Его убила Россия
Глядя на это итоговое фото русской истории 21 века, я вспоминаю неизбывное блоковское «слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросёнка». Из письма Чуковскому, 105 лет назад, за два месяца до смерти.
Потому что Алексея убил не просто Путин или ФСИН или отравители из НИИОХТ с ядом экзотической лягушки, его убило это огромное, замерзшее, бездушное пространство, которое поглотило миллионы тел, превратило их в вечный лед, в эту ледяную переправу через Обь между Лабытнанги и Салехардом. Его убила Россия. Страна, которую он любил до последнего дня, в которую верил, в которую вернулся на верную смерть, движимый этой любовью.
В последние месяцы я часто листаю альбом Евгения Фельдмана «Это Навальный», собранный из фотографий его поездок по России во время предвыборной кампании 2017-го, и там хорошо показана тема отношений человека и пространства. Россия на этих фото такая, какая есть – кривая, тусклая, убогая, с нескладно одетыми людьми, случайными интерьерами – склады, задворки, парковки (ему всюду отказывали в аренде залов), пыльные стены, дешевые пластиковые кафе. Но его появление преобразует это пространство, словно туда заносят свет, лица людей светлеют, в кадре появляется динамика, перспектива, сюжет.
На моем любимом фото Навальный смотрит из окна автобуса, пазика или буханки, на пейзаж за окном по пути из Иваново в Кострому, апрель 2017-го. Это русский хинтерланд, жопа Нечерноземья, зона сплошной социальной катастрофы. Жухлая трава, чахлые березки и кривые столбы, серое небо и глухие избы, над которыми высится купол церкви. Классический депрессняк в духе передвижников, что здесь можно любить? – но лицо Алексея, размытое в кадре, жадно впитывает этот пейзаж, уравновешивает его, дает опору и надежду. И ты понимаешь, что он вернулся пять лет назад, движимый не честолюбием, не политическим расчетом, не слепой верой в собственный фарт, а именно любовью к этому пейзажу.
Который его в итоге и убил.
Светлых лиц оказалось до обидного мало – несколько миллионов в стомиллионной России – и они не смогли переломить базовый инстинкт рабства, равнодушия и конформизма.
Вспоминаю в те годы знакомство с чудесной девушкой, дизайнером и стилистом, которая открыла свой онлайн-бизнес, ездила по миру, собирала образцы цвета: мы сидели в кафе, я коротко упомянул о своих политических взглядах, она широко открыла глаза и в ужасе прошептала: «так ты навальнист?». Вспоминаю бесконечные телефонные споры моей мамы с подругой детства (из интеллигентной семьи, дипломированный биолог) и ее безотказный аргумент, о который разбивались любые мамины доводы: «а кто, если не Путин? Не Навальный же». И еще десятки и десятки таких встреч и понимание, что перемены для большинства людей являются угрозой куда более страшной, чем жестокая, но привычная ментовская власть.
Возможно, когда-нибудь они услышат и поймут послание Навального – как ушли столетия на признание благой вести Христа – но пока это послушная и кровожадная толпа, кричащая «распни его».
И в годовщину убийства Навального можно лишь повторить слова из предсмертной записки Ирины Славиной: «в моей смерти прошу винить Российскую Федерацию».