«Закладка»: Повесть о чистом зле. Странная история доктора Джекила и мистера Хайда
Надо сказать, что родители Стивенсона очень похожи на современных родителей со всеми их неврозами, тревожностью и несколько истеричной, исступленной любовью к своему единственному (что в те времена было большой редкостью) ребеночку. Они, например, его не отдавали в школу. Поскольку он был слаб здоровьем, они решили, что жалко детку мучить, и поэтому они его не подвергали этому ужасному насилию…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо Подкасты»
💫 Если подкаст вам понравился и вы ждете следующего выпуска, поддержите нас донатом — сделать это можно на платформе Патреон и другими способами.
Е. ШУЛЬМАН: Здравствуйте, дорогие слушатели! Я надеюсь, что вам рассказали, что вам предстоит, также рассказали о том, как положено в этой ситуации себя вести. Поэтому нам ничего не остается, как только открыть очередное заседание нашего литературно-просветительского подкаста — передачи «Закладка», известной также как «Клуб знаменитых радионянь». Здравствуйте, дорогая Галина Леонидовна!
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, дорогая Екатерина Михайловна! Здравствуйте, дорогие жители Эдинбурга и окрестностей! Спасибо вам большое за то, что вы пришли, а как мы уже теперь знаем, некоторые даже и приехали сюда из отдаленных мест. Мы специально посмотрели на карте, где находится город Абердин, и очень восхитились вашим героизмом. Спасибо вам за это. И сегодня мы поговорим об авторе, не чужом для этого города. Как всякий уважающий себя эдинбуржец знает, Эдинбург стоит на трех китах, на трех великих писателях, а именно Вальтере Скотте, Роберте Льюисе Стивенсоне и…
Е. ШУЛЬМАН: Роберте Бернсе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И Роберте Бернсе. Эти три уважаемых мужчины… Роберта Бернса мы сразу отмели, потому что он все-таки пишет стихи, а стихи мы бы обсуждали, окончательно утратив малейшее подобие структуры. Поэтому мы выбирали между Робертом Льюисом Стивенсоном и Вальтером Скоттом и выбрали Роберта Льюиса Стивенсона как более близкого нашему коллективному сердцу.
И поговорим мы о, наверное, самой известной его книге, а именно о книге «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». В русской традиции его знают в первую очередь, конечно же, как автора «Острова сокровищ», но на самом деле главная книга, главная взрослая книга, которую написал Стивенсон, самая его такая эмблематическая книга — это все-таки «Доктор Джекил и мистер Хайд».
Поскольку наши уважаемые зрители на Ютубе регулярно пеняют нам за недостаток структурности в изложении, мы решили, что мы все-таки будем по возможности придерживаться определенной структуры. Поэтому для того, чтобы как-то придать нашей свободной беседе некоторое подобие наукообразности, я немного расскажу вам о биографии Роберта Льюиса Стивенсона, которая имеет самое непосредственное отношение не только к городу Эдинбургу, но и к книге, о которой мы поговорим.
Стивенсон родился в Эдинбурге, и принадлежал он к очень респектабельной местной семье. Три поколения его благородных предков были инженерами, специалистами по строительству маяков. И, конечно же, Стивенсон должен был последовать путем своих отца, деда и не совсем родного прадеда и тоже посвятить свою жизнь служению маякованию, маякостроению.
Однако же его планы были совершенно иными. Началось все с того, что родился он невероятно болезненным. Что именно с ним происходило, чем он болел, в точности неизвестно. Одна из его наиболее авторитетных биографов убеждена в том, что ничем он на самом деле не болел, а болел он ипохондрией. Причем даже не собственной ипохондрией, а ипохондрией родителей, особенно нянюшки, которые были совершенно убеждены все трое, что дни его сочтены, он умрет молодым. И, честно сказать, они этому немного способствовали. Потому что, например, нянюшка считала, что для того, чтобы избавить ребенка от кошмаров, ему необходимо выдавать в ночи чашечку максимально крепко заваренного кофе. Если же ребенок имел неосторожность уснуть, то его надо было разбудить, чтобы влить в него этот кофе для того, чтобы сон его был более бестревожный.
Е. ШУЛЬМАН: Викторианская медицина — это отдельная наука. Интереснее ее и, я бы сказала, страшнее только средневековая медицина. Что у этих людей были за болезни и что за средства их излечения, нам понять на самом деле тяжело. Довольно часто приходит в голову, что лекарство, в общем, хуже самого заболевания. Нет такого яда и нет такого психоактивного вещества, которым эти люди не лечились бы и не лечили своих детей. Как они вообще выживали и размножались, для меня, честно говоря, загадка.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Что свидетельствует об их недюжинном здоровье. Поэтому, несмотря на то, что Стивенсон умер молодым, очевидно, здоровьем его тоже с раздачей боженька не обидел, поскольку лечили его, например, еще и так называемым сурьмяным вином. Если сурьму развести в горячем вине и выдать ее три раза в день по столовой ложке ребенку, то, очевидно, его будущность предопределена. Но так или иначе, малютка Стивенсон ухитрился сопротивляться всем этим медикаментозным мерам и дожил до возраста 17-ти лет, когда его родители отдали все-таки его в университет.
Надо сказать, что родители Стивенсона очень похожи на современных родителей со всеми их неврозами, тревожностью и несколько истеричной, исступленной любовью к своему единственному (что в те времена было большой редкостью) ребеночку. Они, например, его не отдавали в школу. Поскольку он был слаб здоровьем, они решили, что жалко детку мучить, и поэтому они его не подвергали этому ужасному насилию. Один раз они уехали на юг Франции, его с собой не взяли, ему было лет 13, и он полгода ходил в школу. Он им это припоминал потом всю жизнь как какую-то такую буквально формирующую травму, которую они ему нанесли.
Но все-таки викторианцы такие викторианцы, поэтому они его отдали в университет и потребовали, чтобы он изучал там, конечно же, инженерное дело — потому что как иначе он будет строить маяки, так необходимые Шотландии? 4 года Стивенсон всеми способами саботировал это мероприятие. Его летом отправляли на практику, где он осуществлял активное сопротивление: он оттуда периодически убегал. А в университете он осуществлял пассивное сопротивление: он брал портфель, делал вид, что идет в университет, а сам шел в какой-нибудь паб в старой части города, где и проводил долгие часы в самом непотребном обществе.
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, у меня один младший родственник так поступал. Только не паб. Вот эта манера уйти и не дойти — она, видимо, многим приходила в голову.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как видите, викторианцы придумали примерно все. Все, что не придумали поэты-романтики, придумали викторианцы. И тут Стивенсон тоже не был пионером. Но, так или иначе, через 4 года отец сдался и сказал: «Ну ладно, что же ты хочешь?». Стивенсон сказал: «Только литература».
