«Закладка»: «Незнайка» повлиял на историю России?
«Незнайка на Луне» — и это становится совершенно очевидно, когда перечитываешь ее во взрослом возрасте, — это тот священный текст, по которому был построен капитализм в России. Те люди, которые читали ее в детстве, восприняли ее, видимо, чересчур буквально и воплотили в жизнь с, я бы сказала, омерзительной точностью…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо Подкасты»
💫 Если подкаст вам понравился и вы ждете следующего выпуска, поддержите нас донатом — сделать это можно на платформе Патреон и другими способами.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, дорогие друзья! С вами вновь наш литературно-просветительский утешительный подкаст «Закладка», также известный как «Клуб знаменитых радионянь». И сегодня мы поговорим о книге, о которой вы вряд ли ожидали услышать от нас, а именно о книге Николая Носова «Незнайка на Луне». Сразу хочу сказать, что идея обсудить эту книгу принадлежит Екатерине Михайловне, которая, вероятно…
Е. ШУЛЬМАН: Здравствуйте, Галина Леонидовна!
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, дорогая Екатерина Михайловна! Возможно, Екатерина Михайловна захочет нам всем объяснить, за что…
Е. ШУЛЬМАН: Почему она так поступает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Почему она так поступает с нами, за что нам обсуждение книги «Незнайка на Луне».
Е. ШУЛЬМАН: Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, у нас есть сама книга — вот, видите, прямо настоящая бумажная книга с картинками и с закладочкой.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Между прочим, это картинки те же самые, которые украшали собой обложку 1965 года. Если в этот момент ваши сердца дрогнули и вы, наконец, поняли, зачем нам это все, то, значит, все было не напрасно.
Е. ШУЛЬМАН: Для того, чтобы предаваться бессмысленной ностальгии. Нет, на самом деле не для этого. Как было сказано в конце нашего предыдущего выпуска, из которого вы, собственно, могли узнать, к чему готовиться в этом месяце, книга, о которой мы поговорим, повлияла на современную историю России, может быть, больше, чем какая-либо другая.
Во многих разных и неожиданных местах принято было искать идеологические истоки нашего современного состояния, но, конечно, «Незнайка на Луне» — и это становится совершенно очевидно, когда перечитываешь ее во взрослом возрасте, — это тот священный текст, по которому был построен капитализм в России. Те люди, которые читали ее в детстве, восприняли ее, видимо, чересчур буквально и воплотили в жизнь с, я бы сказала, омерзительной точностью.
Николай Носов в этом совершенно никак не виноват. Более того, даже и сама книга не то чтобы виновата. Но, что называется, так получилось. Возможно, вам приходилось слышать легенду… Сразу скажем, что это легенда. Слушающие нас почтенные фактчекеры могут ее проверить и опровергнуть, но мы заранее вам говорим, что ничего подобного не было.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ставим большие кавычки.
Е. ШУЛЬМАН: Да, но существование — бытование, как говорят фольклористы, — этой легенды само по себе характерно. Состоит она в следующем. Когда Борис Николаевич Ельцин принимал присягу в качестве первого президента Российской Федерации, то он должен был возлагать руку на конституцию, но конституция представляла собой тоненькую брошюрку и выглядела непочтенно. Поэтому для красоты телевизионной картинки она была заменена на экземпляр «Незнайки на Луне». Еще раз повторю: этого не было ничего. Вот сейчас, когда мы вам это все рассказали, знайте, что ничего на самом деле этого не было. Но в качестве мифа, согласитесь, это красиво и, я бы сказала, не случайно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Этиологичненько, я бы сказала. Такой объясняющий многое миф этиологический — вот явно он.
Е. ШУЛЬМАН: Вот почему так оно все и вышло. Значит, перечитывание во взрослом возрасте книг, которые ты читал в детстве — это интересный опыт, и я думаю, что каждый должен его над собой произвести. Есть некоторый ряд бессмертных текстов, которые вообще надо перечитывать, потому что каждому возрасту они открывают другие совершенно свои грани, но даже перечитывание именно вот детских книжек очень интересно, скажем так.
Что же нам открывается в тексте Носова? Ну давайте мы сначала скажем, кто он такой, собственно говоря. Поскольку мы стремимся к структурированности и, согласитесь, с каждым выпуском все ближе и ближе приближаемся к своему идеалу, поэтому у нас есть биографическая часть. Биографическая часть в этом случае непроста была, не правда ли?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она, к сожалению, не так пространна, как хотелось бы, потому что, несмотря на то, что все мы в некотором смысле незнайки и сформированы книгами Носова…
Е. ШУЛЬМАН: Вышли из незнайковской шляпы.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Безусловно, а также из той шляпы, которую натянул на себя котенок в рассказе «Живая шляпа», куда более известном и, как мне кажется, даже более ценном рассказе Николая Носова. Но так или иначе, несмотря на всю значимость Николая Носова для отечественной культуры и культурной традиции, нет ни одной его полноценной современной большой биографии, на которую можно было бы ссылаться.
Пользуясь случаем, хочу передать большой привет Льву Данилкину, который, судя по многочисленным его утверждениям в интервью, многие годы работал над биографией Николая Носова, но в какой-то момент отвлекся, посвятив себя биографии Ирины Антоновой. Хотелось бы призвать Льва, если он нас когда-нибудь слышит или если кто-нибудь ему перескажет: вернитесь, пожалуйста, к работе над биографией Николая Николаевича Носова, завершите ее, поскольку это, очевидно, очень нужная для российского читателя вещь.
Но вернемся же к сухим и небогатым фактам. Николай Носов родился в поселке Ирпень под Киевом, который вызывает сейчас совершенно не те ассоциации, которые он вызывал в те годы. И родился он в злополучном 1908 году.
Е. ШУЛЬМАН: Ненадежном, как сказал бы Мандельштам.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Крайне ненадежном, и в том году, уроженцы которого отхватили большую часть проблем XX века, не отхватив практически его радостей. Потому что он не успел нормально пожить в дореволюционной России, и умер он в разгар эпохи застоя, не дожив до каких-то более светлых и радостных эпох нашей общей истории.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, все-таки он пережил Сталина и он пережил войну, чем не каждый советский человек мог похвастаться. Действительно, умер в 1976 году — по крайней мере, году достаточно мирном и благополучном.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Прожив, кстати, не очень долгую жизнь — ему было 67 лет. То есть, в общем, по нынешним временам он умер довольно молодым человеком. Его детство пришлось на годы революции и гражданской войны, которые он провел в Киеве. И там он, собственно говоря, очень рано был вынужден пойти работать и на некоторое время оказался лишен возможности получить нормальное образование. Потому что советская власть школьное образование уже разрушить успела, а каким-то образом свести концы с концами, чтобы люди, оказавшиеся без школьного аттестата по причине гражданской войны, могли продолжить свое образование в университете, она пока не озаботилась. Поэтому на некоторое время он завис.
