репараций и категорически не хотеть новой мобилизации. Может продолжать отвечать «поддерживаю СВО» и хотеть немедленного прекращения огня.
Поэтому в ExtremeScan мы идём другим путём. Наш принцип — политический и социальный реализм в интерпретации исследований. Для нас вопрос сегодня состоит не в том, сколько россиян соответствуют нормативному определению «правильного антивоенного человека».
Нас интересует, существует ли в российском обществе большинство, готовое принять реалистичный компромисс ради прекращения войны.
И здесь чрезвычайно важна сама постановка вопросов. Недостаточно спросить: «Вы за мир или за продолжение войны?» Это слишком лёгкий выбор. Большинство людей предпочтёт мир, если он ничего не стоит.
Мы пытаемся моделировать не желание мира, а возможный договор о прекращении войны.
В одном из наших сценариев, которые мы предлагаем респондентам для оценки, Россия сохраняет контроль над территориями, которые контролирует сейчас; линия соприкосновения становится линией прекращения огня; Украина получает гарантии безопасности США и отказывается от вступления в НАТО; западные страны финансируют восстановление Украины; санкции против России постепенно снимаются.
Это уже набор взаимных компромиссов. В нём есть условия, которые не нравятся каждой из сторон. Поэтому мы спрашиваем в двух градациях: согласились бы легко или с трудом.
68% россиян в марте 2026 года были готовы принять такой договор.
И для меня эта цифра значительно содержательнее абстрактного ответа «я за переговоры». Это уже не желание бесплатного мира. Это готовность отказаться от части заявленных целей войны и принять взаимные уступки ради её прекращения.
Даже если мы были не точны в формулировках или они могут измениться в ходе реального переговорного процесса, размер поддержки не оставляет сомнений — россияне хотели бы мира прямо сейчас.
Здесь мы видим очень важный процесс: отношение к прошлому и согласие на будущее расходятся. Человек может продолжать оправдывать начало войны, но больше не хотеть её продолжения, потому что приходится платить слишком большую цену.
Для остановки войны этого достаточно. Но для будущего России — нет.
Антивоенность завтра: с каким обществом Россия выйдет из войны
И вот здесь я возвращаюсь к вопросу, который поставил Михаил Ходорковский.
Допустим, война остановлена. Можно ли рассчитывать, что после ухода Путина достаточно убрать репрессии, открыть СМИ, провести свободные выборы — и под ними обнаружится готовое демократическое, либеральное и антивоенное большинство?
Нет. Я тоже считаю такое представление слишком оптимистичным.
Прекращение войны само по себе не означает автоматической демократизации России.
Но именно поэтому особенно важно понимать, с каким обществом мы действительно имеем дело сегодня.
И вот здесь возникает наше главное расхождение с Михаилом Ходорковским — не столько в постановке вопроса, сколько в эмпирической картине российского общества.
«Провоенная» молодёжь
Ходорковский говорит о воспроизводстве провоенных установок. Его аргумент понятен: путинская пропаганда воздействовала не только на старшее поколение. Если, по данным, на которые он опирается, половина молодых поддерживает войну, значит проблема переживёт Путина. Молодёжь сама по себе не станет источником демократической трансформации.
Если исходная посылка верна, это действительно серьёзный аргумент. Более того, он радикально меняет оценку постпутинских перспектив России.
Именно поэтому мне кажется особенно важным проверить эту исходную посылку.
Наши данные дают совсем другой результат. И речь идёт не об одной волне. За время войны ExtremeScan и «Хроники» провели 35 волн исследований. На протяжении всех волн мы видим противоположную картину.
В последней волне в июле 2026 года среди населения в целом СВО поддерживают 47%, не поддерживают 35%. Среди молодых (18–29 лет) соотношение обратное: 23% поддерживают, 47% не поддерживают.
Но я снова не хочу определять мировоззрение людей одним вопросом.
Посмотрим на систему установок. Если успешное продолжение СВО потребует новой мобилизации, среди всего населения её выбирают 21%, немедленную остановку войны — 56%. Среди молодых: 8% — мобилизацию, 73% — прекращение войны.
