«Закладка»: Кринж, пикми и Мэри Сью — «Герой нашего времени»
Это для того времени, вообще для любого времени, довольно новаторское, если не сказать прям постмодернистское повествование. Потому что, конечно же, все любые для того времени истории про разочарованного героя так или иначе должны соотноситься с байроновским текстом. Вот просто все молодые люди, которые не пойми почему разочаровались – это Байрон. Прихотью удачной облек в унылый романтизм и безнадежный эгоизм. Вот это сделал он. Дальше все вокруг него как-то пляшут: либо ему подражают, либо от него отталкиваются, либо подражают ему и иронизируют над этим. Но над всем этим тень хромого лорда Байрона нависает…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо Подкасты»
Е. ШУЛЬМАН: Здравствуйте, дорогие слушатели и зрители. В эфире литературно-просветительская передача «Закладка», известная также как «Клуб знаменитых радионянь». Здравствуйте, дорогая Галина Леонидовна.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, дорогая Екатерина Михайловна.
Е. ШУЛЬМАН: Мы снова встретились для того, чтобы обсудить очередной литературный текст. Этот литературный текст на моей совести и введен в наш оборот под мою ответственность. Это был нелегкий выбор. Я признательна вам, что вы согласились на него. Надеюсь, не пожалели.
Говорить мы будем о романе Михаила Лермонтова «Герой нашего времени». У меня даже есть книжечка, бумажная книжечка. Как могут видеть дорогие слушатели и зрители, это небольшое произведение. Оно даже, я бы сказала, маленькое такое. То есть его можно прочитать довольно-таки безболезненно с точки зрения потраченного времени.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я в самолете прочитала.
Е. ШУЛЬМАН: Вот. Но, может быть, не вполне безболезненно с точки зрения тех чувств, которые вы испытаете в процессе чтения. Сразу хочу сказать, что, перечитывая «Героя нашего времени», я поняла, что есть три термина, которые нам необходимо освоить для того, чтобы говорить об этом произведении. Это «кринж», «пикми» и «Мэри Сью». Я потом попробую объяснить, что это такое.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А как же «полифония», «стереоскопичность»?
Е. ШУЛЬМАН: «Колониальная проза», «ориентализм», «кавказский текст русской литературы», «Байрон прихотью удачной», «фатализм» и многие другие интересные термины тоже нам пригодятся.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Бенжамен Констан, Альфред де Мюссе.
Е. ШУЛЬМАН: И это тоже, и это тоже. «Исповедь сына века». В общем, много чего предстоит нам понять, прежде чем мы как-то сможем…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но начать следует с этих трех важнейших.
Е. ШУЛЬМАН: Да, но начать придется с этих трех. «Герой нашего времени» – роман, который каждый читал или должен был читать в средней школе. Не знаю, возвращались ли дорогие слушатели к нему в своей взрослой жизни. Это нечто вполне такое мемоемкое, где Онегин, там и Печорин, где Печорин, там и Максим Максимыч. В общем, все слышали, все более-менее знакомы, но, может быть, действительно, во взрослом возрасте мало кто это перечитывал.
Это проза молодого человека, написанная про молодых людей и, наверное, лучше всего постигаемая молодым читателем. Хотя, когда это читаешь уже в возраст поздний и бесплодный на повороте наших лет, когда печален страсти темный след, то тоже много для себя нового открываешь.
По поводу кринжа. Кринж, дорогие слушатели постарше…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Звездочка.
Е. ШУЛЬМАН: Звездочка, примечание. Это то неописуемое чувство, которое также называется финским стыдом или испанским стыдом, когда вот видишь что-то такое несуразное, что при этом люди, которые это делают, не считают несуразным, а даже, наоборот, как-то гордятся этим, смотришь на это и тебе кринжово.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Можно я внесу маленькую коррективу? Потому что я хотела бы порекомендовать нашим уважаемым слушателям и зрителям обратиться. В сети доступна совершенно восхитительная лекция социолога Виктора Вахштайна на тему испанского стыда. И важным элементом испанского стыда является чувство сопричастности.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. Эта эмоция также очень значима политически. Вообще, дорогие слушатели, за кого вам стыдно, того вы и любите. Или, еще точнее, за кого вам стыдно, тот вам и родной. Задумайся над этой мыслью, читатель, и тебе станет не по себе. Вот представьте персонажа какого-то максимально вам неприятного, которого не просто вы ненавидите, а смотрите и думаете: «Чтоб ты пропал бы!» А вот именно вам за него стыдно. Вот это вот мучительное чувство, которое также называется интернет-выражением «рука-лицо», то бишь facepalm. Это значит, это ваш родственник. Поздравляю, это часть вашей расширенной семьи. За чужих не стыдно.
