«Закладка»: «Петровы в гриппе» — добрая новогодняя книга?
Нет, это не узорчатая кружевная проза, но мне кажется, что Сальников, поскольку он все-таки в анамнезе поэт, то он ставит перед собой некую интереснейшую языковую задачу. Он ни в одной строчке, ни в одном предложении не употребляет то слово, которого ждет от него читатель. То есть ни одной рифмы «розы» мы там не встречаем. И это создает такой немножко дестабилизирующий эффект. Ты все время как будто спотыкаешься…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо Подкасты»
💫 Если подкаст вам понравился и вы ждете следующего выпуска, поддержите нас донатом — сделать это можно на платформе Патреон и другими способами.
Е. ШУЛЬМАН: Здравствуйте, дорогие слушатели! Вас приветствует литературно-просветительская передача «Закладка», также известная как «Клуб знаменитых радионянь». В рамках этой передачи мы с Галиной Леонидовной Юзефович обсуждаем книги.
Сегодня у нас каникулярный выпуск. Уж какие у вас каникулы, считайте сами, но мы с вами обсудим книгу, подходящую, как нам кажется, и по сезону, и по настроению. В виде исключения книгу современного, живого, здорового (дай бог ему здоровья) автора. Книгу, которую я прочитала некоторое время назад, что крайне редко со мной бывает относительно живых и современных авторов. Причем я дочитала ее до конца и немедленно начала читать с начала. Этому способствует ее кольцевая композиция, но об этом мы поговорим позже. Итак, сегодня в нашем выпуске «Закладки» книга — роман Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него». Здравствуйте, Галина Леонидовна.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, Екатерина Михайловна. Здравствуйте, дорогие наши радио- и телезрители. Я хотела бы сказать, говоря об этой книге, что честь ее первооткрывательства иногда необоснованно приписывают мне.
Е. ШУЛЬМАН: Вы автор одной из первых рецензий на этот роман.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это, безусловно, правда. Но этот роман – редчайший пример в российской и вообще в мировой литературе, когда читатели прочитали книгу существенно раньше, чем ее прочитали критики, издатели, черт лысый в ступе.
Е. ШУЛЬМАН: А как так вышло?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это абсолютно уникальная история. У нас, как вы наверняка знаете, существуют толстые литературные журналы. Существуют они до сих пор, выходят. Некоторые даже в бумаге выходят, некоторые выходят только в электронном виде.
Е. ШУЛЬМАН: То есть это как в перестройку? Там, «Дружба народов», «Звезда», «Наш современник»…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, все. Ну, насчет «Нашего современника» не уверена, а «Звезда», «Новый мир» и «Знамя» до сих пор существуют.
Е. ШУЛЬМАН: А «Северная пчела», «Благонамеренный», «Телеграф»?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, к сожалению, так же, как и журнал «Современник», они покинули нас уже довольно давно. Я понимаю, что вам могли не сообщить.
Е. ШУЛЬМАН: Да, я почему и интересуюсь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но толстые литературные журналы существуют, и в их славном ряду — славном, но несколько невидимом для широкого читателя ряду, — существует журнал «Волга». Вот скажите, слыхали ли вы, Екатерина Михайловна, о журнале «Волга»?
Е. ШУЛЬМАН: Хм… «Весной многоводной ты не так заливаешь поля». Нет, не слыхала.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот, вы не одиноки в этом качестве. А он есть. Знаете, как суслик: «Суслика видишь? А он есть». Вот журнал «Волга» существует. Дай ему бог доброго здоровьица хотя бы за одного Алексея Сальникова. И журнал «Волга» на своих страницах, преимущественно электронных, опубликовал, если не ошибаюсь, в 2015 году роман Алексея Сальникова «Петровы в гриппе».
Е. ШУЛЬМАН: Прямо целиком или выпусками?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: По-моему, это было два выпуска, если я ничего не…
Е. ШУЛЬМАН: Потому что, опять же, в мое время, когда Бальзак, Диккенс, Джордж Элиот, Энтони Троллоп публиковали свои произведения, они публиковались выпусками, то есть небольшими кусочками. Достоевский так же публиковался.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно. Но сейчас стараются нарезать покрупнее, потому что у читателя attention span очень невелик, и поэтому, рискуя потерять читателя от одного номера до другого, издатели не рискуют разделять его на слишком большое количество частей.
Словом, роман этот вышел, по-моему, в двух книжках журнала «Волга» и попал в интернет, где внезапно его начали со страшной силой читать. Какие-то неизвестные мне добрые люди номинировали его — думаю, что сам же журнал «Волга» это и осуществил, слава богу, у них есть такая возможность, — они номинировали его на премию «Большая книга». А у премии «Большая книга» в тот момент был прекраснейший обычай — может быть, он существует и по сей день, я не уверена, — выкладывать бесплатно тексты своих финалистов на некоем электронном ресурсе.
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, но это же смертельно для авторов, которые, может, надеялись получить какие-то роялтис.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Казалось бы, но нет. И внезапно люди начали читать выложенный на этом ресурсе роман Алексея Сальникова, который все остальные успешно игнорировали, потому что он какой-то совершенно неизвестно кто, неизвестно откуда, какой-то журнал «Волга»…
Я, признаться, держалась довольно долго, потому что мне начали писать добрые читатели: «Прочли ли вы роман Сальникова, что вы думаете о романе Сальникова?». Я от них как-то отбрыкивалась и пыталась брызгать святой водой со словами: «Пойдите прочь, какой Алексей Сальников, знать не знаю». Но в какой-то момент я не выдержала общественного прессинга и прочитала.
На тот момент у романа, который никто никогда не видел опубликованным, у которого не было издателя, кроме, повторюсь, журнала «Волга», у которого не было никакого промоушена — его на тот момент прочитало несколько тысяч человек в интернете. При этом, забегая вперед, скажу, что это же, в общем, не детектив Дарьи Донцовой. Это не то чтобы что-то очень уж простое и народное. И тем не менее этот роман реально выстрелил, как принято говорить, совершенно без каких-либо вливаний снаружи. И сама фигура автора не очень способствовала его моментальной славе. Потому что Алексей Сальников — человек из Екатеринбурга, известен он был исключительно как поэт, никакого отношения к какой-то литературной жизни, вообще к какой-то светской жизни, к какой-то публичности у него не было абсолютно.
Е. ШУЛЬМАН: Это его первый роман?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это его второй роман. Первый его роман, «Отдел», тоже заслуживает всяческого внимания, но он был опубликован позже. То есть он написал один роман, положил его аккуратно в стол, взялся за второй роман… И вот, собственно, «Петровы в гриппе» — это его второй роман, который стал невероятно знаменит.
