CASE: Российская молодёжь 2026
Исследование ценностных ориентаций, поведенческих установок, информационных практик и мировоззренческих представлений российской городской молодёжи 18–30 лет на основе восьми фокус-групп.
Цели и задачи исследования
Настоящее исследование проводилось в феврале 2026 года методом фокус-групповых интервью. Главная цель — получить глубинную картину ценностных ориентаций, поведенческих установок и мировоззрения российской городской молодёжи в возрасте 18–30 лет.
Предметная область исследования охватывала следующие ключевые вопросы: • Каковы реальные, а не декларируемые жизненные приоритеты молодёжи?
• Насколько молодёжь восприимчива к государственным идеологическим нарративам, в том числе военно-патриотическим?
• Как молодые люди воспринимают понятие «Запад» и западную культуру?
• Каково отношение к эмиграции и к уехавшим из страны?
• Как молодёжь выстраивает своё информационное поведение в условиях государственных интернет-ограничений?
• Является ли «поворот на Восток» культурно значимым для данного поколения?
Исследование отвечает на конкретный запрос: верифицировать или опровергнуть два наиболее распространённых нарратива о российской молодёжи в западном и российском официальном дискурсе.
• Нарратив первый: молодёжь расколота на два лагеря — Z-патриотов и скрытых либералов.
• Нарратив второй: поколение 18–30 лет «усвоило» провоенную и прогосударственную идеологию через систему военно-патриотического воспитания.
Метод фокус-групп избран как оптимальный инструмент для получения латентных установок — тех, которые не поддаются измерению через анкетные опросы. Особую аналитическую ценность представляют непреднамеренные оговорки, противоречия в высказываниях, групповая динамика и спонтанные реплики: именно в них проявляется подлинная ценностная структура, а не социально желательный ответ.
В рамках исследования решались следующие задачи:
• описать иерархию жизненных приоритетов молодёжи;
• выявить реальный уровень политической вовлечённости и отношения к войне;
• оценить эффективность государственных программ военно-патриотического воспитания с точки зрения реальной ценностной трансформации;
• исследовать семантическое поле понятия «Запад»;
• зафиксировать отношение к эмиграции и уехавшим;
• оценить практики информационного поведения в условиях блокировок.
Основные выводы (краткое резюме)
Данные восьми фокус-групп позволяют поставить под сомнение два широко распространённых нарратива о российской молодёжи. Первый — о существовании двух групп российской молодёжи: якобы поколение расколото на Z-патриотов и скрытых либералов. Второй — о том, что молодёжь усвоила провоенную идеологию через «Уроки мужества», «Движение первых» и Юнармию. По крайней мере в пределах данной панели данные не подтверждают этих тезисов.
Реальный портрет, который складывается из стенограмм, — это прагматичное, аполитичное, глубоко ориентированное на потребление поколение, чья культурная матрица остаётся западной. Государственные идеологические проекты не оставляют значимого следа.
Пять ключевых выводов:
• молодёжь однородна в своём прагматизме вне зависимости от декларируемых взглядов;
• ни при каких обстоятельствах восточный вектор не заменит западную культурную ориентацию;
• понятие «Запад» в первую очередь ассоциируется с потребительским образом жизни, а не с политикой;
• эмиграция воспринимается как легитимный выбор, уехавшие не осуждаются;
• VPN — повседневный инструмент, блокировки — технический раздражитель, приобретающий политическое измерение.
Сценарий исследования
Каждая фокус-группа строилась по единому сценарию. Аналитически ценными считались непреднамеренные оговорки и противоречия в высказываниях участников — именно там проявляется подлинная ценностная структура.
• Блок 1. Разогрев — Самопрезентация, занятость, интересы.
• Блок 2. Повседневные приоритеты — Что важно прямо сейчас, ближайшие планы.
• Блок 3. Информационное поведение — Источники новостей, блокировки, VPN.
• Блок 4. Отношение к происходящему — Восприятие текущей ситуации, госрешений.
• Блок 5. Ценности и идентичность — Патриотизм, «Запад», «поворот на Восток».
• Блок 6. Перспективы — Планы на жизнь за рубежом, условия для лучшей жизни.
• Блок 7. Воинская тема (косвенно) — ВПВ, отношение к призыву, мобилизации.
Состав участников и обоснование выборки
Официальные данные о молодёжи 18–30 лет
По данным Росстата и Минобрнауки, на 1 января 2023 года в России проживало около 33,5 млн человек в возрасте 14-35 лет (23% населения страны).