Надо сказать, что он уже был довольно подрощенный мальчик, ему был уже 21 год. Он еще в этот момент не опубликовал ни строчки, и все то, что он пытался опубликовать, редакторы ему возвращали, обозвав иногда обидно бездарностью. Но это его никак не останавливало, и он сказал, что все-таки нет, только литература. Отец — повторяю, это были аномально по викторианским меркам трепетные родители, — сказал: «Ну о’кей, литература ладно, но все-таки надо получить какой-нибудь диплом». И еще 4 года оплачивал обучение Стивенсона юриспруденции, которую он ненавидел почти так же, но сопротивляться уже было неловко. Поэтому он все-таки получил диплом барристера, и его дом на улице Хэрриот-Роу был украшен немедленно — папа на радостях побежал и тут же заказал табличку, которую прибил над дверью, что здесь живет Роберт Льюис Стивенсон, юрист. Но в качестве юриста он не практиковал, хотя на всю жизнь сохранил некоторый интерес к этому делу. Я думаю, что мы об этом еще поговорим.
Отмучившись и получив диплом, он продолжил огорчать родителей тем, в частности, что он активно путешествовал, скитался по Европе. Встретил и полюбил женщину, которая была его на 11 лет старше — американка и в разводе, с двумя детьми, — что, конечно же, его суровых пресвитерианских родителей тоже никак не могло порадовать, но они и это приняли; не сразу, но приняли. Уехал с ней на несколько лет в Америку, где они проживали в Калифорнии — вся Калифорния украшена музеями Роберта Льюиса Стивенсона. Затем они вернулись, несколько лет прожили в городе Борнмут на юге Англии, где, собственно говоря, и была написана книга, о которой мы сегодня говорим. После этого купили билет на пароход и вместе со всеми своими чадами и домочадцами — у них была довольно большая расширенная семья: муж и жена Стивенсоны, двое детей его жены Фанни от первого брака, некоторое количество нянь, а также примкнувшая к ним овдовевшая мама Стивенсона, — они отправились в южные моря, где, собственно говоря, и прошли последние годы жизни писателя.
Смотря, повторюсь, на то, что все прочили ему скорую смерть от туберкулеза — от туберкулеза Стивенсон не умер, но умер действительно достаточно молодым, 44 года: на острове Самоа его хватил инсульт, от которого он, собственно говоря, и скончался. Скончался он уже в статусе выдающегося писателя, одного из самых модных авторов своей эпохи, человека, блеснувшего буквально во всех жанрах. Несмотря на то, что мы знаем его как романиста, он был еще и поэтом, и драматургом, и много кем еще — эссеистом, журналистом. Но, конечно, основу его славы составили его романы, в том числе те, которые были написаны им в Южной Англии, где прошли счастливые первые годы его брака, и в южных морях, где прошли завершающие счастливые годы его брака. То есть, несмотря на относительно раннюю кончину и слабое здоровье, Стивенсон прожил довольно счастливую жизнь, которая началась буквально по соседству отсюда.
Е. ШУЛЬМАН: Теперь, когда вы, так сказать, обозрели умственным взором вот эту вот всю картину, вы можете понять, что даже усиленная медицинская помощь не помешает человеку добиться счастья, если он поставит себе такую цель. А давайте теперь посмотрим, собственно, на ту книгу, о которой мы собрались поговорить. Но для начала давайте представим себе ее исторический литературный контекст.
Поскольку авторы ассоциируются со своими произведениями, то у нас всегда есть чувство — по крайней мере, у меня оно было, — что Вальтер Скотт скакал на лошади вместе с крестоносцами, Лев Николаевич Толстой воевал при Бородино, а, соответственно, Стивенсон плавал на пиратском корабле где-то там во второй трети XVIII века. Это все, конечно же, не так. Стивенсон — писатель-модернист. Его литературная карьера — это 80-е годы, середина 80-х годов XIX века и, соответственно, вот самое начало века XX-го. Он часть неоромантического движения, которое было вполне международным и в том числе и в русской литературе тоже богато отразилось.
Это была некоторая реакция на традицию викторианского романа. Викторианский роман необязательно в Англии только практикуется — он практиковался благополучно и во Франции, и в России. Это реакция на повествовательную прозу, бессобытийную и имеющую целью описывать повседневные происшествия, заурядные характеры и вообще находить вот в этом во всем быту некую тонкую прелесть. Реакция состояла в том, что публике захотелось — точнее говоря, сначала, похоже, авторам захотелось такое писать, потом публике захотелось это читать, — нечто сюжетное, нечто экзотическое, нечто страшное и, в общем, увлекательное.
Может быть, это было связано еще и с тем, что с появлением и с расширением грамотности и удешевлением книгопечатания все больше расширялась аудитория, и в нее попадали люди и моложе, и беднее, и, так сказать, менее образованные, чем та аудитория, к которой обращался, например, Джордж Элиот или, опять же, наш Лев Николаевич Толстой в начале своей карьеры, или Тургенев, о котором мы в одном из наших прошлых выпусков говорили. Эта публика хотела чего-то более живого, и, собственно, авторы тоже хотели такое писать.
Если говорить о влиянии всех этих мотивов на русскую литературу, то, например, «Серапионовы братья» и вообще вся вот эта киплинговщина, отразившаяся в Гумилеве, и Гумилев, отразившийся в Тихонове и в позднейшей приключенческой советской литературе — это вот оно. Мы, когда говорили об Александре Грине, про это дело тоже рассказывали. Вот Стивенсон — это начало такого движения.
Часть этого, так сказать, трупа — это то, что называется колониальной прозой, колониальной литературой, то есть истории о путешествиях в экзотические страны, где с героями случаются всякие удивительные опасности. Это есть уже у Вальтера Скотта, если бы мы решили о нем рассказывать. Но по мере того, как росла империя и все больше людей получали такой опыт, вот эта вот самая экзотичность стала чрезвычайно популярным литературным сюжетом.
Стивенсон хотел писать интересное и увлекательное, и, надо сказать, у него это получалось. Русскоязычному читателю он действительно больше всего известен по «Острову сокровищ», что немножко обидно. Не потому, что «Остров сокровищ» — это плохой роман. Это выдающийся роман. Кстати говоря, вот Галина Леонидовна развернула перед вами картину его семейной жизни. Вот этот его пасынок Ллойд Осборн, которого он очень любил — это и есть тот человек, которому посвящена книга «Остров сокровищ» и которому он, собственно, рассказывал эту историю и для кого он нарисовал карту Острова сокровищ.