Если выбирать между дополнительными расходами на вооружённые силы и социальными расходами, по населению соотношение 29% против 51%. Среди молодых: 19% против 67%.
59% населения говорят, что война плохо повлияла на их жизнь. Среди молодых — 69%.
СВО считают «общим делом» 37% россиян. Среди молодых — 25%.
А 64% молодых скорее воспринимают войну как дело государства и армии или как событие, в которое людей втянули политическим решением.
Это не означает, что перед нами поколение готовых демократов. Но совершенно точно такой портрет поколения не соответствует популярному мифу о том, что молодёжь впитала войну сильнее остального российского общества.
С точностью до наоборот.
Откуда тогда берётся «50% провоенной молодёжи»?
Здесь у нас есть серьёзное расхождение с данными и интерпретациями Левада-центра, на которые, судя по последующим объяснениям, ссылался Ходорковский.
И поскольку от ответа на этот вопрос зависит гораздо больше, чем спор между двумя исследовательскими командами, это расхождение, мне кажется, требует отдельного методологического разбора.
Левада-центр проводит исследования методом личного интервью по месту жительства. Такой метод имеет очевидную проблему применительно к молодёжи: интервьюер должен застать молодого человека дома в доступное для проведения интервью время. Наиболее активная, работающая, мобильная часть молодёжи имеет меньшую вероятность оказаться дома.
Получается, что даже при правильных возрастных весах молодёжь, которую удаётся застать дома и которая соглашается впустить интервьюера, не совпадает с молодёжью того же пола и возраста, которую достигают звонки по случайно сгенерированным телефонным номерам.
Показателен пример ВЦИОМ. Весной 2026 года, на фоне заметного снижения рейтингов Путина в телефонных опросах, ВЦИОМ изменил методику: к телефонным интервью добавил 50% поквартирных. После этого дальнейшее падение рейтинга остановилось. Нельзя утверждать, что именно это было целью изменения методики, но этот пример хорошо показывает, как смена способа опроса может влиять на динамику данных.
Есть и вторая проблема — чувствительность военных тем.
Личное интервью о войне, лицом к лицу с незнакомым человеком, который пришёл к тебе домой, потенциально сильнее включает социальную желательность ответа, чем телефонный опрос.
Я не утверждаю, что именно эти два фактора полностью объясняют расхождение. Но когда разные методы создают настолько разные портреты одной социальной группы, нельзя просто взять одну цифру и сделать из неё вывод о мировоззрении целого поколения. Тем более когда множество других индикаторов показывает противоположное направление.
Мне кажется, это как раз тот случай, когда важнее не выбрать между двумя цифрами ту, которая кажется более правдоподобной, а попытаться понять природу расхождения.
Что мы вообще называем поддержкой войны?
Есть ещё очень существенная причина расхождения оценок Михаила Ходорковского с реальностью: интерпретация декларативных установок.
Пожалуй, важнее самих цифр вопрос о том, что стоит за декларативной поддержкой войны, будь она 47 или 75%.
Практически четыре с половиной года мы показывали, что ответ «поддерживаю СВО» объединяет очень разные позиции: от убеждённой поддержки войны до лояльности государству, поддержки армии, нежелания поражения России или принятия уже сложившейся реальности.
Поэтому мы всегда проверяли декларативную поддержку через другие вопросы: готовность продолжать войну ценой новых потерь, поддержать мобилизацию, лично участвовать или жертвовать деньги. И получали значительно более узкое ядро людей, для которых поддержка действительно означает готовность продолжать войну.
Человек может говорить «поддерживаю» и одновременно не предпринимать никаких действий по её реальной поддержке, он может хотеть немедленных переговоров и не быть готовым платить своим комфортом или жизнью за продолжение войны. Поэтому в рассуждении Ходорковского проблема не только в цифрах, но и в их интерпретации: декларативная поддержка войны фактически принимается за однозначную и устойчивую политическую позицию и даже некий «индекс демократичности».