Кстати, роман «Отдел», Екатерина Михайловна, обязательно надо прочитать вам, его первый роман. Позже, надеюсь, у меня будет возможность упомянуть, почему. Также и вам, дорогие зрители и слушатели, совершенно необходимо прочитать этот роман, потому что за прошедшие с момента его написания годы он, к несчастью, налился такой болезненной актуальностью, — вообще непонятно, почему его не запретили, но надеюсь, что все-таки метафорическое мышление не так развито у наших читателей в погонах.
Е. ШУЛЬМАН: Неужели он про бюрократию, как явствует из названия?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он примерно про бюрократию и про ее абсолютную абсурдность и смертоносность, абсолютно материальную. Людей буквально убивают по неизвестным бюрократическим причинам.
Е. ШУЛЬМАН: Интересно…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но вернемся к «Петровым в гриппе». Словом, это роман, который читатели прочитали раньше, чем критики, а критики прочитали раньше, чем издатели. И рукопись этого романа его будущая издательница получила от меня, потому что она просто пришла и сказала: «Ну уже просто невозможно, Галина Леонидовна. Ну пришлите уж, дайте уж, что ли, и я прочитаю». После этого начинается уже официальная история успеха романа «Петровы в гриппе».
Но это абсолютно беспрецедентный случай. Такого на моей 25-летней выдержки памяти не было никогда, чтобы большой, важный, культурно значимый бестселлер, получивший все литературные награды, удостоившийся, как мне кажется, крайне неудачной, но очень громкой и значимой экранизации — чтобы он вышел… «Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой». Вот это ровно та история, которая случилась с романом «Петровы в гриппе». И это, мне кажется, добавляет такой важный штрих к его удивительному успеху и к его невероятной популярности, абсолютно никем не проплаченной, что называется.
Е. ШУЛЬМАН: А получив свою долю славы, автор закружился в вихре светской суеты? Мы теперь о нем что-нибудь знаем?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Честно сказать, мы знаем о нем не очень много. Я бы сказала, что, опять же, я имела честь вести, по-моему, самую первую публичную встречу с Алексеем Сальниковым, на которую он пришел в таком, я бы сказала, хемингуэевском свитере с горлом, который был его единственным свитером на тот момент, и в целом ни малейших признаков светскости Алексей в тот момент не проявлял.
Я бы сказала, что с тех пор количество свитеров несколько расширилось. Я не то чтобы внимательно слежу за его гардеробом, но, очевидно, иногда мне попадаются картинки, на которых он одет как-то чуть лучше. Он, безусловно, стал гораздо более свободно, уверенно и комфортно держаться на людях, но сказать, что светский успех вскружил ему голову — никоим образом. Он продолжает жить в Екатеринбурге, он продолжает быть довольно закрытым, не слишком публичным, не слишком коммуникативным человеком. При этом книги его по-прежнему выходят, по-прежнему пользуются большой популярностью.
Е. ШУЛЬМАН: Он с тех пор еще что-то написал?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он написал довольно много всего. Не все одинаково удачно, но во всем есть тот блеск вот этого такого несколько мишурно переливающегося таланта, который мы видим в «Петровых».
Е. ШУЛЬМАН: О, я бы сказала, что это блеск скорее антрацитовый.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мы можем поговорить об этом подробнее. Как раз поскольку роман этот с очевидно новогодним антуражем, то мне в нем видятся такие переливы вот этого серебряного дождя на новогодней елочке. Это все по-прежнему с ним. Его романы переводятся. Они изданы во Франции, вот совсем недавно вышел перевод на трудный голландский язык. То есть несмотря на то, что началась война, и на то, что Алексей продолжает жить в России, его книги пользуются успехом в мире. Словом, вот это вот нечто, начавшееся из журнала «Волга» — оно так продолжает, распространяется и понемножку-понемножку захватывает мир.
Е. ШУЛЬМАН: Это что касается автора. Любопытно все-таки мне было про него послушать, потому что, поскольку он жив, то…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не попадает в поле вашего внимания.
Е. ШУЛЬМАН: Да-да-да, совершенно верно, то я о нем, на самом деле, мало что знала. Теперь что касается собственно текста, вот этого вот антрацитового или елочно-игрушечного, в зависимости от точки зрения. На самом деле, прочитавши текст, слушаешь с еще большим интересом и некоторым растущим непониманием историю его успеха. Потому что я понимаю, чем меня он привлек, и я сейчас расскажу, почему мне он показался таким очаровательным. Но что, так сказать, публика в нем увидела — это гораздо труднее понять. Значит, несколько слов о романе. Я не помню, какова политика нашей передачи относительно спойлеров…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Поскольку мы заблаговременно предупредили наших зрителей и слушателей о том, какую книгу мы будем обсуждать, мы рассчитываем, что все сделали домашнее задание, хорошо подготовились и слушают нас уже в качестве полноправного буквально участника нашей беседы.
Е. ШУЛЬМАН: Тогда, если мы не боимся спойлеров, то мы скажем, что роман, действие которого происходит в Екатеринбурге, и город Екатеринбург там такой же персонаж действия, как, например, Москва является персонажем романа «Мастер и Маргарита», на каковой роман роман Сальникова довольно сильно, на мой взгляд, похож — более того, по моему подозрению, сознательно на него ориентируется.
Так вот, в городе Екатеринбурге в предновогодние дни бродит главный персонаж. Это автослесарь, молодой человек по фамилии Петров. Имя его мы не узнаем в ходе действия. У него практически как у Лужина из «Защиты Лужина»: имени нету, есть только фамилия. Но Лужина называют по имени хотя бы в предпоследней строке романа, а Петрова так и никогда. У него имеется жена, с которой он в разводе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Тоже Петрова, и у нее тоже нет ни имени, ни отчества.
Е. ШУЛЬМАН: А вот у Петровой есть имя. Ее зовут Нурлыниса. У нее есть и отчество, но его я не в состоянии произнести. Они в разводе, но она продолжает жить или, по крайней мере, присутствовать в квартире автослесаря Петрова. У них есть сын, которого зовут Петров-младший. Вот у него точно нет ни имени, ни, по понятным причинам, отчества.
Автослесарь Петров просыпается после пьянки со своим знакомым, причем просыпается он в катафалке, в похоронной машине. Он выбирается оттуда, и дальше он пытается попасть домой, переживая на этом пути всяческие препятствия и приключения. Одновременно Петров постепенно заболевает гриппом. Заболевает его жена, заболевает сын, и в какой-то момент супруги начинают бояться, что он умрет. Этого не происходит, он выздоравливает довольно чудесным образом.
В ходе вот этих вот бессобытийных внешне, но внутренне насыщенных страниц появляются и всякие другие персонажи, в том числе главный, так сказать, демиург всего этого мира, человек по имени Игорь Дмитриевич Артюхов.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это важно, поскольку «Игорь Дмитриевич Артюхов», будучи сложены и прочитаны в обратном, некотором перестановленном образе, дают на выходе «АИД». И эта параллель, очевидно, не случайна. Она нигде не расшифровывается, нам нигде автор не говорит, что вы, верно, читатель, не догадались, а пред вами Аид. Нет, это довольно прозрачно, но нигде не проговорено напрямую.