Но, как выяснилось, завис он с большой для нас пользой. Потому что в юном возрасте маленький Коля Носов, работавший на тяжелейшей работе на кирпичном заводе и, судя по всему, люто ненавидевший эту работу и сопряженную с нею жизнь, мечтал стать инженером-химиком. Но поскольку он не мог поступить в политех, он завис в этом безобразовательном лимбе на несколько лет лишних, и за это время у него сформировались другие предпочтения, которые, собственно говоря, и послужили немало красе и процветанию отечественной литературы. Потому что поступил он в художественный институт в Киеве, из которого он вышел режиссером, кинооператором, сценаристом и на долгие годы посвятил себя кино, причем сначала анимационному, а потом он был бы, как мы бы сказали сегодня, автором тьюториалов — он снимал учебные кинофильмы, учебные киноленты. И особенно большого успеха он достиг в этом деле во время Второй мировой войны, потому что его интерес к инженерии, который мы в полной мере можем оценить в книге «Незнайка на Луне» — он также позволил ему довольно быстро и качественно понимать, что за узлы и прочие элементы танкового механизма к нам поступают по ленд-лизу или изготавливаются внутри Советского Союза, и он снимал учебные фильмы для танкистов и для тех, кто ремонтировал эти танки. И за это, между прочим, получил орден Красной Звезды, что во время Великой Отечественной войны была одна из самых престижных наград. Обычно ее давали за участие непосредственно в войне, а он вот в тылу трудился. Первую свою книгу Носов выпустил в 1938 году, и она была написана для его сына Петра Носова, который, кстати, когда вырос, тоже стал совершенно потрясающим фотохудожником. Просто вот погуглите его фотографии 70-80-х годов — абсолютно потрясающие. Это вот такая вот советская жизнь, одновременно очень узнаваемая, совершенно незаполированная и при этом какая-то такая внутренне одухотворенная и романтичная. Очень люблю фотографии Петра Носова. Словом, именно Петр Носов стал той самой музой, которой Николай Носов посвятил свои первые книги. Первая его книга, как я уже сказала, выходит еще до войны, но основная его слава приходит к нему уже после Великой Отечественной войны.
Е. ШУЛЬМАН: То есть в 1938 году ему приходит мысль написать детский рассказ. Ну, на фоне тогдашней литературной жизни, в общем, решение, я бы сказал, понятное. Но он не был человеком общественно-активным, что называется. Вот я сколько ни искала, мне не удалось найти следов его какого-то участия в литературном процессе. То есть не очень понятно… Ну, опять же, очевидно, какие мысли возникают, когда смотришь на биографию советского писателя: он ли доносил, на него ли доносили, почему он не сел, посадил ли он кого-нибудь другого и так далее. А у Носова как-то вообще не видно вот этих вот следов. Может быть, потому что спрятано хорошо, может быть, потому что он чуждался этой самой общественной активности. Вот у вас из изучения его биографии вообще сложилось впечатление, что он был за человек?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот, к сожалению, никакого впечатления о нем как о человеке у меня не сложилось, кроме того, что по некоторым косвенным признакам можно предположить, что советскую власть он любил умеренно. Например, я перечитала всю трилогию о Незнайке, готовясь к нашему сегодняшнему разговору, и, например, в самой первой, самой детской книжке про Незнайку и его друзей обнаружился прибор бормотограф, который сегодня является названием рубрики, по-моему, на канале «Живой гвоздь», или в «Новой газете» есть рубрика «Бормотограф», которая на самом деле заимствована у Незнайки. Это был такой прибор, который незадачливый писатель, живущий в городе малышек, а также коротышек, располагал в помещении, в котором люди разговаривают, для того, чтобы потом обрабатывать записи, которые он вел, и, конечно же, использовать их исключительно для романов. Надо ли говорить, что любой читатель в 1954 году, читающий о бормотографе, немедленно понимал, о чем шла речь?
Е. ШУЛЬМАН: Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик. Да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Также есть прекрасная вещь в… Вот я сейчас уже не могу вспомнить — по-моему, это тоже в «Незнайке и его друзьях», хотя, может быть, уже и в «Солнечном городе». Там есть момент, когда что делают с провинившимися малышками? Их… Ну, конечно же, их не сажают в тюрьму ни в коем случае, уж не говоря о, не знаю, постройке Беломорканала. Ничего подобного в светлом мире Носова нет. Но им читают нотации в отделении милиции. И за самые тяжелые преступления им читают безостановочную 15-суточную нотацию. Как раз в это время была введена практика ареста на 15 суток…
Е. ШУЛЬМАН: За хулиганство.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: За хулиганство. И, конечно же, 15 суток нотации выдерживали не все.
Е. ШУЛЬМАН: Перевоспитывались.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, видимо, боюсь, что неудержимо перевоспитывались. Вообще идея перевоспитания в мире Носова очень важна. Обычно она происходит под воздействием труда, конечно же. Бог создал труд и обезьяну, чтобы получился человек…
Е. ШУЛЬМАН: А вот пингвина он не трогал, тот сразу вышел хорошо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, вот в мире Носова человек образуется именно таким способом. Словом, какой-то особенной активной гражданской позиции в Носове обнаружено не было. Вообще кажется, что он был из тех людей, которых в советскую детскую литературу привела ее относительная свобода и безопасность. То есть это был такой safe space, в котором, с одной стороны…
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, насчет safe space. Дорогие слушатели, действительно может прозвучать так, что дай-ка я буду писать про нерадивых школьников, а потом про коротышек — авось меня не посадят. Мы все помним, что случилось с редакцией «Детгиза» и куда делись его сотрудники. Никаких безопасных пространств при советской власти не было. Замести могли кого угодно за что угодно. Поэтому эта вся, так сказать, свобода и безопасность была очень условна. Но все же человеку без ярко выраженного боевитого темперамента, неготовому ни делать карьеру, идучи по головам, ни вообще как-то жечь глаголом кого бы то ни было, действительно могло прийти в голову одно из двух решений: либо, как Пришвин, писать про барсука и вообще изображать барсука и в таком виде пытаться пережить советскую власть (ну, Пришвин — это отдельная история), либо вот писать что-нибудь такое для детей.
У меня в свое время был, как, я думаю, у многих из вас, четырехтомник Носова — достаточно поздно выпущенное такое четырехтомное его собрание сочинений желтенькое. Помните, вот открываешь его, а там как будто оторванная клетчатая эта самая страница тетрадки. И там был четвертый том, в котором были его мемуары под названием «На дне колодца», а также «Повесть о моем друге Игоре». Его друг Игорь — это его внук. Вот, кстати говоря, он, похоже, был человеком, которому нравились его младшие мужские родственники. Вот он, опять же, сыну посвящал свои произведения. И вот он записывает за этим внуком-младенцем, что он там говорит, как вообще себя ведет, с таким серьезным, я бы сказала, уважением к развивающейся личности ребенка. Также там был раздел под названием «Иронические юморески». Название так себе…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Также «Юмористические иронески».
Е. ШУЛЬМАН: Иронички, да. Вот там он писал про то, как молодежь искажает русский язык, ну и про всякие такие вещи. Но тоже во всем виден человек беззлобный, наблюдательный, тихий и такой действительно, что называется, имеющий желание хорошего. Это совершенно не обязательно свойства детского писателя. Детские писатели — они разные бывают. Но вот Носов — он, кажется, такой. С другой стороны, какая-то вот эта его неуловимость вызывает некоторые вопросы, но, может быть, мы излишне подозрительны.
У меня тоже не сложилось о нем как о личности никакого особенного мнения. Я прочла в свое время все эти четыре тома. Рассказы про то, как надо делать вовремя домашнее задание, не произвели на меня особого впечатления, хотя все это очень мило. Мы скажем доброе слово про эти рассказы не про коротышек…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я как раз являюсь большой поклонницей Носова за пределами цикла о Незнайке. То есть я искренне считаю, что «Веселая семейка» — это абсолютно прекраснейшая книга, которая становится органично на одну полку со всей скандинавской детской классикой.
