Что такое «Этнографический словарь войны» и как он устроен
Что такое «Этнографический словарь войны»?
Здравствуйте, Андрей Юрьевич! Меня зовут Анастасия, мы с семьей проживаем в городе X, Московская область. Нас три девочки в семье, младшая сестра Дарья ребенок-инвалид. В данное время мой папа находится в зоне СВО, призван по мобилизации (…) Но сейчас их заставляют подписывать контракт, если не подпишут значит в штурма для обнуления (…) Ведь мобилизованные не отказываются выполнять задачи, они просто не хотят заключать контракт. А у них выбора получается нет, либо контракт, либо штурма и обнуление. Папе уже 51 год, есть проблемы со здоровьем и после завершения мобилизации нет возможности продолжать военную службу по контракту. Наша мама написала заявление 18.08.2025 в Главную Военную прокуратуру, но мы боимся не успеть спасти нашего папу от обнуления.
Это письмо было послано уполномоченному по правам человека. Государственная база, где хранились такие обращения, была слабо защищена. Из-за уязвимости системы 9476 уникальных обращений уполномоченному за несколько месяцев 2025 года стали доступны для исследований. Журналисты «Эха» проанализировали весь массив дел, поступивших в базу в период с конца апреля по начало сентября 2025 года: 71% (6739 из 9476) связаны с войной и написаны военнослужащими армии РФ или их родственниками.
Даже сейчас, когда идет пятый год войны, мы мало знаем про то, как устроена на фронте жизнь тех, кто был мобилизован или добровольно пошел убивать за деньги. Обращения к уполномоченным по правам человека (то есть «жалобы во власть») являются в этом смысле уникальным источником. Во многих письмах подробно описан фронтовой быт, тактики боев, отношение командиров к солдатам, теневая экономика войны, пытки и унижения, обманы с выплатами, внутренняя иерархия.
Поскольку анализ писем — это практически единственная возможность услышать тех, кто находится на фронте, мы решили сделать на их основе «Этнографический словарь войны» (этнография — это описание практик внутри сообщества).
Мы — социальный антрополог и психолог — описываем то, что увидели и поняли, по возможности беспристрастно. Может, кто-нибудь увидит в этом попытку оправдать российских военных. Это не так. Задачей антропологии (и психологии) является изучение того, что нас ужасает и чего мы не принимаем: «Если мы игнорируем опыт тех, чьи институциональные позиции нам не нравятся, мы тем самым хуже понимаем, как устроено насилие». Автор этой цитаты, американский антрополог Джанет Макинтош, в 2025 году опубликовала книгу «Kill Talk», которая целиком посвящена вопросу, как военный жаргон американских военных помогает им убивать людей.
Понимание, как устроена практика убийства, не равно согласию с этой практикой, — говорит другой американский антрополог Ренато Росальдо. В конце 1960-х годов он жил среди филиппинского горного племени илонготов, которые занимались охотой за головами (то есть время от времени нападали на соседей и жестоко убивали их), чтобы понять, почему они это делают: «Считаю ли я охоту за головами хорошей практикой только потому, что годами пытался ее понять? Нет. Пугает ли она меня? Раньше пугала, мне снились кошмары».
Словарь описывает инфраструктуру войны и социальные практики, принятые за «ленточкой», то есть там, где юридические и повседневные законы уже не действуют.
Внимательный читатель узнает из словаря, как попадают на фронт (статьи «Вербовщик», «Доброволец»), как «кормятся» с военных выплат гражданские («Черные вдовы»), что заставляет людей подписывать контракт («Многодетность»), что происходит при обучении и как отправляют «за ленту» («Полигон»).
Практика бросания новичков в первое боевое задание в «штурма», из которого большинство не возвращается («Штурма», «Мясо»), становится ясна, если мы поймем внутреннюю экономическую логику войны («Вымогательства»).
Командиры получают доступ к деньгам, которые приходят солдатам за боевое задание и ранение, и «мясные штурмы» оказываются им выгодны в денежном смысле («Карточка»).
Мы увидим, как российское государство создало отдельную замкнутую систему, цель которой — навсегда удержать попавшего в нее («Контракт»), причем даже пережившие плен или получившие серьезные увечья практически не могут из нее выбраться («Карантин»).
И, наконец, мы покажем, как и за что людей наказывают внутри этой системы («Яма», «Подвал», «Пытки», «Обнуление»).
Мы начали вступление к словарю с письма 15-летней Анастасии. Говоря об угрозе жизни ее отцу, она не использует слова «смерть» и «убийство», а вместо этого она настойчиво пишет: «спасите папу от обнуления», «либо контракт либо обнуление», «штурма для обнуления».
