Михаил Крутихин: Новый топливный кризис в России. К чему приведут удары по НПЗ?
Сейчас всё зависит от интенсивности и эффективности украинских ударов. Больше ни от каких санкций, ни от каких переговоров ничего не зависит, только от этих ударов…
П. РЫЖОВА: На связи эксперт нефтегазового рынка Михаил Крутихин. Почти весь октябрь Украина не била по нефтеперерабатывающим заводам. Насколько это повлияло на рынок и надолго ли хватит накопленных резервов топлива?
М. КРУТИХИН: Я думаю, что резервов хватит ненадолго, потому что начиная с 30 октября удары наносятся не только по нефтеперерабатывающим заводам в России, но и по тем точкам, где сходятся сети нефтепроводов, в частности по большому узлу в Самаре. И последний удар – по терминалу в Усть-Луге, где на экспорт отгружаются и сырая нефть, и нефтепродукты, и нефтяной конденсат, и много что еще. И, судя по всему, идет подготовка к ударам по пунктам, которые в последнее время еще не были затронуты и которые составляют основу российской нефтяной отрасли. Что из серьезного осталось незатронутым?
Это нефтеэкспортный терминал в Приморске, который каждую неделю отгружает от 11 до 13 танкеров с нефтью. Это серьезный экспортный канал, сейчас самый большой в России. Второе. Есть еще несколько заводов, которые продолжают функционировать, и они довольно крупные. Это Московский нефтеперерабатывающий завод в Капотне. По нему наносили удар, он снизил активность, но пока еще работает. Это заводы в Башкортостане: там два не очень больших, но тем не менее важных завода. Это завод «ТАНЕКО» в Татарстане и два небольших завода под Самарой – Куйбышевский и Сызранский. Сызранский сильно пострадал, а Куйбышевский еще остался. И если будет удар еще и по Перми… Он тоже работает не на полную мощность.
Но раз уж украинским вооруженным силам удалось с 13 октября причинить значительный ущерб как минимум десяти заводам, то оставшийся список не очень длинный. И поэтому эти удары могут в течение недели, а может быть, двух привести к тому, что в европейской части России практически не останется нефтепереработки. А что это означает? Какие последствия? Первое – это дефицит топлива. Причем не просто топлива: будет дефицит не только высокооктанового бензина для легковых автомобилей, но и дизельного топлива. А при российских расстояниях без дизельного топлива просто никак не обойтись. А тут будет дефицит.
Раз топливо внутри страны не производится, значит, его надо будет импортировать. Итак, первое – это дефицит. Второе – необходимость импорта моторного топлива и других нефтепродуктов. А на внешнем рынке сложилась ситуация, когда цены на тот же дизель, на авиационный керосин довольно высокие. То есть на мировом рынке уже есть небольшой дефицит. Значит, придется переплачивать, чтобы перебить у других покупателей партии, необходимые для России. Это второе последствие. Третье последствие: на закупку топлива в таких объемах нужно будет тратить деньги, а деньги в федеральном бюджете идут на войну.
А когда стране только дизельного топлива и бензина нужно не меньше 200 тысяч тонн каждый день, то, если покупать это топливо где-то за границей, я не знаю, очень мало останется времени до того, как мы увидим полное опустошение всех финансовых резервов Российской Федерации. А дальше будут еще такие последствия, как сокращение добычи нефти. Налоги с нефтяной отрасли берутся с добычи, а не с экспорта, не с реализации. И мы увидим, что нефтедобывающим компаниям некуда девать нефть: на внутреннем рынке заводы стоят и эту нефть не принимают, а на внешнем – в Черном море, из Новороссийска, отгружается очень мало танкеров.
А если будет удар еще и по Приморску на Балтике, то нефть просто некуда будет девать. Это будет означать сокращение добычи, будут закрывать скважины. Причем у российской нефтедобычи есть такая особенность: если эти старые скважины закрыть, то возобновлять их работу уже нет никакого коммерческого смысла. И мы увидим, как Россия очень скоро превратится из гиганта мировой нефтяной отрасли – а таких гигантов три: Соединенные Штаты, Саудовская Аравия и Россия – в покупателя нефти и нефтепродуктов на внешнем рынке. И сейчас все зависит от интенсивности и эффективности украинских ударов. Больше ни от каких санкций, ни от каких переговоров ничего не зависит, только от этих ударов.
П. РЫЖОВА: Вы уже начали говорить про деньги. Как вы оцениваете потери нефтяной отрасли за последние две недели?