Е. ШУЛЬМАН: Типа «Мама, папа, восемь детей и грузовик».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, «Мы все из Бюллербю» — вот оно, «Веселая семейка» должна стоять где-то на той же полке. Я считаю, что ничего прекраснее, чем «Фантазеры», «Мишкина каша» и «Живая шляпа» для советских детей написано, в общем, не было. «Витя Малеев в школе и дома» абсолютно потрясающая книга. Несмотря на то, что в ней есть легкий нравоучительный пафос, все-таки это история веселого раздолбая школьного, с которым советский школьник, даже такая скучная отличница, как я, всегда мог себя комфортно ассоциировать.
Е. ШУЛЬМАН: Веселый раздолбай — это один из главных героев творчества Николая Носова. Собственно говоря, он и воплотился в бессмертном образе Незнайки. Видимо, ему как-то импонировали такие люди и дети.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Поэтому особенно неожиданно в творчестве Николая Носова, который, повторюсь, до Незнайки пишет в основном добрые книги про советских детей, которые, может быть, иногда шалят, но в целом душой…
Е. ШУЛЬМАН: С кашей обходятся неаккуратно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: С кашей обходятся неумело и иногда рассказывают друг другу небылицы. Но в ситуации, когда они сталкиваются с подлинно вредоносной ложью, как в рассказе «Фантазеры», где к ним приходит мальчик Игорь, который сообщает главным героям, что он съел варенье, а своей младшей спящей сестренке измазал этим вареньем губы, и мама ее ругает, главные герои осуждают такой формат лжи и, напротив того, угощают девочку мороженым, и все абсолютно счастливы.
Е. ШУЛЬМАН: Это напрямую заимствовано из фольклора, где лисичка съела маслице, намазала им медведю животик и прочее.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но, тем не менее, это абсолютно чудесная история. Тем более удивительно, что он обращается к научной фантастике в повести «Незнайка на Луне», которая становится в некотором смысле вершиной его творчества, но какой-то такой вершиной, смещенной очень сильно в сторону относительно…
Е. ШУЛЬМАН: Эта вещь непохожа на всю его предыдущую продукцию.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Совершенно непохожа.
Е. ШУЛЬМАН: При том, что это третья часть трилогии. Пару слов для наших совсем юных зрителей, которые у нас, я надеюсь, имеются — вдруг они…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Лет тридцати примерно.
Е. ШУЛЬМАН: Да, совершенно верно. Коротышки и малышки тридцати годиков, сообщаем вам, что сначала была написана повесть «Незнайка и его друзья», в которой описывались вот эти самые коротышки. Это такие маленькие существа, которые мальчики и девочки …
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Неопределенного возраста на самом деле.
Е. ШУЛЬМАН: Неопределенного возраста. С одной стороны, вроде бы это детишки. С другой стороны, у них есть профессии взрослые. Кто-то из них конструктор, кто-то…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А еще они сиротки, у них нет взрослых.
Е. ШУЛЬМАН: У них нет родителей. Непонятно, как они размножаются. Нигде не проходит никакой, так сказать, романтической линии, никто…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ну, с Кнопочкой там что-то такое у них было, у Незнайки с Кнопочкой.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, какая-то химия, да, там присутствовала.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но это какая-то тинейджерская, подростковая химия.
Е. ШУЛЬМАН: То есть это некое сообщество, не хочется говорить, «детей кукурузы», но каких-то вот таких детишек того возраста, когда у них уже появляются интересы — то есть один любит рисовать, другой любит мастерить, третий, значит, любит петь, — но еще у них нет, так сказать, никаких других побуждений. И вот они живут в таком первобытном, я бы сказала, коммунизме.
При этом, что важно — и эта деталь сыграет сюжетообразующую роль в третьей части, — вокруг них находится, так сказать, природа нашего размера. Поэтому, когда они выращивают какие-нибудь там полезные растения, то эти полезные растения для них чрезвычайно велики. Поэтому они живут в прекрасном мире изобилия и изобретают такие замечательные вещи, как, скажем, аналог бензина из сгущенного арбузного сиропа. Вот эти вот все пассажи с этим самым сиропом и с тем, как можно его отсосать через трубочку, и как не надо слишком сильно им, так сказать, наклюкиваться — это тоже, я думаю, советский автолюбитель взрослый мог читать потом с особым интересом. Потому что как бы напрашивается мысль, что этот самый чудодейственный сироп — это, конечно, спирт.
Так вот, вот там они живут, не зная классовых противоречий и переживая всякие приключения, которые сюжетно строятся на или имеют свои причины в различии в их натурах, наклонностях, вот всякие смешные недоразумения.
Этот самый Незнайка служит там тоже сюжетообразующим драйвером, потому что он такой, вот как явствует из его имени — он не хочет учиться, он легкомысленный, он шалун, непоседа и другие слова из лексикона 50-х годов, которые потом уже никак не употреблялись никакими живыми людьми за пределами радиопостановок.
Откуда взялись все эти замечательные человечки, вопрос отдельно интересный. Советская литература детская во многом основана на… Как бы это сказать-то?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ремейках дореволюционной классики.
Е. ШУЛЬМАН: «Почему в вашем творчестве так много ремейков?»… На свободном отношении к авторским правам. Мы знаем про «Волшебника Изумрудного города», откуда он есть пошел, а с коротышками тоже история запутанная. Значит, до революции, в конце века и в начале, так сказать, в нулевых годах века XХ-го, был такой популярный канадский автор комиксов по имени Палмер Кокс, который рисовал картинки о приключениях маленьких человечков, которые назывались брауни. Брауни — это не только пирожное такое, скажем мы нашим юным читателям тридцати и около годиков. Это еще и шотландские такие домовые — такие маленькие фольклорные существа, которые вот шалят, опять же…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но иногда и помогают.
Е. ШУЛЬМАН: Иногда пользу приносят, иногда, наоборот, какой-то мелкий вред. Это вот такие, значит, небольшие существа. Они бывают в домах, они бывают, так сказать, на свежем воздухе. Это часть вот этой вот шотландской чрезвычайно богатой демонологии. Учитывая, где мы записываем этот выпуск, тут тема…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Шотландская демонология властно врывается в нашу дискуссию.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно, да, она прямо-таки вот поселилась в наших сердцах. Значит, этот самый Палмер Кокс со своими brownies был, как я уже сказала, чрезвычайно популярен, и его переводили, адаптировали, как тогда было принято, на русский язык и печатали в России в журнале «Задушевное слово». И занималась этим такая литераторша по имени Анна Хвольсон. Она потом эмигрировала и благополучно пережила… Ну, не пережила советскую власть, но пережила, скажем так, революцию и умерла уже во Франции.
Я пошла смотреть ее биографию. У нее дети все переженились на каких-то княжеских выдающихся фамилиях, что могло иметь причины и просто потому, что они все вместе жили в Париже, и там не так много было русских, на ком можно было жениться. Не то что до революции — я не нашла, чтобы она была как-то связана с великосветскими кругами. Но эмиграция ломает социальные…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Великий уравнитель.
Е. ШУЛЬМАН: Да-да, совершенно верно, ломает социальные преграды. Так вот, эта самая Анна Хвольсон — автор слова «мурзилка», имени «Мурзилка». Она придумала Мурзилку. И вот эти вот все замечательные человечечки — она их назвала коротышками, — они у нее там благополучно присутствуют. Перевод тогда тоже понимали своеобразно, как мы знаем, например, из истории русского Диккенса и любого другого иностранного писателя в России. В общем…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Деликатно промолчим про «Аню в Стране чуда» или «Аню в Стране дива», переведенную…
Е. ШУЛЬМАН: …очень молодым Владимиром Набоковым, а также о другом его, может быть, еще более сомнительном эксперименте под названием «Николка Персик» — это он на спор со своим отцом решил перевести «Кола Брюньона» Ромена Роллана. Да, пари состояло в том, что он возьмет наиболее чуждую ему какую-то литературную композицию и тоже сумеет ее перевести на русский язык.