Из этого числа непосредственно на возрастной диапазон 18-30 лет приходится ориентировочно 19-20 млн человек. Гендерный состав молодёжи практически паритетен: по данным Росстата, в 2022-2023 годах в России проживало примерно равное число молодёжи обоих гендеров. Структура занятости в целевом возрастном диапазоне принципиально неоднородна. Группа 20-24 лет является смешанной по занятости: по данным Росстата, в рабочей силе участвуют около 54% молодых людей этого возраста (значительная часть совмещает учёбу с работой). Группа 25-29 лет – «сверхзанятая»: работает или ищет работу почти 90% представителей2. Уровень молодёжной безработицы в группе 15-29 лет снизился с 10,7% в 2020 году до 5,2% в 2024 году.3 Отраслевая структура занятости молодёжи 15-34 лет в 2024 году (по данным выборочного обследования рабочей силы Росстата): образование и подготовка – 36,1%; оптовая и розничная торговля – 15,3%; государственное управление и обеспечение военной безопасности – 11,6%; транспортировка и хранение – 9,6%; здравоохранение и социальные услуги – 7,2%4.
По данным рекрутинговых сервисов (hh.ru, Авито Работа), молодёжь наиболее востребована в IT, продажах и обслуживании клиентов, маркетинге, розничной торговле, медиа.5 Среди работающих молодых людей 20-24 лет мужчины составляют около 57%6, основной уровень образования – среднее профессиональное (51%), высшее имеют лишь 18% (молодёжь активно выходит на рынок до окончания вуза)7. Три четверти молодёжи 14-35 лет проживают в городах.
Параметры выборки исследования
Всего проведено 8 фокус-групп в феврале 2026 года. В каждой группе участвовали 8 человек; всего — 64 участника в возрасте 18–30 лет.
Обоснование формирования групп. Выборка формировалась так, чтобы отражать реальную структуру занятости городской молодёжи 18–30 лет. В каждой группе было по 8 участников — это оптимальный размер для фокус-группы, обеспечивающий достаточное разнообразие позиций при сохранении управляемой групповой динамики.
Гендерный паритет соблюдался в соответствии с демографическими данными: равное представительство мужчин и женщин.
Присутствие студентов в ФГ-1 и ФГ-3 отражает реальное соотношение: в группе 18–24 лет около половины совмещают учёбу и работу.
IT-специалисты выделены в ФГ-2 и ФГ-6 отдельно как наиболее мобильная, информационно активная и потенциально эмиграционно ориентированная страта. Участники из торговли, сервиса и производства представлены в остальных группах в соответствии с данными Росстата о преобладании этих отраслей в структуре молодёжной занятости.
Важная методологическая оговорка: выборка не является статистически репрезентативной для всей российской молодёжи.
Выводы корректно интерпретировать как характерные для занятой городской молодёжи. Молодёжь малых городов, сельской местности и незанятая молодёжь потребуют отдельного исследования.
Результаты: анализ по темам
Повседневные ценности: потребительская ориентация как базовая установка Во всех восьми группах спонтанными темами неизменно становились карьера, доход, жильё, путешествия и потребление. Политика, патриотизм и военная операция поднимались только по прямому запросу модератора.
«Хочу нормальную работу, нормальную зарплату, своё жильё. Хочу путешествовать. Это разве много?»
Участник I, ФГ-1
«Мне важны деньги, удалёнка и чтобы можно было нормально жить. Остальное — вторично»
Участник G, ФГ-2
«Нам всем нужны деньги, карьера, нормальная жизнь. Это не предательство родины — это просто жизнь»
Участник A, ФГ-4
Предварительный вывод: иерархия ценностей участников, судя по данным этой панели, носит преимущественно потребительский характер и ориентирована на личное благополучие.
Политическая апатия: норма, а не исключение
Участники всех групп демонстрируют устойчивую политическую апатию — независимо от декларируемых взглядов.
«Я в политику не лезу. Мне это неинтересно. Пусть они там сами разбираются»
Участник F, ФГ-6
«Ну да, я поддерживаю президента. Но это не значит, что я за всем слежу. Я своими делами занимаюсь»
Участник I, ФГ-3
Предварительный вывод: «поддержка власти» — это пассивная установка по умолчанию, а не активная идеологическая позиция.
Отношение к войне: усталость вместо позиции
Тема войны вызывает усталость и желание «не думать об этом» — устойчивая модель реакции во всех восьми группах.