Так вот, это, еще раз повторю, прекрасная вещь, но это совсем не единственная его вещь и не та, на которой строится его репутация в англоязычном мире. Он для своей короткой жизни, учитывая, во сколько лет он умер и как относительно поздно он начал писать, написал чрезвычайно много. У него действительно есть стихи. Знаменитый сборник A Child’s Garden of Verses («Детский сад стихов»), опять же, любимая российским читателем баллада «Вересковый мед» — это тоже он. Он писал пьесы, он писал действительно очерки, и он писал повествовательную прозу на самые-самые разные темы. У него есть такие жутковатые истории о… Ну, например, скажем, есть у него такой рассказ Bottle Imp — «Бес» или там «Черт в бутылке», как раз вот про островитян, среди которых он проводил последние годы своей жизни, и про проклятие, которое передается от человека к человеку. Тоже очень такая увлекательная штука.
Незадолго до «Доктора Джекила и мистера Хайда», о котором мы, собственно, собрались поговорить, он написал другой рассказ, очень похожий по структуре на «Джекила и Хайда». Он называется Body Snatchers, «Похитители тел». Те темы, которые будут раскрыты таким выдающимся образом в «Джекиле и Хайде» — они там уже намечены, а именно проклятие из прошлого, которое возвращается и преследует человека, тайные грехи, скрывающиеся под респектабельной поверхностью, возмездие за вот это вот двойное существование.
Body Snatchers основано тоже на реальных событиях. Мы расскажем, как, собственно говоря, «Джекил и Хайд» основаны на реальных событиях. Действие происходит в Эдинбурге, причем в Эдинбургской медицинской школе при университете. Собственно, сюжет состоит в том, что для анатомической комнаты нужны тела, препараты для вскрытий. Это отдельный сюжет в истории европейской науки, потому что церковь была против того, чтобы вскрывали трупы, трупы надо было где-то добывать, и вокруг этого возникла целая индустрия по поставке свежих трупов. И, соответственно, через несколько итераций, естественно, приходит в голову мысль, что чем их утомительно выкапывать, лучше их изготовить самостоятельно, а потом продать.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Шокирующие подробности похищения трупов также освещены в выдающемся романе «Том Сойер». Если вы помните, одним из, собственно говоря, зловещих промыслов, которыми занимался многострадальный индеец Джо, было похищение тех самых трупов, которые он продавал в анатомичку.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. Вообще идея, что какие-то зловещие существа на кладбище выкапывают покойников для каких-то нехороших целей, очень сильно владеет европейским воображением. Сначала это были ведьмы, а потом это стали, соответственно, вот провайдеры этих анатомических театров. Body Snatchers написан буквально за пару лет до «Джекила и Хайда». То есть вот эта вот тематика того, что скрывается под поверхностью — она автора волновала. Что же он написал в 1886 году?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Доктор Джекил и мистер Хайд» — это такая книга, которая… Поскольку она является выдающейся метафорой, огромное количество людей ее не читали, поскольку у них есть ощущение, что они и так знают, про что там. Вот мне бы хотелось, если вы не прочитали еще, чтобы после нашего разговора вы обязательно прочитали. Потому что ощущение, что вы хорошо знаете сюжет — оно, скорее всего, иллюзорно, поскольку действительно сюжет известен многим, а в действительности все совершенно не так, как на самом деле.
Е. ШУЛЬМАН: И в особенности в тексте все не так, как в его многочисленных экранизациях. Эта повесть стала предметом экранизаций с самого зарождения кинематографа. То есть уже в 10-х годах XX века появляются немые фильмы. В том числе, кстати, тот же режиссер, который в 1922-м снял «Носферату», через несколько лет снял «Доктора Джекила и мистера Хайда». Оттуда возникает вот эта картинка, точно так же, как из экранизации «Франкенштейна» возникает идея, во-первых, что Франкенштейн — это чудовище, а во-вторых, что создатель его оживил при помощи электрического разряда, чего у Мэри Шелли вообще нету. Так вот, с «Джекилом и Хайдом» такая же беда.
Во-первых, почему-то очень часто в экранизациях Хайда показывают как что-то более крупное, такое более мощное существо, чем Джекил. В частности, из позднейших изображений на экране есть такой совершенно абсурдный фильм «Лига выдающихся джентльменов» — он очень глупый, но смотреть его приятно, — где персонажи всей викторианской литературы (кстати, очень занятно, кто там именно подобран) собираются вместе, чтобы там бороться… По-моему, мешать немцам развязать Первую мировую войну. Кажется, ничего не получилось, у меня ощущение такое. Так вот там тоже есть этот самый доктор Джекил, который в неожиданные для себя моменты произвольно превращается, а превращается он в Халка — в огромное зеленое чудище сверхъестественной физической мощи.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Проблема состоит в том, что на нем немедленно рвется его благопристойный костюм. Как мы помним, в книге происходит ровно обратное.
Е. ШУЛЬМАН: В тексте все наоборот. Как вы понимаете, основой сюжета состоит предположение, что вот этот самый доктор Джекил собрал, сварил какое-то волшебное зелье, которое позволяет ему из своей смешанной человеческой природы выделить чистое зло в некое отдельное существо. И вот это важный момент, который почти никто из экранизаторов и довольно многие из тех людей, которые думали, что они читали, не улавливают.
Обычно считается, что Джекил и Хайд — это добро и зло. Это не так. Джекил не является воплощением добра. Более того, он не является образцовым викторианским джентльменом, это тоже не так. Джекил такой себе человек. Он тщеславен, он злопамятен, он хочет быть круче своих коллег и как-то их победить и превзойти. Ну и, как зловеще и невнятно пишет автор, у него есть какие-то undignified pleasures — какие-то даже не непристойные, а… как бы это правильно перевести? — непочтенные удовольствия.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Причем хотела бы обратить внимание, что ни в какой момент эти удовольствия не описываются и даже не называются по имени. То есть он все время говорит: ой, такие у меня пороки страшные…
Е. ШУЛЬМАН: Такие порочные!
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Такие порочные пороки — просто ужас, словами не сказать. Ни в какой момент даже не намекает. Но на самом деле у нас есть некоторая гипотеза.
Е. ШУЛЬМАН: И не только у нас.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И не только у нас. Что же, собственно говоря, не так с доктором Джекилом? Книга выходит в 1886 году, а в 1885 году происходит некоторое изменение британского законодательства, которое впоследствии стоило счастья личной жизни Оскару Уайльду, а именно криминализация гомосексуальности. То есть в 1885 году принимается поправка в законодательство, которая… Они как-то, как обычно это у викторианцев принято, очень затейливо сформулировали — что какая-то вопиющая безнравственность становится поводом для уголовного преследования.