В общем, перевод тогда понимали в виде творческого переосмысления. И вот, собственно говоря, наша Анна Хвольсон занималась тем же самым с этими канадскими коротышками. А Незнайко является персонажем русских сказок — специфически беломорских, северорусских сказок. Это такой герой, который на все вопросы отвечает «Не знаю» и волшебным образом там выигрывает какой-то большой жизненный приз в конце. Так что само слово — оно как бы существовало. Потом это все преобразилось в «Клуб веселых человечков», памятных советским зрителям и читателям: в журнале «Веселые картинки» вот эти вот все персонажи возникали. В общем, у меня довольно мало сомнений, что эти комиксы составляли часть отроческого чтения Николая Носова, и он оттуда вот это вот дело, скажем так, позаимствовал. Но…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Следует признать, что позаимствовал он преимущественно внешнюю, формальную сторону, потому что ни характеры, ни сеттинг, с позволения сказать, этого произведения, ни, опять же, с позволения сказать, интрига никоим образом не перекликаются с такими абсолютно наивными эльфийскими сказочками про дореволюционных коротышек.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда. Он создал им такую вызывающую доверие вселенную. То есть они живут в мире, в который можно войти и поселиться. А это, собственно, определение успешного фэнтези. Отец наш Толкиен что говорил? Придумать зеленое солнце легко, а трудно придумать мир, в котором оно было бы естественно. Можно выдумать (или подтибрить у дореволюционных авторов) каких угодно персонажей, но создать им вселенную объемную, реалистичную — реалистичную в своих собственных терминах, ту, в которую можно погрузиться и в ней пребывать, — вот это фокус.
Это, надо сказать, Носову удалось. Место, где живут коротышки, так сказать, изначально называется Цветочный город. Это вот этап такого, я бы сказала, первобытного коммунизма, основанного преимущественно на сельскохозяйственном производстве, без больших технических новаций, хотя там есть персонаж Знайка, а также Самоделкин и вот… Клепка?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Винтик и Шпунтик.
Е. ШУЛЬМАН: Винтик и Шпунтик, которые стремятся что-то там такое сделать. Вот, в частности, они изобретают автомобиль — кстати говоря, автомобиль на арбузной тяге. Кстати говоря, отметим, что во всех трех томах, во всех трех частях последовательно проводится политика советского гендерного равенства. Малышки (которые женские коротышки) совершенно наравне участвуют во всей этой интеллектуальной деятельности. То есть нет такого, как даже в любимых мною «Смешариках», что, так сказать, женский персонаж — он, типа, на всех готовит, а в это время остальные занимаются научным поиском. Нет, там вообще такого нет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здесь у них есть дежурство по кухне. Надо сказать, что это особенно рельефно заметно уже в «Незнайке на Луне». Они живут коммуной. Все коротышки живут в одном большом доме. У каждого есть своя комната, достаточно комфортная и соответствующая его устремлениям. Там в комнате у Знайки куча каких-то научных приборов, а в комнате у Пончика, который… Вообще он такой — в нем много архаического такого сознания, я бы сказала, атавистического; не пролетарского, а какого-то стяжательского. У него там много костюмов понавешано, потому что они в какой-то момент разработали… У них заработала швейная промышленность, и теперь у них есть возможность сколько хочешь себе разных красивых нарядов.
Но, несмотря на то, что у каждого своя комната, обустроенная по его вкусу, есть общая столовая, в которой есть дежурства, и дежурят и коротыши, и коротышки совершенно на равных, и нету абсолютно никакой сегрегации. Это действительно чистая правда. И более того, если мы уже переходим к «Незнайке на Луне», то там есть две наиболее выдающиеся ученые — это Фуксия и Селедочка, которая наравне со Знайкой организует все эти путешествия.
Е. ШУЛЬМАН: Вторая часть трилогии называется «Незнайка в Солнечном городе». Солнечный город — совершенно очевидно, это «Город Солнца» Кампанеллы. Это город развитого коммунизма. То есть если коротышки Цветочного города живут в Аркадии, то коротышки Солнечного города перешли на следующую ступень прогресса. У них гораздо больше всяких технических усовершенствований, да и вообще это город. Потому что Цветочный город — это никакой не город, конечно же. Это сельская коммуна, которая стоит на общности труда и, соответственно, вот этом вот несении коммунальных повинностей по очереди. А Солнечный город уже более сложно устроенный социум, но по-прежнему вот такой правильный, хороший, социалистический и даже, пожалуй, коммунистический.
В Солнечном городе появляются то, что можно, наверное, назвать отрицательными персонажами. Это очень прозрачно изображенные стиляги, которые в силу своих дурных наклонностей превращаются в ослов.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Наоборот, это ослы превращаются в стиляг, будучи недолжным образом гуманизированы. А потом они обратно развоплощаются. Это, конечно же, отсылка к «Острову доктора Моро», в котором животные сначала очеловечиваются, а потом расчеловечиваются.
Е. ШУЛЬМАН: Также это мотив, заимствованный из «Пиноккио» — еще один текст, преображенный творчески советскими писателями, из которого получился наш советский «Буратино». Там вот есть тоже этот самый остров, на котором, типа, очень хорошо тебе живется, но ты превращаешься в животное. В «Незнайке на Луне» этот мотив получит свое дальнейшее развитие. То есть мы видим пересказ разных европейских утопий и антиутопий, что называется, для детей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Для самых маленьких. «Город Солнца» Кампанеллы для самых маленьких.
Е. ШУЛЬМАН: Да. «Незнайка в Солнечном городе» мне всегда казался по тональности чуть более мрачным. Он, конечно, как бы в большей степени для подрощенных детей, чем Цветочный город. Но и какая-то вот — особенно в конце, и вот эти вот ослы, — как-то там есть какая-то грустная такая, тоскливая нота одиночества человека и осла в большом городе. Но это еще не все. Далее наш автор пишет третью часть, которая действительно отличается от двух остальных…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И очень сильно отличается от всего остального творчества Носова. То есть это вообще какой-то еще один, третий Носов. Если вы вдруг, побужденные нашими речами, решите перечитать или прочитать всю эту трилогию, то вы увидите вот это вот сгущение атмосферы. То есть если в «Незнайке и его друзьях», в первой части, абсолютнейшая идиллия и такой первородный рай, мир до грехопадения…
Е. ШУЛЬМАН: Аркадия, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: …то в «Солнечном городе» уже появляются вот эти вот ветрогоны, которые пытаются прививать коротышкам чуждые им западные ценности, будем называть вещи своими именами, а в «Незнайке на Луне» атмосфера сгущается еще просто кратно. То есть это не развитие — это какой-то прыжок, это другой текст, совершенно не похожий на все остальное.
Е. ШУЛЬМАН: Надо сказать, что если читать его как текст, как художественный текст, то нельзя не восхититься стойкости советских детей, которые сквозь это все продирались. Откровенно говоря, написано это довольно заунывным, канцелярским, кондовым языком. Это такая…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А шутки — это просто невозможно, неловко повторить.
Е. ШУЛЬМАН: Шуток там даже я, честно говоря, и не заметила. Они там были?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: К сожалению, я заметила.
