Лев Гершензон — о новых блокировках VPN и слежке со стороны «Макса»
Может быть, неожиданность в том, что, несмотря на то, что, кажется, уже всё в России совсем в асфальт закатали, все равно мы чуть-чуть видели очаги, скажем так, сопротивления или хотя бы несогласия, прорываются…
Л.ШТИГЛИЦ: Лев, какие изменения в блокировках вы фиксируете после так называемых выборов?
Л.ГЕРШЕНЗОН: Честно говоря, я не фиксировал до сегодняшнего вопроса особых изменений. Мы слышали и готовились к тому, что будут разные ухудшения в жизни россиян после выборов. Многие ждали мобилизации в каком-то виде – скрытую, ползучую, в некотором смысле она уже есть в отдельных регионах. Мы фиксируем, несмотря на обещание властей, что этого не будет, рост налогов и всякие обещания о том, что там налоги будут выше, самые разные. Мы уже читали о том, что ухудшатся условия для ипотеки для многодетных семей, льготная ипотека. В разных сферах жизнь россиян ухудшается уже, хотя выборы совсем недавно прошли. Но какой-то истории про то, что сильно хуже стало с доступом в интернет или с VPN, я не видел пока.
Л.ШТИГЛИЦ: Издание «Верстка» сегодня сообщило о том, что не менее 10 провайдеров VPN-сервисов сообщили о том, что появились новые ограничения, и их работа значительно затруднена. Слышали ли вы что-то об этом?
Л.ГЕРШЕНЗОН: Кроме этой публикации, не слышал. У меня есть какой-то круг общения внутри России: друзья, родственники, с которыми всегда не очень просто было связаться. И сейчас тоже непросто, но, к счастью, это возможно сделать. Есть другие косвенные метрики. Скажем, про аудиторию заблокированных изданий, которые работают из-за границы. И я пока не слышал о том, что там какие-то резкие падения есть.
В связи с этим интересную статью в газете «Коммерсант» я прочитал на прошлой неделе. Но это не имеет отношения к выборам. Статья о том, что, по данным компании «Медиаскоп», случился рост видеопотребления в России, и весь этот рост произошел за счет роста длительности просмотров в YouTube. Напомню, это платформа, которая принадлежит Google, которая сначала якобы замедлялась, а сейчас фактически последние годы блокируется российскими властями.
Наверняка нет пределов тому, как могут жизнь россиян, в том числе с интернетом, ухудшать российские власти. Но, как мы видим, определенная устойчивость у российских граждан уже есть к этим ухудшениям. И те, кто понимает и знает, зачем им доступ к запрещенной властями информации нужен, они пока находят способы его получать. Но может быть хуже, и будет хуже, тут сомнений нет.
Л.ШТИГЛИЦ: Есть ли какие-то представления о том, как будет хуже, чего вообще ожидать сейчас?
Л.ГЕРШЕНЗОН: Когда мы говорим про интернет и блокировки, у нас есть разные точки для сравнения. У нас есть Китай, некогда страшный китайский файрвол, который российские блокировки уже давно обошли по мощности и по возможностям. Но у нас есть пример Ирана, где мы видели полный шатдаун в январе этого года во время массовых расправ иранских властей над иранским же гражданским обществом. Когда там за два дня десятки тысяч граждан были убиты. И в этот момент, во время этих страшных преступлений, иранские власти предпочли, чтобы вообще никакой связи с внешним миром через интернет у иранских граждан не было.
Россия еще не там, она еще не пробовала полный шатдаун в рамках страны, но отключение в разных регионах мобильного интернета и других средств связи мы уже видели.
Л.ШТИГЛИЦ: А что происходит с VPN-сервисами сейчас? Что мы знаем о том, как развивается этот рынок?
Л.ГЕРШЕНЗОН: Мы знаем, что в России выживают и работают сервисы, которые ориентированы на российскую аудиторию. Большие глобальные игроки часто оказываются не очень эффективны в России, потому что для них это не основной рынок. А Роскомнадзор и российские власти достаточно активно борются с VPN-сервисами на разных уровнях. Те разработчики сервисов, которые ориентированы на Россию, на российскую аудиторию в первую очередь, они находятся в постоянной игре в кошки-мышки. Но достаточно успешны пока в том смысле, что они продолжают работать. Несмотря на какие-то серьезные удары со стороны российских властей, которые им наносятся, они всё-таки продолжают функционировать.
Была история с длительной недееспособностью известного сервиса Amnezia, они тоже восстановились, к счастью, и продолжают работать. Таких провайдеров есть несколько. Но, видимо, такая игра продолжится.