Е. ШУЛЬМАН: Пропаганда нетрадиционных ценностей, да, криминализуется.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Пропаганда — это мы, подождите. Мы же вот тут сейчас сидим и пропагандируем.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, когда Оскара Уайльда посадили на 2 года, то его обвинение состояло в том, что он, значит, занимался тем, что они обозначили как posing as a sodomite — изображал содомита, демонстрировал. То есть как бы мы не судим вас за то, чем вы занимаетесь за закрытыми дверями, но если это становится публичным, то это, опять же, пропаганда нетрадиционных ценностей. Так что эта идея не нова, мягко говоря.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но так или иначе у Стивенсона, кстати, к этому было довольно интересное отношение, поскольку вообще он был человек довольно консервативных взглядов. То есть, например, он совершенно не поддерживал идею разрешить женщинам учиться на врача. То есть он сказал, что… Он как-то очень невежливо по этому поводу выступил. Когда ему говорили, что будущность — она требует того, чтобы женщины тоже имели право учиться на врача, он сказал: «Пусть будущность на них и женится, а я на таком жениться бы не стал».
Е. ШУЛЬМАН: Как будто весь вопрос сводится к тому, на ком ему жениться.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот мне тоже кажется, что вот надо, чтобы человек в себя так верил. Словом, он и к пропаганде гомосексуальности относился сложно, но он считал, что это не преступление. То есть он считал, что это, безусловно, порок и зло, но не crime, не преступление. Поэтому, вероятно, некоторую меру сочувствия в нем доктор Джекил с его undignified пристрастиями вызывал. Но очевидно, что порочные пристрастия доктора Джекила — они лежали где-то в этой области.
Е. ШУЛЬМАН: Скажем так: такая мысль приходит еще и потому, что если вы прочитаете эту повесть, вы увидите, что действие происходит исключительно среди мужчин. Как замечает в своей лекции Владимир Владимирович Набоков, с тем же успехом оно могло происходить в траппистском монастыре. То есть там, кроме какой-то окказиональной горничной, которая сидит у окна и смотрит на луну и поэтому становится…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Предаваясь романтическим мечтаниям.
Е. ШУЛЬМАН: Хорошо, горничные вечно норовят по ночам не спать после утомительного рабочего дня, а смотреть на луну. Но, как бы то ни было, она таким образом становится свидетельницей преступления. И, собственно, девочки, на которую наступает, которую затаптывает практически этот самый мистер Хайд, все остальные герои — это мужчины. И все, так сказать, эмоциональные связи и эмоциональная драма происходит между мужчинами. Описываются крепкие дружбы между людьми, которые вроде как даже не разговаривают, но каждую субботу там вместе гуляют по городу Лондону. Описывается ревность из-за того, что бывший друг теперь там предпочитает чью-то другую компанию и перестал в гости заходить. Описывается верность, тем не менее, этим отношениям, когда люди готовы рискнуть многим и пожертвовать многим ради того, чтобы друга как-то вот выручить из предполагаемой беды. То есть это все такой броманс, конечно, расширенный, что наводит на те мысли, которые, мы не знаем, хотел ли автор туда вложить.
Правда, надо сказать по поводу основанности на реальных событиях. Значит, есть два следа в реальной жизни, которые, может быть, нам помогают понять что-то в тексте. Ну, во-первых, по поводу собственно Джекила. У Стивенсона был знакомец с такой фамилией, у которого он даже в гостях оставался некоторое время. И вот он-то как раз был гей. И когда эта повесть вышла, то этот самый Джекил писал в письме, что вот это вот прямо, типа, так близко меня задело — как бы вот прямо совсем, типа, я это читал с большим чувством. С каким он это большим чувством читал, с каким именно, мы, в общем, на самом деле не знаем.
И второе. Считается, что некоторым жизненным прототипом вот этой вот коллизии — днем, так сказать, порядочный человек, а ночью страшный преступник, — стал громкий судебный процесс, который за несколько лет до этого (за достаточное количество лет до этого, но тем не менее) происходил как раз в Эдинбурге. Это так называемое «дело дьякона Броди».
Значит, дьякон — это не дьякон, который в церкви служит. Вот этот deacon — он был… Наверное, по-русски правильно будет сказать, что он был главой цеха. Это был почтенный гражданин Эдинбурга, который занимался изготовлением секретеров, ящиков и сейфов — то, что называлось тогда cabinet maker. То бишь он изготавливал всякую мебель с ключиком, и он был, опять же, так сказать, главой своей цеховой организации всех изготовителей мебелей с ключиками. И чрезвычайно известным и почтенным, значит, местным гражданином.
А также, как выяснилось, по ночам он занимался грабежом. У него были навыки, которые позволяли ему проникать в чужие помещения и, возможно, в те самые сейфы, которые он же изготовил — довольно удобно. А почему он этим занимался? Опять же, не потому, что в его душе жил демон, а потому, что он содержал любовниц, играл, проигрывал — ему деньги были нужны. Поэтому в своей, так сказать, цивильной и респектабельной ипостаси он таких денег иметь не мог, а они ему надобились — поэтому вот он, значит, занимался такими делами. Его нашли и повесили в результате.
Вообще образ, так сказать, джентльмена-грабителя довольно часто присутствует в английской литературе и даже в британском фольклоре. Это вот образ такого, ну, сначала рыцаря, а потом джентльмена — даже иногда, так сказать, какого-то помещика, — который ночью на большой дороге грабит путешественников, потому что денег ему не хватает. Так что сама эта…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Напомним: кто-то из предков лорда Баскервиля был ровно таков же. Собственно, этот самый зловещий Хью Баскервиль как раз был тем самым рыцарем-преступником.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, он преступник был в том смысле, что он каких-то фермерских дочек, значит, тягал.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но и грабил на большой дороге вполне себе. То есть можно сказать, что он положил начало этому славному промыслу.
Е. ШУЛЬМАН: Пожалуй, что и так. Новелла Гофмана «Мадмуазель де Скюдери» также описывает мастера (в этом случае ювелира), который грабит своих же клиентов: сначала продает им свои ювелирные изделия, а потом их у них похищает. Так что идея, можно сказать, не нова.
В чем новизна Стивенсона? В том, что в соответствии с духом времени здесь присутствует научно-фантастический элемент. То есть не просто внешне добродетельный человек ведет порочный образ жизни, скрываясь, а ученый придумывает способ стать другим существом — химическим способом изменить свою наружность так, чтобы его никто не узнал.