И вообще отказ от проговаривания напрямую явно присутствующей в тексте мифологической подкладки, мне кажется, и составляет вот этот вот обсидиановый, антрацитовый и прочий мерцающий блеск этого романа. Потому что мы все время чувствуем, что под метаниями тяжело больного человека по родному зимнему, довольно бесприютному городу… Дело происходит под Новый год, и это важный момент. Собственно, отчасти поэтому мы выбрали эту книгу для нашего сегодняшнего разговора.
Е. ШУЛЬМАН: Это добрая, хорошая новогодняя книга. Там никто не умирает. Несмотря на то, что в сюжете присутствуют и покойники…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И катафалк.
Е. ШУЛЬМАН: И катафалк, и даже сам повелитель подземного царства, на самом деле заканчивается все действительно вполне по-новогоднему. И мальчик выздоравливает, и (опять же, спойлер-спойлер) то убийство, которое хотела совершить жутковатая супруга Петрова, она не совершает, а плохой человек, которого она хотела зарезать, умирает естественной смертью. В общем, все замечательно хорошо, все живые собираются буквально под метафорической елочкой.
Чем этот роман очень сильно напоминает «Мастера и Маргариту», это, конечно, наличием разных планов повествования. Есть план реалистический, и он подан в несколько комическом ключе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он такой реалистический! Я не так давно узнала, что в городе Екатеринбурге проводятся экскурсии.
Е. ШУЛЬМАН: Это должно было случиться, потому что это приходит в голову немедленно: экскурсии по, так сказать, петровским местам. Город описан с потрясающей топологической точностью. Я не то чтобы очень хорошо знаю город Екатеринбург, но я довольно много раз там бывала, и это узнаваемо даже не для местного, а уж для местного, наверное, это абсолютно неотразимо. Вот как по булгаковским местам Москвы можно водить экскурсии, так же хорошо, что добрые екатеринбуржцы собрались это делать. Вот эта вот «подземная», так сказать, линия — она тоже очень екатеринбургская, связанная с полезными ископаемыми, и вообще с ископаемыми, и вообще со всем тем, что находится ниже поверхности Земли.
Так вот, есть бытовой событийный план комический. Действие происходит в, опять же, очень узнаваемом начале 2000-х годов. То есть это уже не советский город страшный, но и не вполне, так сказать, подвергшийся благоустройству. Но уже такой расцвеченный, опять же, всякими предновогодними огонечками, достаточно комфортный с бытовой точки зрения. Но, тем не менее, это уральский холод зимний, дыхание ледяной смерти — все это там вполне присутствует и, опять же, в самом начале едва героя не убивает. Но потом он все равно…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Делается сильнее.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. Не убивает, делает его сильнее. И это план, так сказать, номер раз. Это, так сказать, опять же, булгаковская Москва, а сальниковский Урал. Есть второй план, мистический, в котором героям соответствуют некие мифологические сущности — на самом деле буквально хтонические, то есть относящиеся к подземному миру. Этот самый Артюхов – это очевидный Аид. Тут прямо все понятно, он об этом довольно прямо несколько раз заявляет. И, судя по всему, он и есть та сила, которая вечно жаждет зла и вечно совершает благо. Нет, он не Воланд…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он совершает черт-те что. Он совершает и зло, и благо. Уровень его продуманности, конечно, гораздо ниже, чем у булгаковского Воланда.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда. Вообще мир…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Уровень осознанности, как сказали бы современные прошаренные читатели.
Е. ШУЛЬМАН: Пожалуй, да. Мир «Петровых в гриппе», в общем, дохристианский, хотя христианские мотивы — мотивы воскрешения, смерти, посмертных мытарств души, — там тоже присутствуют. Можно прочесть весь роман как некие посмертные видения Петрова. Мы можем предположить, что Петров умер на самом деле, потому что там говорится мельком о некоем покойнике, которого, так сказать, потеряли, потом нашли. Возможно, это и есть Петров.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А возможно… Я хочу вставить свою оптимистичную ноту. Все-таки я бы сказала, что это история Орфея или история Геракла, который спускается в подземный мир заживо и живым же возвращается наружу. То есть, очевидно, мы можем интерпретировать события романа как странствия души, но не посмертные странствия души, а странствия примерно как Данте путешествует по аду.
Е. ШУЛЬМАН: То есть его схождение в ад и возвращение оттуда. Мне это тоже приходило в голову, и тут у меня есть еще один вывод, которым я чуть позже, надеюсь, тоже с публикой поделюсь, что дополнительно сближает этот роман с «Мастером и Маргаритой».
Так вот, при том, что христианские мотивы могут быть вчитаны в роман или вычитаны из него, языческие мотивы там прямо вот, опять же, лежат на поверхности или очень неглубоко под поверхностью. Значит, мы имеем этого самого Аида. Также есть более чем обоснованное подозрение, что жутковатая жена героя, вот эта самая госпожа Петрова — это Эриния или Немезида. Она очевидный демон. Ее привел этот Аид, и он говорит герою, что я тебе жену из Татарстана достал. Татарстан — это, видимо, Тартар.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Тартарстан.
Е. ШУЛЬМАН: Да, совершенно верно. Она берет на себя функции хтонического правосудия. Опять же, это не говорится напрямую, но похоже, что она убивает людей, заслуживающих смерти.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это вполне прозрачно считывается. При этом в своей светлой, дневной ипостаси она работает библиотекарем. Я поскольку много лет всем рассказываю, что библиотекари — это подлинная соль Земли и вообще те люди, которые определяют движение планеты по ее орбите…
Е. ШУЛЬМАН: Движут солнце и светила.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Абсолютно. То она как раз такой вот тот самый библиотекарь, который хорошо подтверждает мою теорию.
Е. ШУЛЬМАН: Библиотекари не те, кем кажутся. Теперь по поводу литературной компоненты. Вот мы сказали, что есть бытовая компонента, есть компонента мифологическая…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я прошу прощения, есть еще одна очень важная компонента — я бы назвала ее ностальгической, а именно воспоминания больного Петрова о его еще, очевидно, советском детстве, которое прописано в таких душераздирающих деталях, что сегодня, открыв эту книгу перед нашим разговором, я обнаружила там какие-то вещи, про которые я не вспоминала без преувеличения 40 лет, и которые отзываются при этом моментальным узнаванием, таким болезненным.