Е. ШУЛЬМАН: Это были шутки?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, это были шутки, Екатерина Михайловна, неловко вам об этом говорить. Очевидно, там просто такой закадровый смех раздается. Когда герой, Незнайка, переживший опыт пребывания в невесомости, говорит, что он был в состоянии невесомости, а поскольку Незнайка склонен приврать, встречающие его на улице коротышки ему говорят: «Да это ты был не в состоянии невесомости, а в состоянии глупости». И тут, очевидно, должен раздаваться звонкий закадровый смех.
Е. ШУЛЬМАН: В общем, это текст, держащийся на болтах и на гайках…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На нагайке. Которой подстегивают советского ребенка.
Е. ШУЛЬМАН: Вообще безо всякого снисхождения к юному читателю. Вся первая часть представляет собою вариант научно-фантастической прозы про неведомое научное открытие, излагаемое в таких подробностях, сквозь которые очень трудно пробрести. Еще раз скажу: язык совершенно канцелярский. То есть там нет метафор, каких-то сравнений, ярких образов, — ну хоть чего-нибудь. Описания тоже, ну, вообще достаточно скучные и невыразительные. Вот эту вот первую часть, когда они строят ракету, сначала дебатируют…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Строят ковчег.
Е. ШУЛЬМАН: Да-да-да, дебатируют по поводу этой ракеты, потом строят эту ракету, у них появляется вдруг состояние невесомости, потом исчезает состояние невесомости — это очень муторно. Когда дело доходит до ужасов и прелестей жизни при капитализме, там поживее.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, мы как-то перескочили этап, что, собственно говоря, основная цель коротышек в этой книге — это экспедиция на Луну, на которую Знайка со своими товарками научными слетал один раз, заподозрил, что там существует жизнь (или, по крайней мере, существовала), и решает, что нужно исследовать ее глубже. Жизнь обнаруживается. Жизнь, как в романе Обручева «Плутония», обнаруживается на внутренней поверхности Луны. Вообще идея полой планеты — довольно популярная тема в рамках научно-фантастического канона.
Е. ШУЛЬМАН: Кстати, «Затерянный мир» — там же тоже где-то ближе к центру Земли оказывается, что есть какая-то другая жизнь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет-нет. Вот не любите вы жанровую литературу, Екатерина Михайловна.
Е. ШУЛЬМАН: Не люблю жанровую литературу.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А зря. Нет, «Затерянный мир» — это плато, поднимающееся над лесами Амазонки, полностью отрезанное от мира.
Е. ШУЛЬМАН: А, так?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. Так что это…
Е. ШУЛЬМАН: У меня было впечатление, что… Или это я про «Землю Санникова» все-таки думаю?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это вы либо про «Землю Санникова», либо про упомянутую уже выше «Плутонию» того же автора Обручева. Вот что бывает с людьми, которые не любят фантастическую литературу.
Е. ШУЛЬМАН: Ну простите. Я читала в детстве «Библиотеку приключений» практически целиком, но не все из этого мне как-то особенно запало в душу.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не зашло, что называется. Так вот, они летят на Луну, и на этой Луне обнаруживается с внутренней стороны Луны мир, предельно похожий на мир такого дикого — дичайшего, я бы сказала, — капитализма.
Е. ШУЛЬМАН: Как его представляли себе советские люди.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как его представляли себя советские люди по переводам избранных мест из зарубежной классики, адаптированных творческим гением Риты Райт-Ковалевой.
Е. ШУЛЬМАН: Примерно так. А также из фрагментов западных фильмов, в основном каких-нибудь криминальных или шпионских, которые им удавалось посмотреть. И вот это крайне поучительно. Ну, во-первых, тут автор оживляется и начинает писать как-то все-таки побойчее, а не рассуждать бесконечно о невесомости, об устройстве ракеты и разделении ее на отсеки, что трудновыносимо, сразу скажу. Во-вторых, там ускоряется сам сюжет и с героями происходят всякие удивительные вещи.
Скажем так, двигатель всей этой сюжетной увлекательности состоит в том, что Незнайка и Пончик, случайно попадая в ракету и по ошибке ее запуская, оказываются вот такими двумя Простодушными, как у Вольтера, которые попадают в новый для них мир и совершают там всякие комические ошибки, будучи незнакомы с местными нравами.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: С местным укладом.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. Вот вы сказали, что у себя в Цветочном городе они все едят в общей столовой. Вот первое столкновение Незнайки, когда их судьба с Пончиком разлучает и они путешествуют по отдельности — первое столкновение Незнайки с ужасами капитализма состоит в том, что он приходит в ресторан, ест, а потом не понимает, что нужно расплачиваться, и за это попадает в полицию.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Поскольку ему неведом концепт денег.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. И вот его спрашивают: «За что ты сюда попал?». Он говорит: «Да что, я просто пообедал в столовой, а какой-то коротышка мне говорит: «Давай, значит, отдавай деньги», а я никаких денег у него не брал». То есть он такой действительно Простодушный.
Это, между прочим, очень распространенный в литературе мотив, когда абсурдность, или жестокость, или несправедливость какого-то социального уклада показывается глазами некого наивного пришельца, как в «Персидских письмах» Монтескье. Это может быть, опять же, любой Простодушный, любой там дикий гурон или кто-нибудь еще, кто вот своим этим чистым взглядом дитяти смотрит и поражается тому, к чему постоянные обитатели уже привыкли.
Но тут этот прием подвергается такому специфическому раздвоению. Потому что Незнайка-то — с одной стороны, он наивный, поэтому можно сказать, что это советский человек такой, Семен Семенович Горбунков, который попал в Стамбул, город контрастов. А с другой стороны, автор — в отличие от Вольтера или Монтескье, это не обитатель этого мира, города Давилона (я, кстати, забыла, что главный город на Луне называется Давилон). Он на самом деле себе эту жизнь представляет тоже весьма-весьма отдаленно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: По тем же самым косвенным источникам.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно, да. Поэтому выходит, конечно, очень занимательно. Многие наши с вами старшие современники, в том числе те, кто действительно своими руками строил капитализм в России, признавались, что представления о том, что такое биржа или акционерное общество, они почерпнули как раз из «Незнайки на Луне».
Но когда сейчас это читаешь, мы уже, так сказать, повидавшие различные формы капиталистической действительности, чего можем сказать? Две вещи, которые меня поразили, так сказать, при перечтении — вот интересно, что вас зацепило? Во-первых, там постоянно речь идет о том, что на Луне ценятся только деньги, и коротышек оценивают по тому, сколько у них денег, и говорят, что такой-то стоит столько-то, такой-то стоит столько-то. Описываются быстрые восхождения к богатству и быстрые падения. Опять же, когда читала в детстве, мне больше все нравилась история Пончика. Пончик, чье сознание вы назвали атавистическим, действительно гораздо быстрее и лучше, чем Незнайка, сообразил, что такое вот эта вот жизнь с деньгами и, соответственно, жизнь без денег…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Потому что в нем еще сильно было досоциалистическое начало.
Е. ШУЛЬМАН: Вот это и есть атавизм. Вот он накупил себе — не накупил, а набрал себе, — кучу костюмов. Я тоже помню эту сцену. В ней, конечно, отразилась тоска советского человека по товарному изобилию, которого он, бедный, никогда не видал. А тут, значит, обнаружив товар ценный, который никому был неизвестен, а именно соль, он очень быстро становится миллионером. Но потом наступает этап перепроизводства, описывается не без остроумия и демпинг, и, соответственно, каскадное снижение цен, разорение мелких производителей.