Опять же, обратим внимание по поводу того, кто тут добро, кто зло. Джекил идет на этот эксперимент не ради того, чтобы продвинуть науку, получить Нобелевскую премию, и даже не ради того, чтобы быть круче всех своих коллег. Хотя потом он находит момент среди всех своих несчастий для того, чтобы впечатлить (как потом выясняется, до смерти) того человека, которого он считает своим соперником в науке. Но его побудительный мотив состоит в том, что вот эти его undignified pleasures, которые все время упоминаются, но никогда не уточняются и не описываются, все меньше и меньше совместимы с его основной персоной. Поэтому, подумал он, как было бы славно вот иметь такую вторую аватарку, завести альтернативный аккаунт в социальных сетях и там писать вот эту всякую хтонь, которая из меня лезет. Потому что когда я оставляю эти комментарии под своим основным аккаунтом, то, значит, коллеги смотрят на меня странно. И вот он заводит этот альтернативный аккаунт.
То есть его мотив низкий. Это даже не Виктор Франкенштейн, который мыслит, так сказать, научными категориями, который хочет совершить научное открытие и даже думает, что его творение будет прекрасно. Он потом с ужасом видит, что он создал какого-то урода, потому что он там в своем этом признании пишет, что я-то думал, что он будет у меня красивый — я там, типа, самые лучшие куски собирал во всех анатомических театрах, но получилось как-то не так.
У Джекила нет никакого такого побудительного мотива. Когда Хайд, Эдвард Хайд, из него, так сказать, вылупляется… А еще раз повторю, он меньше и моложе, чем Джекил, потому что Джекил является смешанным существом, в котором добра все-таки побольше, а Эдвард Хайд, как пишет сам доктор Джекил, единственным из всех людей является чистым концентрированным злом. Поэтому он такой концентрированный. Он, так сказать, бодрый, сильный, полный энергии, молодой, маленький и страшный. Он не звероподобен.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, он как раз звероподобен. Про него…
Е. ШУЛЬМАН: Об этом не говорится.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, говорится, что он hairy, он покрыт шерстью, то есть он подобен такой отвратительной обезьяне. Мне как раз показалось, что вот эта его некоторая обезьянистость — она намекает на связь с рассказом Эдгара По «Убийство на улице Морг», где злодеем оказывается горилла. И вот мне кажется, что между ними есть нечто общее.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, очевидцы же про него говорят, что хотя в нем не было никакой очевидной deformity, никакого видимого уродства, но он вызывал отвращение.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он не урод, он просто неприятный. Кстати, я по этому поводу придумала еще одну теорию. В какой-то момент главный герой первой половины, юрист Аттерсон, который наблюдает за всем этим развитием событий и который друг Джекила, который за него беспокоится — Аттерсон называет его «доктор Фелл». Он говорит: «Может быть, это такой доктор Фелл?», размышляя о том, почему никто на свете не любит мистера Хайда. Что с ним не так, почему? Вроде действительно он не красавец, и мелкий какой-то, жалкий, но не то чтобы в нем было что-то ужасное.
Е. ШУЛЬМАН: В какой-то момент же его собирается линчевать небольшая толпа, которая собралась вокруг него, а он еще ничего не сделал такого криминального…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Такого, чтоб линчевать, так точно нет.
Е. ШУЛЬМАН: Да, он сшиб девочку на дороге — да. Но этот самый Аттерсон говорит, что я посмотрел на лица собравшихся и понял, что они его хотят убить. То есть он вот…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Что с ним не так?
Е. ШУЛЬМАН: Он не только сам в нем не так, так еще и он в окружающих вызывает довольно зверские чувства.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Кто же такой доктор Фелл? Доктор Фелл — это персонаж английского народного стишка. Он не народный, у него есть некоторый автор, но про этого автора мы не знаем ничего, кроме того, что он сочинил этот стишок, который, в свою очередь, является переводом известной латинской эпиграммы Марциала. Ключевая идея состоит в том, что никто не любит доктора Фелла; почему — не могу вам сказать, просто знаю, что очень не люблю доктора Фелла. И, соответственно, свойство, что его никто не любит, является ключевым свойством Хайда. То есть это существо, которое не может вызывать никакой приязни. Это такой идеальный объект, который никогда не сможет вызвать симпатию, образцовый доктор Фелл.
Е. ШУЛЬМАН: В этом смысле интересно, что Джекил-то его создал для того, чтобы предаваться своим удовольствиям безвозбранно. А как это у него получится делать, ежели от него все шарахаются?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это тоже вопрос, который меня живейшим образом беспокоил. Но помимо некоторой недоопределенности личности Хайда, как он мог предаваться тем самым недостойным утехам…
Е. ШУЛЬМАН: Видимо, за деньги. Это единственное, что приходит в голову.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это ужасно грустно. За деньги доктор Джекил и сам мог бы, мне кажется.
Е. ШУЛЬМАН: В общем, да, это все целеполагание не вполне определенно. Владимир Владимирович в своей лекции указывает, что вот эта самая туманность зла, пожалуй, относится к художественным недостаткам текста. Это правда. В других произведениях Стивенсона мы это зло видим лицом к лицу, как в виде Сильвера, и оно…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Или сэра Дэниела из «Черной стрелы» — еще более выпуклое воплощение зла.
Е. ШУЛЬМАН: Да, или этот второй брат, владелец Баллантрэ в жуткой совершенно и прекрасной повести The Master of Ballantrae. Опять же, все должны читать Стивенсона. Это недооцененный автор. У него такие есть вообще замечательные совершенно вещи.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Владетель Баллантрэ» — очень страшная книга. Маленькое лирическое отступление: мне она запомнилась как бесконечно длинная, потому что в ней происходит просто все. Я не так давно ее перечитала и обнаружила, что в ней 189 страниц.
Е. ШУЛЬМАН: Она вообще не длинная нисколько!
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это очень компактное произведение, вместившее в себя совершенно нерачительным образом примерно трехтомную эпопею. Вот что значит человеку платили не построчно и даже не за номер в журнале.
Е. ШУЛЬМАН: При том, что это приключенческая вещь, как и практически все вещи Стивенсона, она психологически очень глубокая и страшная. Это классический сюжет двух братьев: один, так сказать, плохой, но обаятельный и жовиальный, а второй хороший, но вялый и скучный. Но как это написано — это прямо великолепно! «Похищенный. Катриона» — в особенности «Похищенный», — тоже хорошая вещь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мы отвлеклись уже.