В «Герое нашего времени» крайне неловко бывает и за главного персонажа, и также за автора. Прежде чем мы с вами неизбежно провалимся в топкое болото психологического анализа, его же никто не избегнет, все-таки давайте скажем вот что. Почти никакие тексты не становятся хрестоматийными без причины. Кого попало не берут в замминистры, как пелось в известной песне. Классика становится классикой не потому, что ее вам силой навязывают. Хотя Антонио Грамши сказал бы в этом месте, если бы он был в этой студии, что культурное доминирование так осуществляет буржуазный класс.
Но это действительно было новое и прорывное произведение в русской литературе. И сейчас если вчитаться, то поражает новаторская структура этого текста. Это вообще, технически говоря, не роман никакой. В русской литературе вообще вечная беда с атрибуцией жанров. Один у нас – роман в стихах, другой у нас – поэма, хотя это прозаическое произведение. Так вот, роман «Герой нашего времени» не роман, а скорее коллекция очерков, скажем так, сборник рассказов.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И повестей. Все-таки дневник Печорина «Княжна Мери» скорее повесть по формальным признакам.
Е. ШУЛЬМАН: Пожалуй, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Остальные действительно скорее рассказы.
Е. ШУЛЬМАН: Скорее рассказы. Они разного размера. Они очень хитро расположены в перепутанном хронологическом порядке. И автор – опять же удивительно для такого молодого человека, который не писал продленных прозаических текстов до того – очень хитро играет с тем, что нынче называется POV (Point of View). Там такое многослойное легендирование происходит. Есть «я» в тексте, вот то, с чего начинается.
Даже еще сложнее. Еще до того, как мы подходим к тексту, мы читаем предисловие. Сейчас надо будет объяснять, что такое «пикми», потому что предисловие насыщено пикмишностью. Предисловие такое: «Я знаю, что вы все не поняли мою высокую мысль. Публика вся дура, и вы тоже, дорогой читатель, дурак. Вот я написал такую вещь, которая вашему пониманию, скорее всего, недоступна. А если вам кажется, что вы что-то поняли, то на самом деле вы не поняли. И даже не то что текст, а даже и заглавие. До свидания». Это предисловие. У него есть тоже некий автор, типа Лермонтов.
Дальше начинается текст, в котором есть некое «я» – нарратор. Этот нарратор едет откуда-то куда-то и встречает человека, который начинает ему рассказывать нечто. Дальше, еще на следующих этапах, мы, наконец, приближаемся постепенно к нашему главному герою Печорину, который сначала у нас преломляется через сразу несколько линз: через рассказчика, через Максима Максимыча, который рассказывает рассказчику свою встречу с Печориным. И потом, наконец, Печорин начинает говорить от первого лица.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я хотела бы в этой ситуации дополнить маленькой ремаркой, что Печорин, конечно же, стоит через запятую с Онегиным. Все знают, что где Онегин, там и Печорин, и что все они лишние люди. Про лишних людей, я думаю, мы поговорим, может быть, позже, а может быть, и не поговорим, потому что довольно условная градация. Но Печорин, как это понятно, происходит от реки Печора, а Онегин происходит от реки Онега.
Е. ШУЛЬМАН: А Ленский – от реки Лена.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно же. И, кстати, на этом, по-моему, череда речных героев, таких ундин мужского рода, у нас заканчивается. Я что-то больше не припоминаю.
Е. ШУЛЬМАН: Пишите свои варианты в комментариях, если вы знаете еще какого-нибудь речного, морского, озерного и иного.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Волгин какой-нибудь.