«Я стараюсь об этом не думать. Нервы дороже»
Участник H, ФГ-5
«Это не моя война. Я никуда не собираюсь. У меня своя жизнь»
Участник F, ФГ-8
«Честно? Попробовал бы откосить. Или уехать» / «Все бы купили справку. Ну что тут скрывать»
Диалог, ФГ-6
Предварительный вывод: готовность к воинскому самопожертвованию среди участников данной панели фактически отсутствует — ни одного подобного высказывания в восьми группах зафиксировано не было.
Военно-патриотическое воспитание: ритуал без содержания
Государственные программы ВПВ воспринимаются как скучная формальность, не оставившая ценностного следа.
«Уроки мужества? Нас собирали, кто-то что-то рассказывал. Я в телефоне сидел»
Участник G, ФГ-5
«У нас в школе флаг поднимали, гимн пели. Воспринималось как обязаловка. Типа зарядки. Сделал — и забыл»
Участник A, ФГ-1
«Я в Юнармии был. Форму давали красивую. Никакой идеологии не было. Просто мероприятия»
Участник I, ФГ-8
Предварительный вывод: программы ВПВ, по всей видимости, не сформировали реальных ценностных установок у данной группы участников.
СМИ и доверие к информации
Ни один участник не назвал телевидение основным источником информации. Участники демонстрируют низкий уровень доверия к СМИ в целом.
«Телевизор? Я его вообще не смотрю. У меня его нет дома»
Участник C, ФГ-6
«Я не знаю, кто прав. Я не верю ни нашим, ни их СМИ»
Участник E, ФГ-6
Предварительный вывод: медиапотребление участников происходит в децентрализованной цифровой среде. Государственное информационное воздействие через телевидение для данной аудитории фактически не работает.
Интернет-ограничения и VPN
Блокировки — эмоционально заряженная тема. Реакция единодушна: раздражение, но не капитуляция.
«YouTube замедлили — это просто издевательство. Ни один отечественный аналог не заменит»
Участник C, ФГ-5
«VPN стоит у всех моих знакомых. Это уже стандарт»
Участник G, ФГ-5
Предварительный вывод: политика интернет-ограничений не достигает цели, но формирует устойчивое негативное отношение к государству.
«Запад»: что вкладывает молодёжь в это понятие
Один из наиболее показательных эпизодов исследования — реакция участников на слово «Запад». Примечательно, что значительная часть аудитории изначально считывала его не в политическом, а в сугубо бытовом и культурном контексте. Это само по себе является аналитически значимым фактом: слово, вокруг которого выстроена значительная часть официального российского дискурса, у молодёжи не запускает автоматически политическую рамку.
Когда модераторы просили участников назвать первую ассоциацию со словом «Запад», ответы распадались на несколько семантических кластеров: Потребительско-бытовой кластер: Запад ассоциировался с конкретными брендами, стилем жизни и качественными товарами: «IKEA», «McDonald’s», «Европа — это когда ты можешь купить то, что хочешь».
Кинематографический и поп-культурный кластер: «Дикий Запад» — моментальная реакция нескольких участников, явно воспринимавших это словосочетание через призму вестернов и американской поп-культуры, а не политики.
Географический смысл: часть участников поначалу переспрашивала, что имеется в виду — направление по компасу или политическое понятие.
«На запад? В смысле — туда?» — с указательным жестом.
Политический смысл: Лишь часть участников сразу же давала политическую трактовку («США», «НАТО», «санкции»), причём, как правило, это была более скептичная часть аудитории.
Эта множественность семантик — принципиально важное наблюдение.
Официальный дискурс работает с «Западом» как с политически заряженным врагом или соблазнителем. В сознании молодых людей это слово занимает совсем другое место: оно означает качество жизни, свободу потребления, кинематограф, музыку, возможность путешествовать. Политическая нагруженность слова — у части аудитории вторична или вовсе отсутствует.
«Запад? Ну… красиво там. Там нормальная жизнь. Там можно просто жить»
Участник D, ФГ-3
«Дикий Запад! Первое, что в голове» [смех, несколько человек кивают] Участник B, ФГ-2
«Когда я слышала «Запад», я вспоминала мультик про путешествия на запад. А ещё у меня это ассоциируется с сокровищами»
Участник B, ФГ-2
«Запад — это когда всё работает. Вот и всё»
Участник G, ФГ-7
«Я слушаю западную музыку. Смотрю американские и европейские сериалы. Это нормально и это не изменится»
Участник G, ФГ-2
«Можно запретить McDonald’s, можно закрыть Instagram. Но нельзя заставить хотеть другого. Я хочу жить, как живут нормальные люди в нормальных странах»
Участник A, ФГ-4
«Нормальная жизнь — это когда ты можешь поехать в Европу, купить то, что хочешь, и не думать, закроют ли завтра очередной сайт»
Участник D, ФГ-3
«У меня друзья в Берлине, в Амстердаме. Я смотрю, как они живут — это то, чего я хочу. Не Шанхай, не Дубай — именно это»
Участник E, ФГ-7
Предварительный вывод: понятие «Запад» в сознании участников данной панели несёт прежде всего потребительскую и культурную нагрузку, а не политическую. Санкции и блокировки создали технические затруднения, но не изменили культурного компаса поколения. Восток как альтернатива не воспринимается.