Все это довольно здорово, скажем так, понятно. Но в этом волшебном мире нету того, что является основой капитализма, а именно нету капитала. То есть те люди, которые зарабатывают — в основном они зарабатывают нещадной эксплуатацией друг друга, — когда, например, источник их заработка как-то иссякает, то они тут же нищают, и вот как Пончик идет крутить колесо в парке развлечений, работает на чертовом колесе. То есть нет совершенно никакой идеи, что деньги могут быть инвестированы и дальше они производят другие деньги, а просто либо ты их зарабатываешь, либо ты перестаешь зарабатывать, после этого ты их тратишь. То есть вот чего, видимо, советский человек не понимал — это то, что деньги самовоспроизводятся в ходе этой капиталистической жизни. Они просто представляют собою то, что Маркс называл сокровищем, в отличие от капитала. По идее, они должны были бы это знать. То есть сокровище лежит и может быть только проедено или сохранено, а капитал может быть вложен…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И ключ доступен только мне.
Е. ШУЛЬМАН: Вот, совершенно верно, да, как у Скупого Рыцаря. А капитал должен непрерывно вращаться. Вот там при том, что, например, опять же, довольно выразительно описаны картельные сговоры под названием «бредламы», очень понятно рассказывается о бирже, биржевой торговле акциями, о, так сказать, репутационных рисках и, соответственно, выгодах для такой торговли, о том, что, в общем, торговля акциями — это торговля ожиданиями и торговля представлениями скорее, чем чем-то таким существенным, но, тем не менее, видимо, действительно люди того времени были научены, в том числе Марксом, идее, что капитализм идет к неизбежному краху, и вот эта вот его sustainability им была непонятна.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конструкция оказывается невероятно хрупкой. Собственно, она разваливается в тот момент, когда прилетевшие спасать Незнайку и Пончика остальные коротышки под руководством мудрого и предприимчивого Знайки, они вносят в этот мир новый ресурс. Они вносят гигантские растения, которые должны полностью решить проблему голода, поскольку на Луне растет только какая-то мелочь, которая существенно увеличивает издержки производства продовольствия. А тут они привносят новый ресурс. И появления вот этого геймченджера оказывается абсолютно достаточно для того, чтобы этот относительно устойчивый, как кажется, мир капитала рухнул просто в одночасье, просто исчезает.
Е. ШУЛЬМАН: Этот ресурс не может быть абсорбирован их рыночной экономикой почему-то, по какой-то загадочной причине. Когда эти богачи узнают о том, что приехали семена гигантских растений (гигантских для лунных масштабов), то они единственное, к чему могут стремиться — это уничтожить этот вот источник опасности, потому что тогда бедняки наедятся и с ними сладу не будет.
Советская политэкономия на это очень сильно рассчитывала. Она не понимала, что рост благосостояния масс не губит капитализм, а, наоборот, придает ему новое ускорение, потому что он представляет собой гораздо более естественный порядок вещей, чем много что остальное.
И второй момент, который как-то вот, скажем так, стал мне виден при этом перечтении. Видимо, советский проект продавал своим участникам следующие идеи. То есть было понятно, что западная жизнь ярче, разнообразнее и богаче, чем советская. Это как бы признавалось, отрицать это было бессмысленно. Даже при всех тех усилиях, которые прилагали для того, чтобы советские люди поменьше узнавали, как там на Луне на самом деле живется, этого все-таки было не скрыть. Но, видимо, продавалась идея, что если у нас нет выдающихся богатств, каких-то невиданных наслаждений и вот таких вот захватывающих развлечений, но у нас нет и крайней нищеты, и той жестокости и ужаса, которая характерна для мира чистогана. Описания жизни — ну, во-первых, нравов полиции…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: У них же чудовищная коррупция — вещь, которая в мире Незнайки совершенно невозможна. Если вы помните, когда Незнайка, совершив вот этот свой faux pas и не расплатившись в ресторане, попадает в тюрьму, первое, что с ним начинают делать — из него начинают вымогать взятку за то, чтобы его отпустили. И в дальнейшем это происходит на всех этапах. То есть это мир еще и чудовищно коррумпированный.
Е. ШУЛЬМАН: Полиция там совершенно адская. Одной из первых вещей, которые описываются в этой лунной жизни — это магазин разнокалиберных товаров, в котором продаются все виды оружия, причем как для, так сказать, правоохранителей, так и для грабителей и для бандитов, и проводится мысль, что разница между бандитами и полицейскими, в общем, не так уж велика.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И, собственно говоря, любой человек, переживший 90-е годы в относительно взрослом состоянии, может сказать уверенно, что эта часть «Незнайки на Луне» была имплементирована в отечественную жизнь в полном объеме.
Е. ШУЛЬМАН: Вообще идея, что в правильной капиталистической жизни должны быть ограбления банков, перестрелки и трупы на улицах — она как-то, видимо, sank in, прямо вот людям в головы вошла. Так вот, описания, например, его пребывания в тюрьме и его жизни с его другом Козликом в дешевой гостинице ужасающие. Вот это все сосуществование с крысами и прочее — это вообще не для детей, читаешь и пугаешься.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Есть гипотеза, что это отчасти автобиографический фрагмент, когда маленький Коля Носов работал вот на этой чудовищной кирпичной фабрике в 14-15 лет, жил в каких-то абсолютно антисанитарных условиях и, кажется, сильно претерпел. Так что это могло отразиться в его последующих книгах.
Е. ШУЛЬМАН: Тут в чат входит призрак Чарльза Диккенса и фабрики ваксы.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да-да, которая на всю жизнь оставила черных лет в биографии писателя.
Е. ШУЛЬМАН: Да. В общем, граждане, не посылайте детей на работу раньше времени — они вам потом напишут всякого.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нам всем потом. Но вот вы говорите о вещах содержательных, сущностных, которые вас поразили при перечитывании. Меня же поразили вещи художественно-литературные, скажем так. Потому что я, конечно же, не возвращалась к этой книге со своих там, допустим, 8-ми лет, а со своими детьми я ее не читала, потому что сохранившиеся в моей памяти воспоминания как-то не намекали. Но я запомнила исключительно сюжетную линию. То есть я могла довольно уверенно пересказать сюжет, но, конечно же, никаких тонкостей и нюансов я там не обнаружила. В этот раз я обнаружила в этой книге невероятное количество литературной игры и аллюзий.
Е. ШУЛЬМАН: Да вы что? Я что-то ничего не нашла. Опять же, я была поражена суконной бедностью этого языка, особенно учитывая, что это все-таки написано для детей, и даже никаких скрытых цитат на меня не выпрыгнуло. Вот расскажите.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Там есть момент, когда очень подробно сравнивается внешность двух отрицательных героев — один потом исправился, а второй нет, — Жадинга и Скуперфильда. И это описание, сравнительное описание их внешности — это почти дословная, очень остроумная цитата из Гоголя про Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Да, это, конечно, совершенно прямо такой отдельно вырезанный кусок, который написан иначе, потому что это скрытая цитата.
Если же говорить об отсылках более широких и таких более культурных, то вот эта вот бесконечная первая треть, когда они вот-вот уже сейчас начнут строить ракету и почти открыли прибор, который создает невесомость — «если магнит разместить на определенном расстоянии…», и ты 10 страниц читаешь, как они этот магнит размещают, и даже взрослый человек чувствует некоторые легкие признаки нетерпения, — все это абсолютно точно заимствовано из классического научно-фантастического романа, причем даже не современного Носову, а XIX век. Это вот у Жюля Верна они начинают подумывать о том, как они сейчас построят пушку, из которой пальнут в сторону Луны. Даже если отвлечься от научной фантастики, это вот почти сейчас уже дети капитана Гранта поплывут искать папу и собираются…
Е. ШУЛЬМАН: Жюль Верн так писал, это правда. Там были очень длинные пассажи, целые сегменты, посвященные тому, как это могло бы быть на самом деле.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Герберт Уэллс. Тот же самый Конан Дойль, если мы отвлекаемся от его детективных рассказов и вспоминаем его научные рассказы. Когда в уже упомянутом нами романе «Затерянный мир» профессор Челленджер собирается было поехать в Южную Америку для того, чтобы там что-нибудь открыть — новый вот этот вот мир, населенный динозаврами, — он туда собирается страниц сто из четырехсот примерно.