Два эффекта войны в Москве
Ещё одна разочаровавшая Михаила Ходорковского группа — «провоенная Москва».
С Москвой возникает похожая проблема. В последнее время стало популярно представление, что Москва неожиданно превратилась чуть ли не в наиболее провоенный город России.
Мы этого не видим.
По нашим данным, Москва сегодня в основных показателях отношения к войне гораздо ближе ко всей России, чем предполагает этот образ. Различия проходят совсем по другим линиям — например, по уровню дохода.
В Москве особенно хорошо виден баланс двух противоположных эффектов войны.
С одной стороны, здесь выше концентрация людей, которые оказались экономически защищены от последствий войны или даже стали её бенефициарами. Рост государственных расходов, перераспределение доходов, новые возможности для части бизнеса долгое время смягчали для них цену происходящего.
С другой стороны, именно в Москве особенно велика доля тех социальных групп, которые традиционно отличаются более либеральными установками и большей политической субъектностью: людей с высшим образованием, студентов и учащейся молодёжи, профессионалов, занятых в современной городской экономике, людей с опытом гражданского и политического участия.
И для многих из них война не только противоречит их политическим и ценностным установкам, но и непосредственно разрушает привычную модель жизни: ограничивает мобильность и международные связи, мешает бизнесу и профессиональной карьере, ухудшает цифровую среду, возможности образования детей и, главное, возможность планировать будущее.
Поэтому на другой чаше московских весов находятся сразу два фактора: более либеральная и политически активная социальная среда и особенно высокая чувствительность этой среды к тем изменениям, которые принесла война.
Это видно и среди людей с высокими доходами в целом по России. Они по-прежнему лучше переживают экономические последствия войны, но это уже не делает их более готовыми её продолжать.
В этой группе поддержка и неподдержка СВО практически сравнялись — 40% и 39% против 47% и 35% по России в целом. Здесь выше готовность остановить военные действия и выше доля тех, кто говорит о негативном влиянии войны на свою жизнь.
И здесь мы фиксируем ещё один важный парадокс. Даже экономические бенефициары войны не обязательно являются сторонниками её военного продолжения. Выигрывать от сложившейся военной экономики — не то же самое, что хотеть новых территориальных приобретений, новой мобилизации или войны до победного конца.
Поэтому представление о «провоенной Москве» кажется мне слишком упрощённым. Москва скорее показывает наложение двух процессов: материальной адаптации к войне и либерально-модернизационного неприятия её последствий. Пока они частично уравновешивают друг друга.
Но за три года доля москвичей, сказавших, что война улучшила их жизнь, упала с 26% до 6%, и по мере того как последствия войны проникают всё глубже в повседневную жизнь, этот баланс начинает смещаться в сторону неприятия войны.
Поэтому и вывод о «провоенной молодёжи», воспитанной путинской пропагандой, и представление о «провоенной Москве» кажутся мне ложными. Наши данные не просто не подтверждают их — по большинству показателей они показывают обратную картину.
Что будет после войны? Достаточно ли потенциала этого общества для реформации России?
Здесь я уже вступаю на новое для меня политологическое поле, поэтому буду осторожна. Я более уверенно могу говорить о состоянии общества, чем о механизмах смены политических режимов и демократических транзитов.
И здесь я снова согласна с Михаилом Ходорковским в постановке самого вопроса.
Нельзя исходить из романтического предположения, что Россия в глубине души уже демократическая и антивоенная, что репрессии лишь накрыли её, и стоит убрать Путина, цензуру и силовой аппарат, как под ними обнаружится готовое демократическое большинство.
Такого большинства мы сегодня не видим.
Четыре с половиной года войны не могли пройти бесследно. Пропаганда работала. Общество адаптировалось к войне. Произошла нормализация насилия. Возникли группы, экономически связанные с войной. Усилились атомизация и страх. Миллионы людей встроили произошедшее в собственную картину мира и нашли способы его оправдать.
Поэтому вопрос не в том, существует ли сегодня в России готовое демократическое большинство. Его нет.
Вопрос в другом: какое количество убеждённых демократов вообще необходимо обществу для начала политической трансформации?