Л.ШТИГЛИЦ: И в завершение вопрос по поводу мессенджера «Макс». Сегодня пришла новость, что студенты ВШЭ потребовали отменить обязательную регистрацию через этот мессенджер в системе, которая необходима им для учебы. Что мы сейчас знаем о принуждении к использованию «Макса»?
Л.ГЕРШЕНЗОН: Мы знаем, что это принуждение началось год назад и идет повсеместно, параллельно с обещаниями или декларациями разных представителей властей о том, что никакого принуждения нет. Но этим уже никого не удивишь, и россиян тоже – неважно, как они относятся к войне, к властям. Они знают, что – по Жванецкому – если говорят, что принуждения не будет, значит, оно точно есть. Если говорят, что мобилизации не будет, то нужно готовиться к тому, что она начнется.
Я помню, как Министерство образования, например, прошлой осенью говорило, что нет никакого принуждения, а потом некоторые близкие мне учителя сообщили о том, что им в школе сказали, что это обязательно нужно. И они, несмотря на то, что у них лишних доходов нет, пошли покупать отдельные устройства, дешевые, на которые они поставят этот «Макс». Потому что, вне зависимости от того, как россияне относятся к тому, что делает их правительство, они точно знают, что «Макс» – это устройство для слежки. И если они не готовы всю свою частную переписку, частную жизнь делать открытой, помогать властям, то они стараются это предотвратить.
Мы читали статьи тоже в разных медиа о том, как чиновники, которых вынуждают ставить «Макс», тоже не дураки и не глупее обычных учителей. И тоже покупают отдельные устройства и ставят это как-то отдельно.
Я здесь не вижу никакой новости, никакой неожиданности. Может быть, неожиданность в том, что, несмотря на то, что, кажется, уже всё в России совсем в асфальт закатали, все равно мы чуть-чуть видели очаги, скажем так, сопротивления или хотя бы несогласия, прорываются. И в связи с выборами мы это видели, и какую-то кампанию наблюдателей мы видели, с которыми тоже боролись очень активно, очень жестко. И последний жесточайший арест политолога Кынева – это уже один из шагов, этапов на этом пути.
Ну и какие-то низовые инициативы. Мы видим, как граждане борются, например, с ползучей мобилизацией, как организуются в какие-то дружины и отбивают своих родственников или односельчан. Аккуратно скажу, что какие-то такие очаги сопротивления внедрению насильственному инструментов слежки и контроля в цифровой среде сейчас, в 26-м году, сохраняются. Это, конечно, здорово.
Л.ШТИГЛИЦ: Кампанию по принуждению к использованию мессенджера «Макс» можно назвать провалом?
Л.ГЕРШЕНЗОН: Нужны цифры, чтобы понять – это провал или успех. Цифры, которым мы можем доверять. Опять-таки, есть косвенные всякие свидетельства о том, что успехом ее точно нельзя назвать. Мы, например, видим на подцензурных изданиях, что они переключились с Телеграма на «Макс», активно на сайтах рекламируют и призывают своих читателей подписываться на их каналы в «Максе». Но цифры на тех же подцензурных изданиях ссылок на каналы в «Максе» через True Story видим, что их в разы меньше до сих пор, чем на телеграм-каналы, не говоря про веб.
То, где всех заставили, то есть делали невозможным получение каких-то государственных услуг без «Макса» – понятно, что в этих местах граждане России или люди, которые живут в России, вынуждены его ставить и использовать.
Является ли это успехом в том смысле, что эти цифры отражают добровольное или, скажем, выходящее за пределы необходимых сервисов использования «Макса» для переписки, для того, чтобы обмениваться сообщениями в работе или в какой-то частной жизни? Честно говоря, этих данных нет, вряд ли мы их увидим. Я очень сильно сомневаюсь, что он действительно заменил и вытеснил Телеграм, с которым власти гораздо эффективнее, чем 8 лет назад, борются сейчас.
YouTube совершенно не потерял. То есть он, конечно, сбавил и потерял часть аудитории, но своих лидирующих позиций как главного видеохостинга в России он совершенно не потерял. Как и какие-то другие сервисы Google тоже.
Надежных цифр у меня нет, но я бы аккуратно сказал: очень сомневаюсь, что это успешная история, этот «Макс», и что им какая-то заметная доля людей пользуется для своих обычных жизненных задач в жизненных ситуациях. Он, конечно же, используется для слежки, но сомневаюсь, что это успех российских властей.