Девочка хорошо понимает, какое слово она использует. Мы нашли 45 писем, из которых становится отчетливо понятно, что бойцов «обнуляют» свои командиры и их подчиненные:
Викинг избил моего мужа до полусмерти, следом его привязовали, садили в яму хотели обнулить.
Если солдат погиб на поле боя, то он называется «двухсотым», а не «обнуленным». Глагол «задвухсотиться» значит ‘погибнуть в бою’, а «обнулиться» — ‘покончить с собой в плену’:
[Мужа перевели] перевели в штурмовой отряд за то, что по мнению нынешнего командующего состава, он сдался в плен и предал Родину, а не обнулился при сдаче в плен.
Как мы видим, эти слова обозначают разные ситуации, и участникам войны принципиально важно их разделять. По той же причине в письмах возникают «птичники», «сочники», «витязи», «музыканты», «направленцы», «союзники», «кураторы», «дроноводы» и «каличи»; «краевые», «боевые» и «гробовые»; «лента» и «передок».
Похожие процессы происходят в криминальных языках разных культур. Социолингвист Майкл Халлидей считает, что такие жаргоны помогают выстроить собственную картину мира, не просто отличную от внешней, но в каком-то смысле переворачивающую официальную, и поэтому называет их анти-языками. Носители анти-языка создают множество специальных новых слов для описания и различения особенно значимых для своего сообщества явлений — мы только что видели это на примере слов «обнулить» и «задвухсотить».
Анти-язык участников войны мы называем «окопным языком». Он нужен для того, чтобы говорить о смерти, но говорить о ней иначе, чем это предписывает официальный язык государства. Именно поэтому им пользуются не только сами военные, но и их родственники: с помощью этой лексики они показывают, в каком мире живут и какую систему значений этот мир навязывает.
Письма, которые мы изучаем, представляют собой жалобы «во власть». Авторы писем, участники войны и их родственники стараются показать представителям власти свою картину мира и свои ценности, и для этого они переходят на окопный язык. Его проникновение в жалобы во власть демонстрирует давление иной реальности — реальности войны, которая настолько сильна, что о ней нельзя говорить иначе.
Окопный анти-язык близок языку военкоров, которые освещают события на фронте в телеграм-каналах, но не совпадает с ним. Военкоры стремятся мобилизовать свою аудиторию, объяснить, почему это священная война и надо помогать фронту. Многие из них находятся в оппозиции Министерству обороны и постоянно высмеивают официальный язык войны (мы называем его некроязом, поскольку этот язык указывает, как официально надо говорить о смерти). Более того: военкоры бравируют своим отказом соблюдать его правила. Например, они прямо говорят слова «война» и «фронт».
Авторы писем ведут себя по-другому: они хорошо понимают, что разговор с чиновниками надо вести на официальном языке, предписанном властью. Нельзя писать «война», а надо — «спецоперация», вместо «захваченных территорий», лучше писать «освобожденные территории». Противоречие между необходимостью соблюдать официальные правила и стремлением рассказать о происходящем при общении с властным адресатом задает языковую структуру этих текстов, и поэтому письма во власть написаны на смеси двух языков. Окопный язык чередуется с официальным некроязом, поэтому в одних предложениях можно встретить «передок», а в других — «первая линия», за «ликвидацией противника» следует «задвухсотить врага» и т.д.
Описывая реальные события, авторы писем вынуждены учитывать, что они обращаются к власти, поэтому их рассказы могут отличаться от того, что они сообщили бы в доверительном разговоре. Тем не менее это один из немногих массовых источников информации о происходящем на фронте, и игнорировать его невозможно. Чтобы оценить степень достоверности, мы сопоставляем письма с переписками в телеграм-чатах «ЧВК Вагнер. Чат родственников», насчитывающих около 13000 участников, и «Мобилизованные РФ. Чат родственников», 3060 участников. Общение в этих чатах носит неформальный характер, и уровень самоконтроля там значительно ниже.
Кроме того, мы провели интервью с несколькими участниками войны, российскими дезертирами, которые добавили свои комментарии к описанным нами фронтовым реалиям. Наконец, текст словаря прочитал военный аналитик Руслан Левиев и добавил немало ценных замечаний.
Как устроен словарь?
Это сборник из 77 словарных статей, посвященных специфическим словам, манифестирующим социальную реальность войны. В заголовок каждой статьи вынесены понятия, которые регулярно встречаются в письмах авторов жалоб — участников войны и их родственников. Орфографию писем мы оставили без изменений, личная информация из писем удалена.
Конечно, мы не утверждаем, что статей нашего словаря достаточно для полного понимания мира войны. Мы надеемся, что это только начало будущих исследований.
Александра Архипова, социальный антрополог, научный сотрудник École Normale Supérieure, (Paris, France), автор телеграм-канала (Не)занимательная антропология
Юрий Лапшин, психолог, колумнист, автор телеграм-канала ШКРАБ