Восток как альтернатива: не принимается
Официальный нарратив о «повороте на Восток» встречает устойчивое неприятие — прежде всего по причине культурной несовместимости.
«Китай — партнёр, ну и ладно. Но я не хочу жить как в Китае. Это разные вещи»
Участник F, ФГ-6
«Восток — нет. Мы всё равно смотрим на Запад. Это у нас в крови. Нас так культура воспитала. Это не изменить»
Участник C, ФГ-8
Предварительный вывод: Китай и «восточный вектор» не являются реальной культурной альтернативой.
Эмиграция: легитимный выбор и «понимание уехавших»
Тема эмиграции оказалась одной из наиболее активно обсуждавшихся во всех группах. Принципиальная аналитическая находка: отъезд из страны не вызывает осуждения ни у тех, кто сам не планирует уезжать, ни у тех, кто рассматривает такую возможность. Нарратив «уехавшие — предатели», активно продвигаемый частью российских медиа, в данной аудитории не воспроизводится.
Отношение к тем, кто уехал «Предатели? Нет, я так не думаю. Они просто выбрали другой путь. Это их жизнь»
Участник G, ФГ-7
«Уехавших осуждать? За что? Человек ищет лучшего. Нормальное желание»
Участник D, ФГ-5
«У меня подруга в Германии. Она не враг. Она просто живёт там, где ей лучше. Я её понимаю»
Участник H, ФГ-3
«Мои одноклассники — половина в разных странах. Кто в Армении, кто в Грузии, кто уже в Европе. Нормально. Жизнь такая»
Участник A, ФГ-6
«Я не осуждаю никого. Понимаю каждого. Кто уехал — молодец, нашёл возможность. Кто остался — тоже нормально. Это личный выбор»
Участник C, ФГ-4
«Некоторые говорят: предали, сбежали. Ну, не знаю. Я бы тоже уехал, если б была возможность. Чего тут стыдиться?»
Участник B, ФГ-2
«Они уехали не потому что враги. Они уехали потому что хотели нормально жить. Это разные вещи»
Участник E, ФГ-8
Собственные эмиграционные установки «Я думаю об отъезде. Не потому что против России, а потому что хочу других возможностей»
Участник E, ФГ-6
«Часть моих друзей уехала. Я их понимаю. Если бы была возможность — я тоже рассмотрел бы»
Участник B, ФГ-3
«Я сам не уехал — ну, пока. Но если выгорит возможность, серьёзно подумаю. Здесь всё очень непредсказуемо»
Участник F, ФГ-8
«Никто из нас не знает, что будет через год. Уехать — это не трусость. Это просто здравый смысл»
Участник C, ФГ-2
«Я бы уехала. Серьёзно. Если бы не семья. Не потому что плохо — просто там возможностей больше»
Участник D, ФГ-1
«Erasmus, стажировка за рубежом, работа там — это нормальные желания. Это не значит, что ты предаёшь»
Участник F, ФГ-8
«Я бы не сказала, что все хотят уехать навсегда. Но попробовать пожить там — почти все хотят. Это просто интерес к жизни»
Участник H, ФГ-5
Предварительный вывод: отъезд из России воспринимается как легитимный, понятный и не вызывающий осуждения жизненный выбор. Нарратив «уехавшие — предатели» в данной аудитории не воспроизводится. Это само по себе является важным ценностным маркером: солидарность строится не вокруг лояльности государству, а вокруг личного благополучия.
Развёрнутые выводы исследования
Миф о том, что существуют «две молодёжи», требует пересмотра Ценностная структура участников, вне зависимости от декларируемых политических взглядов, демонстрирует принципиальное сходство. Разница между условным «патриотом» и условным «либералом» в фокус-группе — это, по всей видимости, разница в риторике, а не в базовых ценностях. Оба хотят карьерного роста, стабильного дохода, возможности потреблять, путешествовать и жить в комфорте.