Есть сцена, где на маленького Петрова — в смысле, на Петрова-старшего в детстве, — его одевают для выхода на улицу, и на него надевают шапку, изготовленную из шкуры Чебурашки (каждый советский человек рано или поздно оказывался внутри шапки из шкуры Чебурашки), и резинку от этой шапки натягивают поверх. Дорогие зрители и слушатели старше 40 лет, в этот момент дрогнули ли ваши сердца?
Е. ШУЛЬМАН: У меня была такая шапка.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И у меня была такая шапка.
Е. ШУЛЬМАН: Это очень удобно на самом деле. Уши не мерзнут. Я к ней хорошо относилась, воспоминание этого не вызывает у меня ужаса.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В целом Сальников описывает этот советский детский лимб не как ужасный, но как странный.
Е. ШУЛЬМАН: Какая-то жутковатость там присутствует.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Когда отец стоит и дергает за резиночку, и резинка щелкает по шапке, я просто услышала этот звук. И, конечно, вот этот пласт погружения в прошлое… То есть есть событийный пласт реалистический — не современный, но сдвинутый относительно современности не сильно, — есть мистический, мифологический пласт, и есть исторический пласт. И все три они находятся между собой в некоем сложно выстроенном соответствии.
Е. ШУЛЬМАН: При этом в советском плане повествования, вот в этих воспоминаниях, выстраивается тема елки как священного древа, тема Снегурочки как, кстати говоря, мертвой и воскресающей женщины, и очень важная для романа последовательность «холодное-горячее».
Кстати говоря, в связи с этим герой цитирует Евангелие напрямую в одном месте насчет того, что если бы ты был холоден или горяч, значит, а ты ни то ни другое, поэтому извергну тебя из уст своих. Ему обидна эта цитата, потому что он всегда применял ее к себе. Петров действительно, как он про себя думает, ни холоден, ни горяч. Но это он так думает на самом деле. Там все, на мой взгляд, несколько иначе выписано автором.
Но вот именно в советской части, вот в этой, так сказать, ностальгической или, наоборот, ужасающей части, которая связана с его детскими воспоминаниями, новогодняя тема переинтерпретирована очень оригинально, смело именно на вот этом мифологическом субстрате. Вообще, читайте Проппа параллельно, «Исторические корни волшебной сказки». Без Проппа нельзя понять ни одно художественное произведение, а также окружающую жизнь тоже без Проппа понять никак нельзя.
Но я бы хотела теперь вернуться к, так сказать, литературной части сюжета, то есть относящейся к литературному творчеству. Я почему с таким интересом слушала про биографию автора? Потому что довольно значительное место в романе занимает тема литературной неудачи и того, что она делает с людьми.
В библиотеке, где работает Нурлыниса, собирается нечто вроде книжного клуба. Какие-то местные люди — читатели, потенциальные авторы, реальные авторы, — собираются и обсуждают там, очевидно, свои произведения. И это преимущественно люди, которых никто не печатает. И Петров пересказывает своему знакомому реплику своей жены, которая говорит, что так жалко их всех, что хочется заколотить это помещение и поджечь. Это вот ее способ жалеть, ну и, кроме того, опять же, она из адского пламени пришла, поэтому это ее родная стихия.
Но сам Петров имеет художественную амбицию некоторую. Он рисует комиксы. Он рисует комиксы про пришельцев, графические романы. А кроме того, у Петрова был друг детства и юности, некий Сергей, который писал роман и считал себя непризнанным гением. И этот роман у него тоже никто не брал, и никто не признавал его гениальности, кроме него самого. В результате он решил уйти из жизни и попросил своего друга Петрова ему в этом помочь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Assisted suicide.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. Что тот и сделал. Есть сильное подозрение (по крайней мере, у меня, как у читателя), что Сергей и Петров — это одно и то же лицо. Вообще имя Петрова где-то названо. Вот у меня не хватило догадливости понять, где. Там есть какие-то шифры, какие-то ребусы, которые читатель более, опять же, проницательный… Или, может быть, я сама, если я прочитаю еще разок, тут-то я докопаюсь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я прочитала трижды. Я не могу с уверенностью сказать, что оно там прямо есть. Там есть некоторые действительно намеки и отсылки, но мне кажется, вот эта принципиальная неуловимость… Вообще неуловимость этого текста – это одно из его важнейших достоинств: то, что мы ни в какой момент ничего не можем утверждать однозначно. То есть там ничего не проговорено битым словом.
Е. ШУЛЬМАН: Там есть одно место, где он почти называет это свое имя, где говорится, что оно как-то связано с цифрой 7. Вот я подозреваю, что его зовут Сергей. Это моя версия.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это выглядит довольно достоверно, поскольку я тоже согласна с гипотезой, что, конечно, убивает-то он не друга своего детства, а самого себя, отказываясь от какой-то значимой части себя. То есть он такой полчеловека, потому что значительную его часть он фактически сам своими руками.
Е. ШУЛЬМАН: При этом то, что мы знаем о творчестве Сергея, не располагает к нему. Судя по всему, он пишет какой-то довольно бездарный роман, полный своих собственных довольно диких эротических фантазий, Петров обижается, что его там выводят в каком-то неприглядном свете. В общем, это не выглядит хорошей литературой.
Но, опять же, кажется (выразимся туманно), что Петров, не желая быть литератором-неудачником, убивает эту свою часть и становится автослесарем. Но ставши автослесарем, он не может вполне оставить своих творческих, так сказать, порывов, поэтому он рисует комикс. А вот комикс, судя по тому, что, опять же, нам автор позволяет увидеть мельком — вот это как раз, может быть, произведение и выдающееся в своем роде. Он вроде как это делает для своего сына… В общем, он какие-то оправдания накручивает вокруг этого — что это вот не тот ужас, чем занимался Сергей, и не то, чем занимаются все эти ужасные люди, которых хочет сжечь живьем из жалости его жена, а это другое, это просто картиночки с инопланетянами для развлечения мальчика.
Но еще интересно, что Сергей — покойный Сергей, автор плохого романа, — судя по всему, был неприятный человек. Он высокомерный, он считает себя совершенно исключением из общего правила, он считает себя вот именно непризнанным гением, он плохо ведет себя по отношению к окружающим. А автослесарь Петров — человек очень хороший. Вот он один из таких «хороших людей» русской литературы — на самом деле их у нас не так чтобы очень много. Он добрый, он жалостливый. Ему все время неловко за окружающих. Он любит своего сына. Он на самом деле хорошо относится к своей жене. Не очень там понятно, почему они разошлись — по крайней мере, ему это непонятно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ей-то как раз понятно, поскольку она осознает себя как демоническую сущность. Поскольку ее род деятельности — днем она библиотекарь, а ночью она маньяк-убийца, убивающий плохих людей.
Е. ШУЛЬМАН: Она не маньяк-убийца, она…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она посланница иного мира.