Е. ШУЛЬМАН: Вернемся к неопределенным, но порочным удовольствиям.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, вернемся вообще к целеполаганию Стивенсона. Если с целеполаганием доктора Джекила есть много вопросов, то, собственно говоря, что же хотел сказать нам автор? На этот счет тоже есть теории более одной, но мне нравится теория, которая предполагает, что юридическое образование все-таки было получено Стивенсоном не вовсе напрасно.
В 70-е и в начале 80-х годов, когда, собственно говоря, в Стивенсоне бродили идеи написать что-то на эту тему, происходила очень горячая дискуссия в британской общественной среде и в том числе в прессе: обсуждался вопрос, что такое моральная невменяемость. Поскольку на протяжении долгого времени считалось, что убил — пожалуйте на виселицу, ну или уж что бог послал в тот момент в качестве карательной меры. Если же ты сумасшедший — ну, очень тебе сочувствуем. В середине XIX века начинают распространяться идеи того, что свобода воли — это все-таки какая-то вещь не очень понятная. Более того, есть всякая наследственность, предрасположенность, а еще бывают неконтролируемые порывы: вот человек вроде бы нормальный-нормальный, а потом раз — и такой с ним неконтролируемый порыв, что совершенно невозможно его судить за убийство, совершенное в этом неконтролируемом порыве.
Е. ШУЛЬМАН: Это то, что нынче называется у нас состоянием аффекта. Вот тогда эти идеи начали распространяться.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, и распространялись они довольно активно. Мы думаем про викторианское общество как про общество максимально жестокое — на самом деле в этом есть доля истины, но некоторые представления о том, что не всякое убийство является в полном смысле слова убийством, и, может быть, некоторых убийц нужно не вешать, а лечить, в это время…
Е. ШУЛЬМАН: Как они тогда сумасшедших лечили — лучше бы вешали.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это, к сожалению, тоже правда. Я думаю, что при выборе между виселицей и тем самым Бедламом знаменитым многие предпочли бы виселицу.
Е. ШУЛЬМАН: К вопросу о гуманизме. Он тоже, конечно, Бедлам, эволюционировал и уже не был тем, как при раннем Диккенсе — уже не показывали за деньги сумасшедших. Но, тем не менее, к вопросу о гуманизме — не знаю, что гуманизм…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Врагу не пожелаешь, коротко говоря. Но вообще идея того, что, помимо просто сумасшествия, бывает еще и моральное сумасшествие, моральная невменяемость. Вот эту моральную невменяемость стали пропагандировать, продвигать и объяснять, что многие люди — они просто по природе своей таковы. Они такие родились, ничего с собой поделать не могут. И, соответственно, моральная невменяемость стала протаскиваться в юридический лексикон в качестве такого инструмента для защиты тех, кто совершил какие-либо тяжкие преступления.
И, как мы понимаем, доктор Джекил, который… Будем называть вещи своими именами: он убивает приличного человека, члена парламента, с красивой фамилией Кэрью. Он его убивает. Но даже Джекил абсолютно уверен в том, что он не виноват — убил Хайд. Просто не надо надевать на себя больше костюмчик Хайда, а то он черт знает что творит. Он ни в какой момент не принимает на себя этическую ответственность. То есть он очень сожалеет о смерти Кэрью, он понимает, что Хайд как-то пошел не туда, но идея того, что он сам и убил, «Вы и убили-с», — она ему совершенно в голову не приходит.
Е. ШУЛЬМАН: Он с приятной откровенностью пишет, когда он обратно, так сказать, вернулся в облик Джекила после этого убийства: «Я испытал даже некоторое облегчение, потому что стало понятно, что моя дилемма разрешилась сама собой. Нельзя будет уже Хайда выпускать погулять, потому что его везде ищут за убийство, так что если его поймают, то повесят». Потом оказывается, что Хайд выпрыгивает наружу сам. Но идея, что это какие-то вот неконтролируемые животные порывы, которые находятся внутри человека и овладевают им помимо его желания, тут, конечно, есть.
Это действительно был большой общеевропейский дебат, в котором множество идей плавились в этом котле. Тут действительно была идея наследственности и непреодолимых наследственных свойств, в том числе наследуемого сумасшествия. Кстати, у Диккенса тоже есть рассказик на эту тему — про человека, который знает, что его все, так сказать, ближайшие мужские родственники померли безумными, и ожидает, что это с ним случится. С ним это и случается.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: У Стивенсона в семье было сумасшествие — два его дядюшки. Один таки был отправлен в дурдом. Не знаю уж, насколько этот дурдом был ужасен, но так или иначе он не справился с собой. И второй дядюшка пережил тяжелейший нервный кризис, после которого не смог вернуться к работе инженера. И, собственно говоря, почему папа так сильно переживал, что Стивенсон отказывается продолжить семейный бизнес — потому что папа был последним: два его брата буквально сошли с дистанции. Так что у них тоже в семье все было не в порядке.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, в расширенных семьях и в семьях, которые знают большой круг своих родственников, кто-нибудь обязательно будет проблемный.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Также есть мнение, что слабое здоровье Стивенсона на самом деле имело психиатрически индуцированную природу — что он на самом деле страдал депрессиями, а не туберкулезом.
Е. ШУЛЬМАН: Прямо с самого детства? Слушайте, если бы они его не держали бы в кровати до 30-ти лет, как Илью Муромца, может, у него не было бы депрессии.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вы знаете, сурьма тоже хорошо работает.
Е. ШУЛЬМАН: Нет, сурьма вообще это самое, не помогает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И кофе… в полночь. Тут кто угодно может впасть в депрессию, не только великий английский писатель.
Е. ШУЛЬМАН: Да, самое лошадиное здоровье может быть подорвано. Кстати, это довольно похоже на случай другого британского литератора, но женского полу, а именно Элизабет Баррет Браунинг, супруги поэта Роберта Браунинга, которая тоже считалась такая больная, такая больная, что ей, значит, нельзя было замуж выходить и из дома выходить, пока она не сбежала от своего папы, который практиковал вот эту медицину на ней. Оказалось, что все у нее нормально со здоровьем, и прожили они со своим Браунингом душа в душу, оба писали стихи.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И сына родили, и все у них было хорошо.
Е. ШУЛЬМАН: Отлично все было на самом деле.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А до того, как она встретилась с Браунингом, ей даже с кресла вставать не разрешали.