Насколько я понимаю политологическую литературу, ответа «51%» на этот вопрос не существует.
Исторический опыт политических переломов показывает, что активное меньшинство может иметь политическое значение, совершенно несоразмерное своей численности. Знаменитое исследование Эрики Ченовет о ненасильственных движениях породило правило 3,5% — не как магическую цифру, гарантирующую революцию, а как иллюстрацию того, насколько небольшая по отношению ко всему населению группа активных участников способна при определённых условиях изменить политическую ситуацию.
Для последующей демократической трансформации арифметика ещё сложнее.
Здесь важнее не столько количество людей с правильными ответами на вопросы анкеты, сколько наличие способности общества к самостоятельному коллективному действию.
Есть ли люди, способные объединяться без государства? Доверять друг другу? Создавать горизонтальные связи? Организовывать локальные сообщества, независимые медиа, профессиональные объединения, партии, наблюдение на выборах? Брать на себя ответственность за то, что государство не делает? А затем превращать эту способность в институты?
Перемирие, политический перелом и реформация требуют разных типов и разного количества участников
Для политического перелома требуется относительно небольшая, но достаточно многочисленная активная группа, способная нарушить нормальное функционирование авторитарной системы и вызвать переход лояльности внутри неё.
Для последующей реформации не обязательно иметь гораздо больше активистов в количественном смысле. Нужно, чтобы активное меньшинство превратилось из протестного в институциональное.
То есть нужны люди, которые создают партии, идут в муниципальную политику, работают в независимых медиа, создают профессиональные ассоциации, становятся наблюдателями на выборах, работают в местном самоуправлении, создают НКО, контролируют власть, участвуют в судах и правозащите, создают горизонтальные сообщества.
Интересный недавний пример — Венгрия 2026 года. Исследование в Journal of Democracy показывает роль всего 2 500 локальных гражданских групп, возникших вокруг «Тисы». Они создали инфраструктуру национальной политической мобилизации там, где Орбан годами разрушал партии и независимое гражданское общество.
Важен вывод: продемократический гражданский потенциал может быть латентным — он становится видимым, когда люди начинают верить, что участие снова имеет смысл.
Вспомним недавние примеры поддержки кампании Бориса Надеждина и «Яблока».
Михаил Ходорковский, насколько я понимаю его аргумент, считает долю последовательного антивоенного меньшинства в 15% недостаточной, чтобы оптимистично оценивать перспективы России после Путина. Если значительная часть общества, включая молодых, сегодня не является последовательно антивоенной и демократической, возникает вопрос: откуда возьмётся человеческий ресурс для трансформации?
Мне кажется, это очень фундаментальный вопрос.
В этом месте я уже совсем выхожу за пределы своей компетенции и опираюсь на политологическую литературу и разговоры с более сведущими коллегами. Но вывод для меня важный: демократической трансформации не обязательно предшествует готовое демократическое большинство.
Требуется достаточно большое активное демократическое меньшинство, способное после открытия политического пространства создать организации и институты и привлечь более пассивное большинство.
И вот здесь социологическая картина России становится значительно менее однозначной.
Потому что внешняя политическая пассивность и отсутствие гражданского потенциала — не одно и то же. Мы уже видели это в России.
После протестов 2011–2012 годов мы исследовали волонтёров, приехавших помогать после катастрофического наводнения в Крымске. 70% из них оказались участниками того же протестного движения.
На первый взгляд, политический протест и помощь людям после наводнения — совершенно разные виды деятельности. Но человеческий ресурс оказался одним и тем же.
Это были люди, для которых естественно не ждать команды сверху, а самостоятельно объединяться, ехать, собирать деньги, распределять помощь, решать проблемы незнакомых людей.
То есть политическая активность была лишь одним из проявлений более фундаментального качества — способности к самостоятельному коллективному действию.
Мне довелось повстречать нечто похожее после начала войны: тысячи людей создавали неформальные сети помощи украинским беженцам в России, искали жильё, детских врачей, покупали билеты, передавали информацию, помогали добраться до Европы. Многие делали это с существенным личным риском.