Е. ШУЛЬМАН: Она правосудие. Она хтоническая правосудие. Она Эриния, у нее змеи в волосах.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она, очевидно, понимает, что не надо такой женщине, как она, жить с хорошим человеком Петровым. Мне кажется, что это вполне как раз прозрачно прописано.
Е. ШУЛЬМАН: Да, но это она знает. Он ничего этого не понимает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он не понимает, почему они развелись — вроде же нормально общались. Правда, она иногда кусается в процессе любовных утех и вообще ведет себя несколько более агрессивно, чем ожидается от приличной женщины из Татарстана, но, тем не менее, для него непонятна причина их расставания, а для нее, мне кажется, вполне понятна.
Е. ШУЛЬМАН: Да, но если говорить о нем как о личности, то он к этой своей жутковатой жене относится хорошо. У него также… Вообще женщины в романе жутковатые. У Петрова совершенно полоумная мать, судя по воспоминаниям. И в один момент он в троллейбусе встречается с женщиной, которая везет маленького мальчика, которая, судя по всему, некое повторение этой его матери: тоже очень слабая на голову и при этом шумная и скандальная тетенька, которая ему рассказывает, что ее сын — это будущий пророк и спаситель человечества, что он как-то там всех вылечит, в общем, всех спасет. Тут не очень понятно: то ли это маленький Христос, которому, так сказать, полагается родиться как раз в эти дни, то ли это воспоминания самого Петрова о том, как его мать все время ставила его в неловкое положение. Вот он все время пытается от нее откупиться, купив ей шоколадку, потом банан, она говорит, что у мальчика на бананы аллергия…
В общем, опять же, возвращаясь к Петрову: Петров — человек прямо вот хороший, правильный. Может быть, по этой причине царь Аида сжалился над ним и отпускает его еще пожить немного в этом переливающемся огнями Екатеринбурге. Но также Аид говорит, что он каким-то образом спас его сына.
Это странная история. Вот, собственно, то, почему по окончании чтения ты начнешь немедленно читать… Сначала я первый раз читала роман не на бумаге, как я обычно это делаю, а в электронном виде. И, конечно же, я подумала, что мне досталась битая копия, что текст оборван на полуфразе и что дальше там будет что-то еще. А потом я убедилась, что нет, дальше там ничего нет и…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Оно есть, если вернешься назад.
Е. ШУЛЬМАН: Да, совершенно верно. Так вот, совершенно неясно, каким именно образом Петров причастен к судьбе сына подземного бога, но, кажется, он каким-то странным манером убедил Снегурочку не делать аборт. Понимаю, как это звучит замечательно, но действительно это ровно то, что происходит. Одна из героинь романа — это Марина, мимолетная достаточно возлюбленная Аида, которая забеременела и не хочет ребенка. По понятным причинам: она молодая, она не замужем, живет в каком-то общежитии. И она уже совсем было, так сказать, собралась.
И, опять же, мы не видим в тексте какого-то прямого подтверждения, что она передумала, умилившись при виде маленького Петрова. Наоборот, она берет его за руку и ощущает отталкивающий, омерзительный жар этой детской руки. Видимо, Петров-маленький тоже болен. То есть, как и взрослый Петров, в этом сезоне все болеют.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не уверена, кстати, что он болен, маленький Петров. Там есть две сцены новогодней елки. На случай, если вы читали этот роман давно и забыли, я вам напомню. Первая елка — это елка из воспоминаний Петрова-старшего. Петров-старший вспоминает, как маленького его водили на елку, и именно там и разворачивается вся эта встреча с Мариной, которая там выступает в роли Снегурочки.
Е. ШУЛЬМАН: И она является, так сказать, де-факто Ледяной Девой. То есть она настоящая Снегурочка.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она настоящая Снегурочка. У нее ледяная рука, и маленький Петров — он как раз, мне кажется… Опять же, видите, здесь очень часто звучат слова «не до конца понятно» и «мне кажется». Вот эта уже упомянутая сцена с резинкой и шапкой — там очень подробно описывается, как Петрова одевают по дороге на эту несчастную елку. Это три страницы абсолютно упоительного текста, где описывается текстура свитера, носки и их погружение в валенки, шапка одна, шапка другая, шарф на нос. Его упаковывают как такую тепловую бомбу. Он весь сочится этим теплом, ему очень жарко.
Е. ШУЛЬМАН: А, то есть вы думаете, что он не болен, а просто он перегрелся?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он перегрет. И как раз он отмечает несправедливость мира, потому что мать надевает сапоги поверх тонких колготок.
Е. ШУЛЬМАН: Что взрослые с собой не вытворяют такого, а детям, значит, нельзя выходить на улицу…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, там прекрасная фраза про то, что все тепло достается ему, все тепло приберегается для него. И вот он, как вот этот тепловой заряд, попадает в Снегурочку, и тем самым он ее…
Е. ШУЛЬМАН: Как-то растапливает ее ледяное сердце, видимо. Но это, опять же, напрямую никак не сказано. Более того, наоборот, нам показывают, как она с омерзением моет руки.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ей противно.
Е. ШУЛЬМАН: Да, как леди Макбет, моет руки в туалете, пытаясь отмыть этот отталкивающий детский запах, эту липкость, которая к ней перешла от маленького Петрова. И понятно, что одновременно она как бы метафорически пытается отмыть руки от крови своего собственного ребенка, которого она собралась убивать. Но мы знаем, что он родится, и также мы знаем, что они уедут в Австралию. А Австралия — это страна антиподов, это другой край света. Это тоже как бы вот там где-то по другую сторону земли. Туда царь подземного мира отправил эту самую свою возлюбленную и ее ребенка. Понятно, да: у бога ребенок от смертной женщины — это тоже типический сюжет. Хотя, кстати, по-моему, Аид, в отличие от брата своего и всех других, особо не гулял. У него есть какие-то дети?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он не был популярен среди женского пола. И даже для приобретения супруги, как мы помним, ему пришлось нарушить некоторые общепринятые правила, а именно украсть смертную девушку и вступить с ней в законный брак. Нет, кажется, он не… И вообще есть большие сомнения в том, мог ли Аид размножаться, поскольку он…
Е. ШУЛЬМАН: Да, кажется, у него никакие дети неизвестны.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: У него не было детей в силу того, что он смерть. Как смерть может размножаться, кроме как воспроизводством покойников?
Е. ШУЛЬМАН: Это как умножение на ноль, да. А уральский Аид, видите…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Размножился.
Е. ШУЛЬМАН: Как-то гуманизировался с тех самых времен. Так вот, возвращаясь к Петрову, к его моральному облику и к его потенциальным или реальным творческим достижениям. Моя еще одна читательская теория, которую я хочу на вас проверить, состоит вот в чем. В «Мастере и Маргарите» есть некоторая загадка, которая всех интеллигентных читателей ставит всегда в тупик: почему Мастера не берут в свет? Понтия Пилата берут, чиновника, приговорившего Иешуа к смерти, а Мастера, который страдал, который такая жертва безвинная, так сказать, любил, писал и так далее — про него говорят: не заслужил света, он заслужил покой.