Е. ШУЛЬМАН: Она практически безногая. Крошка-малютка безногая, пока она не вылезла из этого кресла и не сбежала из дома этого своего. В общем, разные бывают родители.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Несмотря на то, что безумие крылом души накрыло половину и где-то по соседству от Стивенсона ходило, безумие у Стивенсона было сильное юридическое мнение по этому поводу — по поводу того, является ли моральная невменяемость основанием для того, чтобы человека не вешать. И на самом деле он в этой партии был на стороне тех, кто считал, что вешать. Он как раз, создавая своего доктора Джекила, который абсолютно аморален, который не принимает на себя ответственность, который считает, что роковая сила обстоятельств погубила члена парламента, а не лично он — просто немного визуально так…
Е. ШУЛЬМАН: При этом, когда он является Хайдом, он является и собой. Он говорит, что я его, типа, не контролирую, но он, типа, свидетель — беспомощный свидетель вот этих всех безобразий, которые Хайд осуществляет. Эта отмаза совершенно не выдерживает критики, потому что если бы это было так, он бы не участвовал в этих его удовольствиях, ради которых он его создал. Значит, если ему приятно, когда Хайду приятно, то, значит, и все остальное тоже к нему имеет непосредственное отношение.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Стивенсон в одном из писем писал, что если бы доктора Джекила судили, то его надлежало бы признать виновным в убийстве Кэрью и казнить. Таким образом он буквально расчехлил свой юридический диплом на пять минут для того, чтобы вступить в полемику, которая в тот момент была просто на острие. Все понимали, что это очень важная, очень болезненная тема, и у Стивенсона было сильное мнение. Он считал, что расширение понятия невменяемости, которое позволяет преступнику избежать наказания — вот посмотрите, как оно выглядит, будучи написано на бумаге.
Е. ШУЛЬМАН: Кроме дискуссии о наследственности и непреодолимых наследственных свойствах, тогда возникали уже начала того, что потом станет психоанализом. Когда психоанализ в лице Фрейда уже вылупился и повзрослел, то Фрейд как раз использовал эту повесть Джекила и Хайда для иллюстрации своих концепций Ид, Эго и Суперэго. Вот Хайд — это Ид. Это вот это вот Оно, нехорошее Оно, которое живет в душе всякого человека, и только суровая, так сказать, культура и воспитание мешают ему наружу выскочить.
Надо сказать, что когда наступил XX век и повылазило много из кого много чего интересного, представление о том, что в каждом человеке живет кровожадное животное, овладело массами, из которых тоже, так сказать, эти кровожадные животные вылуплялись. Поэтому вот эта вот повесть используется и для иллюстрации психоаналитических концепций, и как некоторое такое политическое высказывание, некоторое мрачное пророчество того, что потом должно было настать — что вот, мол, нет такого почтенного доктора Джекила, который не хотел бы кого-нибудь забить насмерть палкой, если он будет уверен в собственной безнаказанности.
Некоторая психологическая правда в этом, надо сказать, существует. Дело не в том, что все люди стремятся убивать других людей и непременно получают от этого удовольствие. Нет, дело не в этом, дело не в этом.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Далеко мы зашли…
Е. ШУЛЬМАН: В нашем разговоре. Ну хорошо, давайте — как это? — я расчехлю своего внутреннего политолога. Сейчас он выскочит, немножко поговорит, потом мы его обратно загоним при помощи порошка. Еще раз повторю: дело не в том, что люди наслаждаются жестокостью и стремятся к убийству. Это сказка, ничего подобного нет. Более того, даже в ситуации войны, когда надо идти и стрелять, стреляет и непосредственно убивает не такой большой процент военнослужащих, то есть людей обученных, поставленных, наряженных, вооруженных для того, чтобы они это делали. А все те, кто это делают, потом переживают тяжелые психологические травмы (или почти все их переживают) — знаменитый ПТСР, потому что природе человека это, в общем, не очень свойственно.
Беда в другом. Беда не в том, что мы кровожадные звери. Беда в том, что мы страшные конформисты, мы как вид. Поэтому когда людям говорят, что теперь можно и даже нужно, разрешается, поощряется, и все так делают, люди способны на что угодно. Вот это правда.
И это тяжелое на самом деле соображение. Романтическая идея зверского начала в человеке, которое прямо вот, понимаете ли, чуть что наружу выползет — это красивая картинка, но нет, дело не в этом. Дело не в том, что мы по своей природе хищники и кровопийцы. Мы не хищники и не кровопийцы — мы так называемые охотники и собиратели, а в основном, похоже, падальщики, судя по…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Второго порядка, что называется.
Е. ШУЛЬМАН: Да-да-да, второго порядка. Мы мелкие животные за настоящими хищниками. Мы едим что угодно, что осталось, то и едим. Поэтому нет, дело не в кровожадности, дело не в жестокости — дело в конформизме. Поэтому последнее, что скажет политолог, так сказать, удаляясь и откланиваясь — социальный порядок…
Да-да, втягивая когти в подушечки пальцев. Социальный порядок определяет поведение людей, а не хтонические силы, дремлющие на дне их души. Собственно говоря, у Стивенсона это тоже сказано. Джекил хотел, чтобы ему было все можно и ему бы ничего за это не было. Вот в чем был побудительный мотив его великого эксперимента. И за это он — как это: как я ошибся, как наказан, — он оказывается наказан, как и другой экспериментатор Виктор Франкенштейн, как и (хотя и в меньшей степени) третий экспериментатор профессор Преображенский; как вот все люди, которые заходят за пределы, так сказать, позволенного. Но из этих трех Джекил, конечно, наиболее корыстный. Его мотив, еще раз повторю, не научный.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Соответственно, вынося ему приговор, хотя и в переписке, Стивенсон, в общем, вполне себе прав. Поэтому, когда вы будете в каком-нибудь очередном кино видеть доктора Джекила, который воплощает собой добро, такую несколько консервативную добродетель, противопоставленную злу — не верьте, нехороший он человек.
Е. ШУЛЬМАН: Есть еще одна тема, которая возникает в анализе этого произведения. Это тема злоупотребления веществами. Значит, о том, как лечили кого от чего в викторианскую и эдвардианскую эпоху, мы уже немножечко упомянули.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Лучшее средство от всех болезней, как известно, был лауданум, опийная настойка. Кстати, когда Стивенсон жил во Франции — его отправил папа на полгода лечиться от очередного неизвестно чего, — Стивенсон там довольно активно употреблял опиум. И это было настолько нормализовано, что он папе же в письмах об этом писал…
Е. ШУЛЬМАН: Это вообще была не наркомания в нашем понимании.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: …о том, сколько он употребил чего и как именно он себя после этого чувствовал. То есть это было абсолютно… Ну то есть с утра сурьмы хряпнул, в ночи кофейку, а перед сном для лучшего сна немного…
Е. ШУЛЬМАН: Лауданума. Действительно, когда Стивенсон писал именно эту свою повесть, у него был очередной период вот этих вот загадочных кровотечений, которые квалифицировались как туберкулез, но потом решили, что у него, может, и не было никакого туберкулеза. В общем, что-то у него было. И он был довольно сильно на веществах.