Е. ШУЛЬМАН: Я думаю, что все это родилось из «Шинели», Даниэля Дефо и «Робинзона Крузо», и долгих описаний того, как он…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Плетения корзин.
Е. ШУЛЬМАН: Плетения корзин, приручения козы, ныряния за ящиком с гвоздями и так далее.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно, но это такое довольно ироничное обыгрывание, потому что уже даже во времена Носова так не пишут. А еще одна очевиднейшая аллюзия — это «Дивный новый мир» Хаксли, поскольку это дикарь, благородный дикарь.
Е. ШУЛЬМАН: Он мог это читать?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, он мог это читать, потому что Олдоса Хаксли переводили в Советском Союзе. Его немножко сокращали, но там тоже вот этот мир такого избыточного, греховного изобилия капиталистического, в который попадает чистый душой человек. Но поскольку там все-таки…
Е. ШУЛЬМАН: Ну, там еще злоупотребление веществами,.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Безусловно, это тоже есть. Но капиталистическое изобилие и простой духом пришелец — это все абсолютно вот прямо оттуда же. И даже некоторые описания этого самого изобилия — они очень узнаваемы. Это вот такое же точно изобилие, когда с одной стороны изобилие, а с другой стороны ужасные угнетения и терзания.
Еще одна чудесная, совершенно низачем не нужная финтифлюшка — это когда герои идут в кино смотреть остросюжетный кинофильм «История о семи задушенных…»
Е. ШУЛЬМАН: «И одном утонувшем в мазуте».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Утонувшем в мазуте, конечно.
Е. ШУЛЬМАН: Прямо хочется посмотреть.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Утонувший в мазуте» — это же кинофильм про Джеймса Бонда. Помните, там одну из Bond Girls топили в мазуте.
Е. ШУЛЬМАН: Что с ними, бедными, только ни вытворяли.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это, пожалуй, правда. Но понятно, что это отсылочка очевидно к курсирующему в самиздате Леониду Андрееву, «Рассказу о шести повешенных»… Рассказе о каком-то количестве повешенных — не задушенных, а повешенных. Есть и отсылка к рассказу Брэдбери «Чудесный костюм цвета сливочного мороженого», который выходит на русском языке в журнале «Иностранная литература» буквально накануне выхода «Незнайки». Это история про мексиканских безработных, которые скидываются и покупают на четверых один костюм и носят его по очереди, привлекая тем самым внимание девушек. Помните, там есть сцена, где Незнайка и Козлик встречают безработных: на одном надет пиджак, на другом штаны.
Е. ШУЛЬМАН: Это вообще там повторяющийся мотив, потому что ему объясняют, Незнайке, в самом начале его лунной жизни, что тут есть такой закон, что нельзя быть на улице без рубахи, без штанов, без ботинок и без шляпы. Тоже, кстати, привет из первой половины XX века — с непокрытой головой нельзя. Поэтому если у тебя нет какого-то из этих элементов, то тебя полиция сцапает. Кстати, вот тоже, описание полицейской дубинки и электрошокера очень выразительное и тоже, видно, кому-то в душу-то запало. Поэтому, действительно, когда надо выйти в город на какой-то промысел, в общем, искать работу, искать денег, то они объединяются. Слушайте, я не знала ничего этого, конечно, про Брэдбери.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот, и это заставило меня пересмотреть мое видение этого романа. Если раньше я думала, что это такая вот тупая довольно (будем называть вещи своими именами) и прямолинейная коммунистическая агитка — ну, возможно, на Носова надавили, возможно, он сам решил, что как-то надо взять нотой выше и написать что-то гражданственное, — но, так или иначе, мне казалось, что это книга простая, которая прямым, доступным советскому ребенку способом объясняет советскому ребенку, как ему повезло родиться в социалистической стране и как ужасно жить в капиталистической стране, а также что терпеть осталось недолго, и скоро все это их мнимое изобилие обрушится и весь мир станет цельным. Поскольку опять же, что еще делают коротышки? Они же занимаются экспортом социалистической революции. Книга пишется в 60-е годы, как раз когда не только космические путешествия, но и идеи экспорта коммунистической революции, например, на Кубу выглядят крайне привлекательными.
Е. ШУЛЬМАН: И вообще расширения социалистического лагеря.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так же, как в «Аэлите», которая тоже, очевидно, входит в вот этот вот литературный субстрат Носова, очевидно, что и на Луне (на Марсе) яблони будут цвести — это будут социалистические яблони.
Е. ШУЛЬМАН: Потому что капиталисты не позволяют яблоням цвести.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно, да. И яблони у них какие-то мелкие.
Е. ШУЛЬМАН: Мелкие, совершенно верно. Одна из главных идей, которая объясняет эту самую лунную жизнь и которая, видимо, запала в душу маленьким читателям, которым сейчас за 70, состоит в том, что капитализм возможен только на основе народных страданий. Если народ нищ и голоден, тогда богачи процветают, а если люди наедятся, то мы им будем не нужны. Вот эта мысль является, по-моему, одной из системообразующих. И никто не объяснил этим коротышкам и малышкам, вот тем самым, которым сейчас за 70, что на самом деле это не так. Мы не будем возлагать ответственность за все произошедшее на Николая Носова…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Тем более, что, по моему нынешнему впечатлению, он ничего такого в виду не имел. Маленькая ремарка про взрослое творчество Николая Носова. У него есть книга, которая являет собой пародийную, сатирическую книгу о вопросах литературы буквально. И в ней совмещаются такие практические ужасно смешные — действительно до сих пор смешные, — советы о том, как писать повести и пьесы…
Е. ШУЛЬМАН: А, точно! Это же не часть этих «Иронических юморесок»?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: По-моему, у меня она была отдельной книжкой. Поэтому если она является их частью, то, видимо, она такая часть, которая съемно-разъемная. Кроме того, там есть ужасно смешные пассажи о том, что, например, все животные для басен уже использованы, и, видимо, советским селекционерам нужно поработать над выведением новых сортов животных, а то басни писать больше уже абсолютно не о ком.
То есть у меня сложилось впечатление, что книга эта — она не столько и не только прямолинейно пропагандистская, но в ней зашит огромный элемент вот этой пародийной игры, когда изнутри детского писателя Носова вырвался вдумчивый читатель, вдумчивый наблюдатель и очень ироничный человек, не имеющий возможности свою иронию реализовать в других местах в силу их небезопасности. Иными словами, мы не просто не можем возложить ответственность за все происходящее на Николая Носова, но, кажется, Николай Носов при виде всего происходящего испытал бы чувства, схожие с нашими.
Е. ШУЛЬМАН: Да, но он описал этот разноцветный ад таким привлекательным, что, опять же, маленькие читатели, видимо, захотели туда попасть. Последнее, что вас спрошу как внимательного читателя: а зачем нужно было наделять Скуперфильда вот этим поэтическим воображением? Почему вдруг этот малопривлекательный персонаж стал…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Где он медвежат целует?