Один из возможных ответов на этот вопрос состоит в том, что Мастер, будучи поломан своим заключением, отказывается от творчества. И когда Воланд ему говорит: «Что вы будете делать в подвальчике? Будете писать?», он говорит: «Нет, писать не буду, роман мне ненавистен». — «Ну вот напишите про Алоизия». — «Нет, про Алоизия Лапшенникова не примет», то есть это не будет опубликовано. «Нет, нет, меня сломали, я больше ничего не хочу». То есть он отрекается от своей творческой личности, он отрекается от своей должности демиурга, творца: он должен творить, а он, значит, не будет творить. Поэтому его отправляют на покой.
Покой этот интерпретировался разными читателями по-разному: то ли это, да, какой-то такой странный туманный рай, то ли это все та же банька с пауками, только чуть-чуть приукрашенная — что на самом деле Воланд селит его куда-то в одно из подразделений ада, только чуть благоустроенного.
Так вот, если эта интерпретация имеет право на существование, то с Петровым происходит нечто противоположное. Его отпускают пожить на воле для того, чтобы он что-то написал, чтобы он вот эту вот вселенную описал. И тот роман, который мы читаем — это и есть тот роман.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Расплата…
Е. ШУЛЬМАН: Да, расплата с подземным богом — цена его дальнейшей жизни. Потому что, еще раз повторю, Петров не так прост, как кажется. Он вроде бы такой классический «простодушный». Мы видим действие его глазами, глаза его затуманиваются растущей температурой… Собственно, грипп, который вынесен в заголовок — это тоже герой. Это сюжетообразующий мотив и это важный мотив жара. Вот холодное-горячее: снег, лед и, соответственно, жар, огонь, пламя. Подземное пламя, надземный снег, солнце на лето, зима на мороз, смысл Нового года. Это все такие могучие мотивы в повествовании, которое, еще раз повторю, кажется таким бесхитростным. Я с изумлением прочитала, когда я пошла смотреть, какая была критическая реакция на этот роман, что в одной из рецензий он назван бессвязным. Что он бессвязен, как…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Короткий простой ответ: сам ты бессвязный.
Е. ШУЛЬМАН: Вот! Что он похож на гриппозный бред.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он похож на гриппозный бред.
Е. ШУЛЬМАН: Но он совершенно не бессвязен. Это насколько надо не уметь читать. То есть вообще, опять же, советуем критику, кто бы он ни был, прочесть еще раз. Это он просто плохо подумал. Так вот, этот самый наивный, простодушный Петров, который бродит по городу, ездит в общественном транспорте… Тема общественного транспорта, тема троллейбуса…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Троллейбуса, да. Никогда после прочтения этого романа я больше не могла зайти в троллейбус, особенно в троллейбус города Екатеринбурга, без сложного чувства.
Е. ШУЛЬМАН: Это как трамвай в Москве, опять же, благодаря Булгакову. Кстати, в «Мастере и Маргарите» троллейбус тоже встречается, и тема троллейбуса связана с темой потерянной головы. Будете перечитывать роман Сальникова, обратите внимание, что там происходит у героя с головой. В общем, много-много всего интересного можно там накопать.
Но, опять же, завершая свою, так сказать, мысль интерпретационную. Петров, как, например, герой романа «Дар», как герой романа «В поисках утраченного времени», в конце должен написать тот текст, который мы только что прочитали. Между прочим, в некотором роде таким же образом заканчивается и роман «Война и мир», хотя читатель об этом не подозревает. В конце в этом самом имении, где происходит эпилог, должен родиться или уже родился маленький автор, который вот это все и напишет. И, собственно, ради него все это и происходило: и вторжение «двунадесяти языков» в Россию, и Наполеон, и пожар Москвы, и все вот эти бурные события — все это для того, чтобы потом, значит, Николай и Марья поженились, и у них родится маленький Левушка. Мы знаем, а читатель, так сказать, наивный читатель еще не знает. Так что это более распространенная сюжетная конструкция, как может показаться, вот такого романа, который заканчивается в некотором роде необходимостью родить самого себя.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это очень красивая гипотеза. Мне, честно сказать, идея про то, что этот роман написан собственно Петровым, в голову никогда не приходила, и я, что называется, почувствовала властный порыв немедленно перечитать его еще раз, в четвертый раз, от начала до конца.
Но я бы хотела отвлечься ненадолго от действительно невероятно волнующей структуры, которая там, безусловно, есть и которая все время ускользает. У тебя все время есть ощущение, что ты что-то упускаешь. И это не вызывает раздражения. Ведь обычно, когда у тебя есть ощущение, что ты что-то недопонял, то обычно читатель — по крайней мере, такой читатель, как я, — дает роману еще один шанс. Опять чувствует, что что-то недопонял… И к какому выводу приходит этот читатель? «У автора кривые руки. Он не может сказать так, чтобы его понял хороший квалифицированный читатель после двух прочтений».
Е. ШУЛЬМАН: Как это — «ишь навертел», как говорила старуха-процентщица. Да, это раздражает, действительно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Сам-то понял, что сказал?». А в данном случае эта принципиальная неуловимость является одним из, как мне кажется, главных достоинств этого романа — то, что вот сейчас я прямо чувствую, что я вернусь домой и немедленно начну читать этот роман в четвертый раз, возможно, с какой-то новой оптикой.
Но я хотела бы сказать буквально три предложения об удивительном стиле этого романа, о том языке, которым он написан. Потому что для того, чтобы вас начало штырить от его невероятной красоты и сложности его композиции, вы должны через него продраться, грубо говоря. Я подозреваю, что автор, который упрекает роман в бессвязности, настолько утомился от продирания через вот этот невероятно материальный, плотный, бытовой, вещный мир, который выстраивает…
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, наоборот, это делает чтение таким неотразимым! Это совершенно не написано вязким или переусложненным языком. У автора великолепный глаз. Очень важная вещь для прозаика — надо видеть вещный мир. Если ты, так сказать, подслеповат, то пиши поэму. Оду пиши, сонет можно. А проза требует мыслей, мыслей и мыслей, а также проза требует чрезвычайной зоркости. Вот у автора все это есть в изумительных количествах и прекрасного качества.