М. КРУТИХИН: Это пока трудно сказать, потому что есть несколько факторов. Первое – понизилась цена российской нефти на внешнем рынке. Если в прошлом месяце за баррель российской нефти давали где-то 101,5 доллара, то в этом месяце, наверное, будет меньше 70. Сейчас дают где-то 71–74 доллара. К концу месяца будет гораздо меньше. Это значит меньше доходов в российский федеральный бюджет. А если учесть, что нефтяные компании будут получать из этого бюджета дотации: во-первых, потому что соглашаются продавать нефтепродукты на российских АЗС по внутренним ценам, а во-вторых, надо будет компенсировать им потери от закупки моторного топлива за границей.
То есть мы увидим, что, несмотря на то что цена более или менее выгодная для экспорта, на самом деле деньги будут двигаться не в федеральный бюджет, а из федерального бюджета в карман нефтяных компаний для компенсации всех этих потерь. И поэтому, несмотря на высокие цены, несмотря на то что сейчас на мировом рынке уже нет дефицита сырой нефти, во всей этой ситуации финансовые потери России будут только нарастать, а прибыль от этого бизнеса становится исчезающе малой.
П. РЫЖОВА: А как быстро вообще отрасль может восстанавливаться?
М. КРУТИХИН: Для российской отрасли тут масса проблем. Если раньше, где-то два-три месяца назад, ремонт нефтеперерабатывающего завода мог занять, скажем, две недели: вызывали бригады сварщиков, готовили материалы, ставили заплатки на какое-то оборудование, то сейчас мы видим, что один удар по нефтеперерабатывающему заводу порождает на нем от 7 до 11 пожаров, и горит не просто какой-то узел одного из технологических комплексов, а целые большие узлы оборудования, от которых зависит вся технологическая цепочка. И восстановление работы такого завода может занять год. А если повреждено серьезное оборудование, то и два года.
Поэтому ущерб сейчас гораздо сильнее, чем в самом начале этих атак.
П. РЫЖОВА: А хватит ли запчастей и оборудования, учитывая санкции?
М. КРУТИХИН: Я думаю, что есть нехватка. Маленький пример. Помню, я разговаривал с сотрудниками Новокуйбышевского завода и спросил: «Вот у вас была повреждена установка каталитического крекинга. Вы можете ее как-то заменить?» «Да, – говорят, – мы можем заказать такую установку в Китае, мы с китайцами уже говорили». То есть китайцы говорят: «Мы изготовим это оборудование, доставим его вам, вы тут его соберете, наладите, всё». Что для этого нужно? Для этого нужно два года. То есть, да, конечно, какими-то простыми средствами можно обеспечить на заводах простую технологию. Но как только дело касается более или менее сложной работы – того самого риформинга, каталитического крекинга и прочих вторичных процессов, – тут уже возникает вопрос: в России такого оборудования очень часто нет, его нужно заказывать за границей.
П. РЫЖОВА: При нынешней ситуации, если, например, новых ударов не будет, ждать ли нам новой волны топливного кризиса?
М. КРУТИХИН: Да, я думаю, что это уже начнется. Потому что пока потребители где-то могут рассчитывать на то, что накоплены некоторые резервы бензина, дизельного топлива, но эти резервы очень быстро кончатся. В России нет стратегических резервов, как в таких странах, как Соединенные Штаты, Китай, Саудовская Аравия. У нас никто никогда не занимался накоплением нефти и нефтепродуктов. Если и были какие-то резервы, то в очень малых объемах. Сейчас они исчерпаны, и очень скоро начнутся серьезные перебои. Снова возникнет черный рынок.
Я думаю, цены на топливо пойдут очень высоко и будут разоряться независимые владельцы автозаправочных станций, потому что им просто неоткуда взять топливо по низким ценам: ни на бирже, ни на заводах, которые выходят и выходят из строя. Кризис уже обозначился, и дальше он будет только нарастать.
П. РЫЖОВА: Интересно, а почему в России никогда не было больших накопленных резервов?
М. КРУТИХИН: Я помню ситуацию, когда нефтяники выходили на российское, еще на советское правительство с предложениями: а почему бы нам не создать такие резервы, как в Соединенных Штатах или в Китае? Ответ был очень простой: у нас очень много нефти в земле. Если нам потребуется, мы оттуда все и возьмем. А вот страны, которые ориентируются на импорт, учитывая возможность перекрытия каналов импорта, создают себе такие резервы. Вот как Китай насоздавал себе резервов нефти. Потому что это страна – нетто-потребитель, и Соединенные Штаты когда-то были нетто-потребителями нефти, а не экспортерами. Это только в последнее время они стали больше экспортировать, чем потреблять.