Е. ШУЛЬМАН: Во-первых, он любит животных. Он, проведя ночь в лесу, любуется рассветом. Он думает, как хорошо было бы уметь рисовать для того, чтобы вот это все запечатлеть, все это богатство красок. При этом он скупец такой карикатурный.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Дядюшка Скрудж.
Е. ШУЛЬМАН: Конечно! Понятно, откуда взялась его фамилия, понятно, откуда взялась его наружность. Кстати, это вылитый мистер Бернс из «Симпсонов» — просто один в один, вплоть до тембра голоса. Но при этом в нем вскрывается, в его душе, засушенная какая-то вот поэтическая струна.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так когда же она вскрывается-то? Она вскрывается…
Е. ШУЛЬМАН: Когда его к дереву привязали.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Когда на него начинает благотворно воздействовать труд. Лишившись своих капиталов, он становится счастливым. Он вливается в новый мир коротышек. Как мне показалось, он такой антипод Пончика. Вот Пончик — это вроде бы человек из нормальной коротышковской социалистической среды, но он попадает в мир капитала и там как-то классно так адаптируется. Вероятно, что-то у него в душе какой-то кроется гибельный изъян.
То же самое касается Скуперфильда, только наоборот. Он сформирован дурным, порочным миром, но в душе у него есть что-то чистое. И когда прилетают коротышки и приносят ему избавление от нечистоты, окружающей его, в его душе распаковывается любовь к медвежатам: он идет в зоопарк и медвежат целует.
Е. ШУЛЬМАН: Как это — гладит траву.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Покуда обедать не позовут.
Е. ШУЛЬМАН: Да-да, как это нынче называется. Ну да, видимо, идея в том, что перевоспитанию может быть подвергнут каждый, как, например, происходит в финале другой популярной советской повести писателя Волкова «Семь подземных королей», которая мне тоже в детстве очень нравилась, потому что она была такая…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Фэнтези.
Е. ШУЛЬМАН: Политическая. Там семь королей, как они сменяют друг друга, засыпают, просыпаются. Нет, там было интересно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Кому что с детства понравилось, тем ты и будешь. Покажи, что выберешь на столе, тем ты и будешь. Мне нравилось фэнтези, вам нравилось политическое.
Е. ШУЛЬМАН: Это тоже правда. Фэнтези мне понравилось уже несколько позже.
Если вы испытываете затруднения с доступом к Ютубу — а вполне вероятно, что вы их испытываете, — то свободно смотреть наши выпуски и всякие другие видео, которые вас заинтересуют, можно при помощи Bistro VPN. Ссылка в описании. Проходите по ссылке и получайте доступ в свободный интернет.
Ну что ж, дорогие маленькие и большие слушатели! Читайте книги, не воспринимайте их как инструкцию к действию. Но если вас заинтересовало изложенное в «Незнайке на Луне», то для вас наша следующая рубрика «Колофон».
В рубрике «Колофон», как известно, мы стараемся расширить ваше сознание и расширить ваши читательские горизонты, предлагая тексты, комплементарные к основному нашему тексту. И поскольку Галина Леонидовна любезно уступила право выбрать «Колофон» для этого выпуска мне, то этот текст будет по моему выбору.
Значит, если хотите почитать про то, как капитализм был устроен на этапе первоначального накопления, то я вам чрезвычайно рекомендую короткую повесть или даже, я бы сказала, длинный рассказ Оноре де Бальзака под названием «Банкирский дом Нусингена». Это история, которая состоит в том, что герой обедает в ресторане и слышит через ширму, как за соседним столиком компания другая тоже пирует и рассказывает истории. И он подслушивает (подслушивание — один из старейших литературных сюжетных приемов) историю про банк, который лопнул, и про то, как это повлияло на судьбы различных вкладчиков.
Это написано человеком, который, в отличие от Николая Носова, в этом самом капитализме пожил, все время стремился разбогатеть, никак не мог преуспеть в этом. Бальзак был человеком бесконечных проектов. Какие у него были проекты — это даже страшно начать перечислять. В частности, у него была идея купить по дешевке землю на склоне таком довольно отвесном и устроить там оранжерею, выращивать ананасы. Проблема состояла в том, что когда он начал там эти какие-то свои теплицы устанавливать, они все сползали вниз по причине крутости этого уклона.
В общем, он стремился к деньгам, любил их, так сказать, страстно — страстно, но безнадежно. Они его не любили. Но вот это вот самый «Банкирский дом Нусингена», в отличие от многих других произведений Бальзака, которые тоже все про деньги… Деньги — главный герой «Человеческой комедии». Но тут текст краткий, сюжет понятный, так сказать, постижимый, персонажей не 700 человек, которые все женятся друг на друге в сложных сочетаниях — в общем, это можно, что называется, постигнуть. И там прямо вот вы увидите сущность этого грабительского капитализма до появления трудового законодательства, законодательства об акционерных обществах и вообще до того, как какое-то государственное регулирование и деятельность профсоюзов немножко все это ввела в человеческое русло.
Так что хотите посмотреть на город Давилон, каким он был, а не каким его воображали люди, одним глазком через замочную скважину увидевшие фильм про грабителей банков — вот, прочтите «Банкирский дом Нусингена». Это не самая известная вещь у Бальзака, но, на мой взгляд, она представляет собой некоторое концентрированное выражение и его литературного мастерства, и его социальной наблюдательности.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ну и на этом мы завершаем наши дозволенные речи. И, во-первых, мы хотели бы поблагодарить приютивший нас для записи этого выпуска Дом Стивенсона, который находится в Эдинбурге, краше которого нет. Вы не поверите, но в этом доме даже можно остановиться и провести одну или две ночи. Поверьте, это абсолютно незабываемый опыт, мы очень вам его рекомендуем. Вы найдете ссылку на то место, где можно забронировать ночь в Доме Стивенсона — ночь со Стивенсоном буквально, — в описании к этому видео.
Подкаст «Закладка» выходит благодаря вашей поддержке. Мы выкладываем выпуски раньше всех для наших спонсоров на Ютубе и Патреоне. Очень благодарны вам за вашу помощь. Надеемся на то, что вы продолжите делать то же самое и впредь. Узнать о том, как можно подписаться, вы можете в описании к этому видео.
В завершение мы хотели бы по сформировавшейся у нас полезной традиции дать вам домашнее задание, чтобы к следующему выпуску вы подошли во всеоружии. Мы решили, что нам необходимо расширять географию наших книжных бесед, поскольку с некоторым прискорбием мы обнаружили, что за все время существования «Закладки» мы лишь дважды вышли за пределы английской, французской и русской литератур, а именно в Китай и в Германию — один раз туда, один раз сюда. Очевидно, недостаточно.
Е. ШУЛЬМАН: У нас сплошные белые мужчины, преимущественно викторианцы или…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Или им сочувствующие.
Е. ШУЛЬМАН: …или наследующие викторианской эпохе. Да, это все-таки неправильно, литература мировая не сводится к этим параметрам.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И мы решили совершить дерзкий рывок и в следующий раз поговорить о знаменитой книге японской придворной фрейлины эпохи Хэйан Сэй-Сенагон, которая называется «Записки у изголовья». Важнейшая для современной литературы в том числе книга, поскольку она породила весь тот автофикшн, который уже успел нами быть полюблен, а потом нам страшно надоел. Но, так или иначе, Сэй-Сенагон — это мать всего автофикшна, а также мать женской литературы и…
Е. ШУЛЬМАН: И многих блогеров.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Бесспорно. Словом, в следующий раз читайте, пожалуйста, Сэй-Сенагон «Записки у изголовья», и встретимся с вами через месяц. Всего доброго!
Е. ШУЛЬМАН: Спасибо!