То есть это я к чему, собственно? Почему, собственно, я вас тут сочла нужным перебить? Чтобы читатель, который вдруг не выполнил домашнее задание и не прочел за месяц все, что мы ему сказали, не испугался бы, думая, что перед ним будет такая, знаете ли, узорчатая кружевная проза. Нет, ничего подобного.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, это не узорчатая кружевная проза, но мне кажется, что Сальников, поскольку он все-таки в анамнезе поэт, то он ставит перед собой некую интереснейшую языковую задачу. Он ни в одной строчке, ни в одном предложении не употребляет то слово, которого ждет от него читатель. То есть ни одной рифмы «розы» мы там не встречаем. И это создает такой немножко дестабилизирующий эффект. Ты все время как будто спотыкаешься. У тебя есть ожидание, которое сформулировано на уровне фразы: ты знаешь, что после такого слова обычно идет такое. У тебя есть некоторая способность к прогнозированию. Как известно, люди так читают тексты. Никто же не читает слово за словом — мы достраиваем фразу, и поэтому мы читаем гораздо быстрее с течением времени, когда у нас возникает уже некоторый опыт чтения текста.
Вот Сальников этот опыт все время взрывает: каждое следующее слово не такое, которого ты ждешь. Ты все время спотыкаешься, ты все время преодолеваешь некоторое вот это восхитительное сопротивление текста, которое тебя обманывает в каждой строчке, в каждой фразе.
Такое бывает редко. Часто авторы обманывают своего читателя на уровне сюжетных конструкций: «Я ж думал, что он хороший, а он-то вон какая сволочь оказался». А здесь происходит совершенно другое: здесь обман происходит на уровне прилагательного, на уровне союза. И это абсолютно дестабилизирующий опыт чтения, это странный опыт чтения.
И кроме того, этот роман действительно перенасыщен подробностями. Я помню, что я испытала совершенно такое парящее чувство восторга, когда я поняла, что герой уже третью страницу едет в лифте — и мне не надоело. Потому что каждый элемент этого лифта — он воссоздан одновременно таким, каким мы этот лифт знаем и видим, а с другой стороны, он описан теми словами, которые я никогда бы не употребила для описания этого лифта. И весь роман устроен таким способом. То есть это какая-то потрясающе странная ткань текста.
Честно сказать, возвращаясь к тому, с чего мы начали, а именно к удивительной истории его читательского успеха, который опередил успех и издательский, и критический, у меня есть глубокое убеждение в том, что литература и искусство невероятной честности. Литература — это то, что нельзя продать читателю, убедив его в том, что ему нравится то, что ему не нравится. Литература — это такая вещь с очень коротким эхом. То есть кино, например, или тем паче сериалы — у них эхо длинное. Один человек крикнул, десять человек крикнули, и эхо о том, что это хорошо, важно, нужно, и все должны срочно посмотреть сериал «Содержанки» — это эхо долетает до самых отсталых слоев общества. В литературе распространение сигнала такого рода очень короткое.
Е. ШУЛЬМАН: Почему? Опра Уинфри выходит, говорит: «Вот книжка месяца, всем читать».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, у нас есть одна такая Опра Уинфри. И то ее больше нет, к сожалению, она больше не выполняет эту функцию. И все равно это эхо очень быстро затухает. Потому что книга — это вещь, которую ты читаешь долго. Ты должен в нее вложиться эмоционально, ты должен сам себе по ней снять кино в голове. Почему, например, я была глубоко травмирована экранизацией романа «Петровы в гриппе»? Потому что ну прямо вообще не попали в мое видение этой книги. Но это отдельная…
Е. ШУЛЬМАН: Я смотрела этот фильм. Я смотрела какую-то режиссерскую копию, которую мне прислали до его выхода на широкий экран, что мне чрезвычайно польстило, и поэтому я посмотрела. Там играет Чулпан Хаматова.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это все хорошее, что мы можем сказать об этом фильме.
Е. ШУЛЬМАН: Это очень хорошо. Поэтому если возьметесь смотреть, то смотрите. Я не понимаю экранизации как жанра. Мне бы хотелось, чтобы автор сидел перед камерой и читал бы текст, а зачем еще какие-то люди бегают в кадре, мне непонятно совершенно. Но я знаю, что есть другое мнение на этот счет.
Я не нашла этот фильм ужасным. Там есть выразительные моменты. Опять же, много ведь есть такого, о чем мы не сказали в романе. Например, уборщица, мать Марины и марининого брата — вот ее там… Там такое камео в этом фильме есть. Будете смотреть, увидите. И внезапно в силу исполнительницы этого камео этот небольшой момент становится одним из наиболее эмоционально выразительных во всем фильме. Так что, наверное, у кино есть свои достоинства, но мы говорим о тексте.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. Словом, возвращаясь к читательскому эху. Читательское эхо возникает в тот момент, когда один человек говорит другому. Если сигнал не прошел, если другой прочитал и ему не зашло, то он не передает этот сигнал дальше. И эхо оказывается очень коротким.
В случае с «Петровыми» я абсолютно уверена, что эхо возникло именно вот от этого читательского удивления, когда люди читали этот текст и буквально офигевали, называя вещи своими именами. И вот это свое ощущение офигения, удивления, недоверия… Недоверия в том числе себе: «Прочитай! Это что — то, что я подумал? Это правда оно, я правильно понял?».
Я вот вчера наткнулась в… Не буду даже называть, в какой страшной социальной сети. Невероятно подробное обсуждение того, насколько аллюзия с леди Макбет в последней строчке важна для романа. И это был тред на сотни комментариев. Люди перечитывали…
Е. ШУЛЬМАН: Все-таки образованный у нас народ.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Потому что люди не доверяли сами себе. Они не могли поверить в то, что это цитата, которая ничего не значит. Если она что-то значит, ты должен вернуться к началу и проделать этот путь еще раз, и посмотреть, а где там еще Шекспир.
Словом, мне кажется, что вот эта удивительная текстуальная странность этого текста, его невероятная стилистическая особость, — не особенность, а именно особость, — она и обеспечила вот этот эффект, когда критик оказывается не первым читателем книги, и даже не тысячным, а издатель доходит до этой книги еще позже критика. Такого действительно не бывает, и это свидетельство какое-то для меня институциональное подтверждение невероятной удивительности и ни на что не похожести этого текста.
Е. ШУЛЬМАН: Можно было бы, конечно, у автора поспрашивать, что он там, опять же, навертел.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да кто ж автора-то спросит? Зачем нам?
Е. ШУЛЬМАН: И потом автор, кажется, неразговорчив, да?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Автор не слишком разговорчив. А кроме того, как учит нас Ролан Барт, автор умер, дай ему бог доброго здоровьица.
Е. ШУЛЬМАН: Пусть живет долго.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, пусть живет долго, пусть напишет много всего еще прекрасного, но мнение его ничем не лучше нашего или вашего.