Так что в России это было стратегическое решение – не создавать никаких запасов.
П. РЫЖОВА: Да, получается так. И это стратегическое решение сейчас создает большую угрозу для экономики страны.
М. КРУТИХИН: А никто не учел несколько факторов. Первый фактор – Россия не может играть такую роль, как, например, другие участники ОПЕК+: Саудовская Аравия, другие партнеры по ОПЕК+. У них есть какие-то запасы, они могут очень оперативно увеличивать и сокращать добычу. Россия этого сделать не может. Никакой оперативности. Если нужно сократить экспорт нефти в интересах поддержания цен, то эту нефть некуда сливать. Нет резервуаров, где все это накапливать. А если нужно очень быстро нарастить добычу и выбросить на рынок дополнительные объемы нефти, как делают в рамках картеля ОПЕК или ОПЕК+, то Россия этого сделать не может. У России такое состояние геологических запасов нефти, что очень быстро поднять добычу не получится.
Давным-давно уже нет крупных открытий месторождений. И большая часть существующих в России промыслов выжимает из-под земли последние капли нефти. А чтобы взять и быстро – фонтан бьет из новой скважины, – такого уже очень давно нет. Никаких новых фонтанов не существует. Ну вот такая геология. Качество запасов ухудшается и ухудшается. И даже без всякой войны, без всяких санкций России грозило сокращение объемов добычи нефти. А все эти военно-политические обстоятельства очень ускорили этот процесс.
П. РЫЖОВА: Извините, здесь уточню. Новых мест добычи нет, потому что их не открывают или потому что их просто нет?
М. КРУТИХИН: Нет, пытаются открывать. Пытаются отыскать новые месторождения, а их нет. Каждый год докладывают, что открыли примерно 46–47 новых месторождений. Начинаем смотреть, что там за месторождения. А там такая мелочь, что нефтяная компания, в общем-то, даже не будет вкладывать деньги в то, чтобы там добывать. Или на старом месторождении записали в новые какой-то нефтеносный пласт, который прошли раньше: он был не очень эффективный, а добывали в другом месте. «О, давайте мы его тоже запишем себе в запасы». И большая часть того, о чем говорят: «Вы знаете, мы восполнили запасы геологическими открытиями», – это на бумаге, а не на деле. Пытаются открыть, пытаются найти, но новых нефтяных бассейнов, какие были когда-то открыты в Западной Сибири или в Поволжье, в России больше нет.
Не открыли.
П. РЫЖОВА: После подписания указа, который ограничивает публикацию данных о нефтепереработке, на что сейчас мы можем опираться?
М. КРУТИХИН: А мы ни на что не можем опираться, потому что засекречены данные по добыче, состоянию запасов, экспорту, нефтепереработке. Мы можем смотреть на улицу и видеть, есть ли очереди на АЗС. Это значит, где-то не хватает. Уже идет независимый учет. Начинают считать, в каких субъектах Российской Федерации есть перебои со снабжением топливом. Где нефтяные компании объявляют о том, что закупают топливо за границей. Мы видим, например, что на Дальнем Востоке закупают авиационный керосин, потому что там его просто не хватает. Мы должны ориентироваться на явления, которые легко доказать, увидеть, как это все происходит.
А на статистику… Ну и раньше, и в Советском Союзе, и в России официальные статистические данные были, мягко говоря, не соответствующими действительности.
П. РЫЖОВА: И вернемся еще раз к предыдущему вопросу. Есть ли у России какой-то шанс остаться большой нефтяной державой, или всё?
М. КРУТИХИН: Я думаю, что такого шанса нет. Есть такой официальный документ – Энергетическая стратегия Российской Федерации на период до 2050 года. Там несколько сценариев. И, судя по тому, как идут дела, сейчас осуществляется самый негативный сценарий. Если по нормальному сценарию считается, что Россия вплоть до 2050 года должна каждый год добывать 540 миллионов тонн нефти, то по сценарию, который реализуется сейчас, во-первых, этих объемов уже нет. В прошлом году было где-то 512 миллионов тонн, уже не 540. А по самому тяжелому сценарию к 2050 году добыча нефти будет уже меньше 170–180 миллионов тонн. А этого не хватит даже для удовлетворения внутренних потребностей. Пока осуществляется самый негативный для отрасли сценарий.
П. РЫЖОВА: С нами был эксперт нефтегазового рынка Михаил Крутихин. Михаил, спасибо вам большое за этот комментарий. До свидания.
М. КРУТИХИН: Спасибо, всего доброго.