«Поддержка власти» у большинства участников — это пассивный конформизм, стремление избежать конфликта с доминирующим нарративом при сохранении реальной ориентации на личное благополучие. Эта «поддержка» не выражается ни в готовности служить в армии, ни в осуждении тех, кто уехал.
Государственная идеологическая машина: пробуксовка вместо движения Тезис о том, что поколение 18–30 лет «массово усвоило» прогосударственную и провоенную идеологию через «Уроки мужества», «Движение первых» и Юнармию, по крайней мере в пределах данной панели не подтверждается.
Государственные программы прошли сквозь это поколение, не оставив заметного идеологического следа. Они воспринимаются как ритуальная формальность — формально исполненная и тут же забытая. Телевидение как инструмент формирования повестки в этой аудитории фактически не работает.
Официальные нарративы воспроизводятся поверхностно, без вовлечённости и без готовности превращать их в реальные действия.
Важная оговорка: это не означает, что молодёжь настроена против государства. Она просто индифферентна к его идеологическим проектам. Между «не усвоил идеологию» и «активно сопротивляется» — огромная разница.
Большинство участников находится в первой категории.
Западный культурный компас: устойчив и не поддаётся политической перекодировке Ни санкции, ни блокировки, ни официальная риторика о «недружественных странах» не изменили культурной ориентации молодёжи. Запад остаётся ориентиром в сфере культуры, потребления, жизненных стандартов и карьерных амбиций.
При этом принципиально важно, что «Запад» в сознании участников — это прежде всего образ жизни, а не политический субъект. Ассоциации вроде «Дикого Запада», упоминания конкретных брендов и стран отдыха — всё это свидетельствует о том, что понятие «Запад» живёт в потребительском, а не в политическом регистре. Это делает его гораздо устойчивее к пропагандистскому воздействию: бороться с образом желанной жизни куда сложнее, чем с политическим врагом.
«Восток» не становится культурной альтернативой Китай воспринимается участниками прагматически — как торговый партнёр, источник недорогих товаров и технологий, — но категорически не как культурная матрица и не как желанное место жизни.
Ни один участник не выразил желания путешествовать в Китай, изучать китайский язык или строить карьеру, ориентированную на азиатский рынок, как жизненный приоритет. Официальный нарратив о «повороте на Восток» как о равноценной альтернативе западному вектору в данной аудитории культурного отклика не находит.
Эмиграция: нормализация и отсутствие осуждения Одним из наиболее значимых выводов является то, что эмиграционные установки стали частью нормализованного дискурса в молодёжной среде. Это касается не только намерений самих участников, но и их оценки тех, кто уже уехал.
Нарратив «предатель/беглец», активно используемый в официальных медиа, в данной аудитории не воспроизводится. Более того, его явно избегают даже те, кто декларирует «поддержку» государственной политики. Уехавший человек описывается как «тот, кто нашёл возможность» или «тот, кто сделал свой выбор», — с нейтральной или позитивной коннотацией.
Аналитически значимо: это означает, что государственная стратегия стигматизации эмиграции в данной возрастной когорте, по всей видимости, не работает. Трансграничная мобильность воспринимается как личное право, а не как предательство.
Цифровое поколение: жизнь за «красными линиями»
Это поколение существует в глобальном цифровом пространстве.
Государственные границы в интернете воспринимаются как технические помехи, устраняемые с помощью VPN без политического осмысления.
VPN превратился из «политического инструмента» в базовую цифровую гигиену: его использует весь круг общения участников, это не обсуждается и не рефлексируется. Попытки создать «суверенный» интернет или заменить западные платформы отечественными аналогами не встречают принятия: участники оценивают их исключительно с точки зрения качества и удобства, которых отечественные аналоги не предоставляют.
При этом блокировки порождают ненамеренный политический эффект: они формируют устойчивое раздражение по отношению к государству, не достигая своей прямой цели — ограничить доступ к информации.
Этот портрет не является исключительно российским Российская молодёжь 2026 года, судя по данным восьми фокус-групп, демонстрирует ценностный профиль, принципиально схожий с ценностным профилем молодёжи западных стран: приоритет личного благополучия, прагматическая потребительская ориентация, политическая апатия как норма, скептицизм к официальным нарративам и ориентация на глобальный цифровой контент.
Это поколение не является ни «армией Путина», ни «армией оппозиции». Это поколение личных интересов, чья вынужденная политическая лояльность не превращается в идеологическую преданность.
Принципиальное аналитическое следствие: при изменении политической конъюнктуры или появлении реальных возможностей это поколение не удержат ни идеологическая закалка, ни якобы присущая ему «культурная чуждость» Западу. Его лояльность — ситуативная, а не ценностная.