Известна легенда (может, и не легенда) в передаче его жены, что он, значит, проснулся со страшным воплем — точнее говоря, как-то там во сне закричал. Она его разбудила, а он ей говорит: «Зачем же ты меня будешь? Мне такая красивая страшная история приснилась». И вроде как ему приснилось вот это преображение.
Идея, что человек чего-то в себя заливает, и от этого его всего корежит, и он становится некоторым другим существом, конечно же, наводит на мысль как об алкоголе — вот был хороший человек, приличный, напился и себя не помнит («добрый ты, Илюшенька, когда трезвый», как в известном анекдоте), — либо об употреблении каких-то наркотических веществ.
Вот эти страдания Джекила вокруг порошка, который должен доставить ему нужное состояние, его муки, когда оказывается, что там не тот состав, что там был какой-то ингредиент, которого теперь не хватает, поэтому препарат не работает, действительно похожи на страдания наркомана, которому продали разбодяженное нечто, и он не может достичь своего нужного кайфа, а потом и помирает от передоза, как это довольно часто бывает с употребляющими.
Может быть, опять же, мы это вчитываем. Но если вы прочтете этот текст (а этот короткий текст можно читать много раз с разных точек зрения) и вы будете смотреть вот именно на это — как он пишет эти записки: «Принесите мне вот это вещество за любые деньги»; его этот батлер, так сказать, управляющий его, бегает по всем аптекам и покупает ему эти порошки, — это действительно очень похоже на переживания аддикта.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но все-таки главное, конечно же, о чем эта повесть, на мой взгляд — это дуальность человеческой природы. Поэтому, переходя к рубрике «Колофон», хотелось бы именно на дуальности человеческой природы остановиться.
Так вот, в этот раз рубрика «Колофон» будет посвящена человеческой дуальности, поскольку при выборе из множества разных тем (гомосексуальность, аддикция, юридические тонкости и понятие вменяемости и невменяемости) все же мейнстримный сюжет «Доктора Джекила и мистера Хайда» — это таящаяся в человеческой душе двойственность.
И я бы хотела посоветовать вам почитать после того, как вы ознакомитесь с полным корпусом текстов писателя Стивенсона… Ладно, полным необязательно: у него есть много драм, которые довольно ужасны. Я попыталась с чем-то ознакомиться — не рекомендую. Так вот, после того, как вы прочтете «Доктора Джекила и мистера Хайда» и, возможно, «Владетеля Баллантрэ» как книгу невероятной выразительной мощи…
Е. ШУЛЬМАН: И «Похищенный» вот, Kidnapped. Прочитайте, прочитайте! Там и про политику, и там герой оказывается вовлечен в судебный процесс. Там очень интересно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Словом, после того, как вы завершите вот это вот все, я бы рекомендовала вам прочитать, как это ни покажется вам удивительным, книгу современного американского писателя вьетнамского происхождения Вьет Тхань Нгуена, которая называется «Сочувствующий».
Почему мне кажется, что эта книга хорошо рифмуется с «Доктором Джекилом и мистером Хайдом»? Книга эта рассказывает о временах вьетнамской войны, и главный герой — это человек буквально с двумя лицами. Он наполовину француз — его отец французский священник, его мать вьетнамская простая женщина, — и он растет на стыке двух культур: французской и вьетнамской. И когда начинается война во Вьетнаме, он одновременно является и офицером южновьетнамской армии, и агентом Вьетконга, политически убежденным коммунистом.
Но все это несколько сложнее, потому что он не притворяется кем-то из этого — он является и тем, и другим. И проблема его состоит в том, что вот, собственно, вынесенное на обложку название «Сочувствующий» — оно как раз и описывает главного героя. Он всем очень сочувствует. Он как-то всех понимает, он в каждом видит определенный элемент правоты. И надо ли говорить, что вот эта такая всепрощающая дуальность приводит его к абсолютному моральному краху? То есть это человек, который, начав с того, что он и этих понимает, и тех ему жалко, и этих понимает, и вроде и у них своя правда — это человек, который становится преступником, убийцей, абсолютно имморальным существом. И в конце он приходит в ту точку, когда он начинает говорить о себе во множественном числе. То есть…
Е. ШУЛЬМАН: Как Голлум.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, абсолютно. И таким образом мне кажется, что вот этот роман — это такое более современное, менее магически-мистическое, но прочтение той же самой темы о том, что сочетание в одном человеке двух находящихся в активном диалоге ипостасей — это некоторая данность и неизбежность, но это не то свойство человеческой природы, которому надлежит следовать и выпускать на волю свои разные субличности. То, что Господь смешал, да не разделят люди.
Е. ШУЛЬМАН: Кстати говоря, по поводу двойничества: Стивенсон был большим поклонником писателя Федора Михайловича Достоевского. Русская литература вообще тогда была популярна в Европе, и переводы уже были. Так вот, у него есть рассказ под названием «Маркхейм», который является прямым ответом на «Преступление и наказание». Там такой свой Раскольников, который, значит, совершает убийство, но потом в конце решает поступить иначе, чем наш Родион Романович. Так что вот это вот достоевское двойничество — оно тоже могло быть (и даже вполне, я думаю, было) отражено в его творчестве.
Это я к тому, что контекст литературных произведений вообще шире и богаче, чем мы часто себе представляем. Потому что мы все время видим авторов какими-то изолированными или, по крайней мере, если и связанными, то связанными со своими, так сказать, соплеменниками, предшественниками. А на самом деле все авторы читают всех других авторов и друг другом очень интересуются.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Друг у друга списывают.
Е. ШУЛЬМАН: Почем зря, и правильно делают.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На этом мы завершаем наше сегодняшнее обсуждение. И поскольку мы обычно задаем домашнее задание нашим зрителям и слушателям, мы хотели бы рассказать, о чем мы будем говорить в следующий раз.
Е. ШУЛЬМАН: В следующем нашем выпуске, который, мы надеемся, выйдет еще через месяц, мы обсудим книгу, повлиявшую на судьбы нашей родины, может быть, больше, чем какая-либо другая, упомянутая нами и обсужденная нами в ходе наших бесед. Мы поговорим с вами о повести Николая Носова «Незнайка на Луне». Прочтите ее, дорогие слушатели. Прочтите ее с начала и до конца, и вам станет не по себе. Сохраните это чувство до следующего нашего выпуска и оставайтесь с нами.