Е. ШУЛЬМАН: На этом нравоучительном моменте мы завершаем наше обсуждение романа Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него» и переходим к традиционной рубрике «Колофон». Колофон, если кто забыл — это термин, относящийся к рукописным (в основном средневековым рукописным) книгам, и представляет он собою то, что в более поздние типографские времена называли постскриптумом, некоторое добавление. Вот вы закончили книгу переписывать, если вы вдруг средневековый переписчик, но еще хотите что-нибудь добавить: какой-нибудь рисуночек дорисовать или сказать «А вот еще случай был у нас в деревне». Вот это вот колофон. А в рамках нашей передачи мы в рубрике «Колофон» советуем еще какую-нибудь книгу, которая либо несколько напоминает ту, которую мы обсудили, либо не имеет ничего общего с той, которую мы только что обсудили.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Чаще.
Е. ШУЛЬМАН: Бывает и такое. Может понравиться тем, кому понравилась книга, о которой мы говорили, либо, наоборот, те, кто возненавидел эту книгу, могут теперь пойти и возненавидеть следующую.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я хотела бы порекомендовать в этот раз книгу, которая ничем не похожа на ту, которую мы обсуждали, кроме одного важного фактора. Когда мы завершали прошлую нашу беседу о «Госпоже Бовари», мы сказали, что в следующий раз — то есть в этот буквально раз, — мы обсудим книгу, в которой много любви и приятных людей. Мы это как-то сегодня, мне кажется, не акцентировали, тут я вспомнила задним числом…
Е. ШУЛЬМАН: Мы же сказали, что Петров хороший человек.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Хороший человек не только Петров. Удивительным образом даже самые несимпатичные герои этого романа — они буквально пронизаны какой-то всеобъемлющей авторской любовью. Они осиянны вот этим каким-то теплым…
Е. ШУЛЬМАН: Новогодним светом.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Новогодним светом. И даже инфернальные абсолютно персонажи — в них есть вот эта какая-то волшебная авторская пыльца, которая заставляет читателей испытывать к ним любовь. Вот авторская любовь — это то, что пронизывает, как мне кажется, весь текст Алексея Сальникова насквозь.
Е. ШУЛЬМАН: Обратите внимание на аптекаршу в аптеке.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Даже для нее у автора находится немного тепла. Даже для ужасной девочки в троллейбусе есть у автора и тепло, и любовь, и принятие. Вообще, несмотря на то, что это роман, в котором много русской хтони, это такая антихтонь — хтонь, которая, с одной стороны, хтонь, а с другой стороны, почему-то золотая и светится.
Е. ШУЛЬМАН: Опять же, солнце на лето, зима на мороз. Это роман о солнцевороте, о том, как смерть сменяется жизнью. Зима, так сказать, вступает в свои права и находится давно в этих правах, все промерзло на большую глубину, но мы знаем, что весна будет. И, собственно, смысл новогодних всех наших празднований ровно в этом: да, мы еще не замерзли и еще некоторое время не замерзнем, а там, глядишь, потеплеет и вырастет что-нибудь, что можно будет съесть. Так вот, колофон…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так вот, колофон. Я хотела бы рассказать о романе, в котором, как мне кажется, тоже невероятно сильна вот эта авторская любовь — авторская любовь к кривым, косым, несовершенным, уродливым, местами вполне чудовищным персонажам. Это роман великого современного американского писателя Джонатана Франзена, который называется «Перекрестки».
Писатель Джонатан Франзен вообще на протяжении всей своей писательской карьеры делал очень важную работу. Он раз в 10 лет выходил к американскому читателю — он пишет по роману в 10 лет, как Донна Тартт буквально, — и рассказывал американскому читателю, что с ним, с читателем, произошло за прошедшие 10 лет. Такое отчетно-перевыборное собрание. И всегда поэтому все его предыдущие романы были очень социальны. Они рассказывали о том, как американское общество проявляет себя в жизнях отдельных его маленьких представителей.
Вот роман «Перекрестки» – это вообще другое. Собственно говоря, чем он меня и потряс. Это роман про семью. Действие происходит в самом-самом начале 70-х годов. Только что прощальным костром дополыхала эпоха 60-х. Уже все некрасиво постриглись, надели какие-то довольно ужасные узенькие штаны, мини-юбки, и начинается эпоха такого усталого похмелья после 60-х годов.
И в это время в чикагском пригороде проживает семья: мама, папа, четверо детей. Папа — младший священник-лузер. Жена его — женщина с тяжелым травматичным прошлым. Дети у них тоже все, в общем, разные — есть такие прямо более конвенциональные, а есть менее.
Е. ШУЛЬМАН: А сколько их всего?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Четверо детей: трое сложных подростков и малыш, который абсолютное солнышко и явно вырастет хорошим человеком, но пока еще малыш. И в семье этой назревает проблема: муж собирается изменить своей жене, потому что очень устал. Ему надоел этот брак. Он ищет себе внутренне каких-то оправданий. Кроме того, он тяжело переживает потерю: его выгнали из христианского молодежного клуба, который он сам же создал. Дети взрослеют, и в семье все сложно. Третий их ребеночек прямо совсем сложный — кажется, не вполне психически здоров, хотя и, очевидно, очень талантлив.
Словом, это история про несовершенных, некрасивых людей, живущих в некрасивом месте, в некрасивую, начисто лишенную какой-либо поэзии эпоху. И при этом весь их мир пронизан невероятным вот таким вот закатным теплом. И именно это ощущение — ощущение странной, дурацкой семьи… Петровы, несмотря на то, что формально они в разводе, по-прежнему остаются семьей. И, кстати, у меня есть некоторая гипотеза, что, возможно, после завершения романа произойдет восстановление их странного брака. Здесь это тоже история про дурацкую семью, наполненная невероятной авторской любовью. Очень нехарактерный для великого Франзена роман, и именно этой своей нехарактерностью он, как мне кажется, перекликается с романом Алексея Сальникова «Петровы в гриппе».
Е. ШУЛЬМАН: Ну что ж, на этом мы завершаем нашу передачу «Закладка», прощаемся с вами, дорогие читатели и слушатели. Но прежде, чем мы с вами попрощаемся, мы скажем вам, какую книгу нужно читать к следующему выпуску. Следующий выпуск программы мы надеемся записать в городе Эдинбурге, в Шотландии, и обсуждать мы будем шотландского автора Роберта Льюиса Стивенсона. Будем мы говорить о его повести «Удивительная история доктора Джекила и мистера Хайда». Читайте, пугайтесь и ждите следующего выпуска.
Этот выпуск мы записывали в городе Париже, в дружественном заведении, чье описание вы найдете в описании видео. Этим объясняются коллекционные бутылки, на фоне которых мы выступаем. Они пустые, опустошены они не нами, но представляют собой культурный и эстетический фон, на котором мы рады были представить вам наши рассуждения.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Помимо пустых бутылок, в этом заведении присутствуют полные, которые вы, оказавшись в городе Париже, как мне кажется, обязательно должны открыть и, возможно, тоже опустошить.
Е. ШУЛЬМАН: Спасибо!
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Всего доброго!