Смерть Навального в тюрьме — умышленное убийство, вне зависимости от способа его совершения
Два дня нахожусь в состоянии эмоционального диссонанса с основными трендами российской либеральной блогосферы, бурно реагирующей на новость об отравлении Алексея Навального. Для меня эта информация носит скорее характер какой-то дичи, но мало что меняет в моем восприятии этого преступления как в политическом и нравственном, так и в чисто юридическом смысле.
Если говорить о юридической стороне дела, то и до сообщений про использование яда для меня было совершенно очевидным, что смерть Навального в тюрьме следует квалифицировать как умышленное убийство. В этом я был убежден с самого начала, а то, каким именно способом было исполнено умерщвление, лично меня волнует мало.
Точно так же эта новость ничего не поменяла и в моем понимании того, на ком лежит ответственность за это убийство. Навального длительное время умерщвляли, содержа в пыточных условиях. То, что при этом где-то в промежутке между пытками им пришлось еще использовать яд, говорит больше о выдающемся здоровье Навального, чем о чем-либо другом. Его тело, так же как и он сам, не сдавалось, и, видимо, потребовались чрезвычайные меры.
Уверен, что те, кто формулировал задачу, предпочли бы обойтись без столь компрометирующих методов, но исполнение, как всегда в России, подкачало. Обойтись без активного воздействия на организм заложника и сработать «чисто» не получилось. Не исключаю, кстати, что наверху не были в курсе всех деталей этого преступления (не царское это дело — яды подбирать), что ни разу не снимает с руководства страны всей полноты ответственности за это убийство.
Но речь по-прежнему идет об ответственности политической и нравственной, а не юридической. К сожалению, ни в одном судебном процессе проведенные экспертизы не смогут стать доказательствами, соответствующими уголовно-правовому стандарту доказывания, так как нарушена процессуальная цепочка изъятия и направления на исследование улик. Об этом российские власти надежно позаботились. Так что и здесь сенсации нет. Кремлю это неприятно, но не более того. Расследование преступления в Солсбери в этом смысле является более серьезной угрозой для его обитателей.
Что же остается? Что все-таки триггернуло? То, с чего я начал, — дикость. Какая-то фантасмагорическая театральная природа происходящего. Все это не про ответственность, а про общее восприятие русской власти, которая начинает в глазах нормальных людей восприниматься как образец злодейства шекспировских масштабов. Какие-то лягушки, какие-то мутные интрижки мадридского двора, какие-то бегающие по миру банды отравителей, словно выпрыгнувшие из сериала про Медичи.
Вы хотите, чтоб к вам относились серьезно? Чтоб с вами сидели за столом приличные люди? Увольте; теперь каждый, кто с вами посидел за обедом, будет стремглав бежать в туалет, чтобы смыть со своих рук слюну эквадорской жабы. Так, на всякий случай…