Как правило, за плечами у них были разные виды волонтёрства, совсем не политического. Они были против войны по гуманитарным и далеко не всегда политическим основаниям. Многие высказывали пацифистские установки, далёкие от резкого осуждения военного вторжения в Украину.
Есть более парадоксальный пример. Мы привыкли, в том числе благодаря пропаганде, автоматически относить волонтёрство в поддержку российской армии к проявлениям провоенной мобилизации общества. Но в исследовании Лаборатории публичной социологии, опубликованном в академическом журнале Demokratizatsiya, описано волонтёрство в поддержку российской армии, и оно показывает значительно более сложную картину.
Эти люди действительно помогали армии — плели маскировочные сети, шили снаряжение, собирали деньги и снабжали военнослужащих. Но главным мотивом для многих была не идеология войны. В волонтёрство их приводили мобилизованные мужья и сыновья, страх за близких, желание помочь им и необходимость справиться с собственной тревогой. Некоторые матери, которые затем стали активными участницами помощи армии, первоначально уговаривали сыновей уклониться от мобилизации.
Но для нашего разговора о будущем России особенно важно другое. В процессе этой деятельности возникала настоящая гражданская инфраструктура: люди, прежде часто не имевшие опыта активизма, учились самостоятельно объединяться, распределять работу, собирать деньги, обучать друг друга, принимать решения и поддерживать горизонтальные связи. Группа могла функционировать в значительной степени независимо от государства.
Это не делает этих людей демократами и не отменяет того, что их деятельность объективно поддерживает войну. Но это заставляет ещё осторожнее ставить знак равенства между содержанием сегодняшней активности человека и его способностью к гражданскому действию.
Даже внутри того, что мы называем «провоенным активизмом», существует ресурс самоорганизации, солидарности и взаимопомощи. Сегодня он направлен на помощь армии, но сама способность людей действовать вместе не имеет заранее заданного политического направления.
Поэтому я бы осторожно оценивала потенциал будущей демократической России по доле людей, которые сегодня дают «правильные» ответы о границах 1991 года или репарациях. Идеологическая позиция и гражданский потенциал — не одно и то же. Человек может не быть последовательным либеральным демократом, но обладать опытом самостоятельности, горизонтального доверия и коллективного действия.
Права Юлия Навальная, когда на той же встрече на «Дожде» говорила о необходимости поддерживать любые позитивные, гуманитарные и общественные инициативы (не провоенный активизм, конечно).
Из опыта гражданской самоорганизации может вырастать политическая субъектность.
Есть ли потенциал для демократической трансформации России?
Ключевое слово — потенциал.
Социология не может сказать, произойдёт ли демократическая реформация России.
Но она может помочь ответить на другой вопрос: есть ли в обществе человеческий ресурс, из которого такая реформация в принципе может возникнуть?
И здесь я не вижу оснований для фатализма.
Нам не нужно ждать, пока большинство россиян станет убеждёнными либеральными демократами, чтобы остановить войну.
И я согласна с Михаилом Ходорковским в главном: вопрос о том, какое общество останется после Путина и войны, гораздо сложнее вопроса о сегодняшнем отношении к СВО.
Именно поэтому мне кажется особенно важным разобраться в наших расхождениях в данных и в том, что именно мы считаем человеческим ресурсом будущей трансформации.
Если диагноз Михаила Ходорковского верен и новые поколения действительно воспроизводят провоенные установки в той же или большей степени, чем старшие, это серьёзно сужает пространство для оптимизма.
Если же верна картина, которую на протяжении четырёх с половиной лет видим мы, ситуация сложнее — и одновременно оставляет больше возможностей.
Готового демократического большинства в России нет. Но есть значительное число людей, не желающих продолжения войны. Есть гораздо более антивоенная молодёжь. Есть люди с опытом самостоятельного действия, горизонтальных связей, волонтёрства и солидарности.
Это ещё не демократическая Россия. Но это человеческий ресурс, из которого при других политических условиях она может возникнуть.