Е. ШУЛЬМАН: Волгин есть. Подождите, в «Обрыве» Гончарова разве не Волгин?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я не помню. Не буду врать.
Е. ШУЛЬМАН: Врать не будем, но опять же дорогих слушателей спросим.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, вдруг вам захочется освежить русскую классику и найти в ней еще каких-нибудь речных персонажей, тритонов и ундин. И литературный критик и филолог Борис Эйхенбаум проницательно в этой связи замечает. Он говорит, что Онега – она река прямолинейная, и точно так же нарратив в «Онегине» более или менее из одной точки транслируется: есть один персонаж, который нам это все рассказывает, историю Онегина, некий «я», который некогда гулял. И никаких вот этих вот причудливых изгибов, когда вдруг меняется нарратор, этого у него нет.
Е. ШУЛЬМАН: При том, что существуют фрагменты дневника Онегина, которые Пушкин не опубликовал и, в общем, не придал им никакой цельной формы, но можно себе представить эти вкрапления в романе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он их выкинул по тем или иным причинам.
Е. ШУЛЬМАН: Скажем так, не вставил.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. А река Печора, она бурная, извилистая и постоянно меняет свое направление, течет то в одну сторону, то в другую, пороги, перекаты, вот это вот все. Я реку Печору не видела, поэтому вынуждена довольствоваться мнением филолога Эйхенбаума. И он это соотносит как раз таки с характером повествования, где вот это вот все, вот эти туда-сюда-обратно, оно как раз таки отображается в реке, давшей имя главному герою.
Е. ШУЛЬМАН: Довольно интересное упражнение – прочитав «Героя нашего времени», потом перечесть его в хронологическом порядке. Вы можете сами расставить рассказики эти так, как они должны были бы происходить.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ваш любимый Владимир Владимирович Набоков все время занимался тем, что он их выстраивал в хронологии, даже находил какие-то точные датировки. Там первая часть – это, по-моему, «Тамань».
Е. ШУЛЬМАН: «Тамань» – это первая. В «Тамани» этот Печорин только едет на будущее место своей службы.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: К месту службы.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Что это за служба, мы с вами тоже должны будем сказать, потому что мало какой русский читатель задумывается о том, что именно все эти замечательные люди делают там, где они находятся. Так вот, после «Тамани», по-моему, следует «Княжна Мери».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Княжна Мери». И Набоков считал, что «Тамань» – это 1830 год, «Княжна Мери» – это 1832 год. Потом, кажется, вот я не помню, в какой последовательности, то ли «Тамань», потом «Бэла», то ли наоборот. А, нет, «Бэла» потом, потому что Печорина ссылают в эту далекую крепость за дуэль с Грушницким.
Е. ШУЛЬМАН: Очевидно, после того, как он убил Грушницкого. Простите за спойлеры. Кстати говоря, пока мы окончательно не забыли про Онегина, действительно, сюжетная рамка довольно похожа. Некий взрослый разочарованный герой приезжает в отдаленное идиллическое место, там встречает молодого полного иллюзий героя и убивает его за некую девушку, которой ни один из них обладать не будет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И которая, по большому счету, ни одному из них всерьез не нужна.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, если мы считаем, что Онегин и Ленский стреляются за Ольгу, то Владимиру Ленскому Ольга-то все-таки нужна, он на ней аж жениться собирается. Но отношения Онегина с Татьяной несколько напоминают хотя бы вот этой своей безнадежностью и какой-то не пришей кобыле хвостатостью…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Несклепистостью, я бы сказала.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Отношения Печорина и княжны Мери. Так что сходство-то тут есть. И также еще и в том, что есть еще и некий рассказчик, который какой-то знакомый одному из персонажей: как пушкинское «я» в «Евгении Онегине» –это приятель, добрый приятель Онегина, так и рассказчик в романе «Герой нашего времени», который Лермонтов, ну и не Лермонтов, это же отдельный персонаж, он тоже куда-то едет, непонятно откуда, не вполне понятно куда. То есть вот некая такая не то чтобы детективность, но какой-то элемент загадочности и закрученности в «Герое нашего времени» есть.
Это для того времени, вообще для любого времени, довольно новаторское, если не сказать прям постмодернистское повествование. Потому что, конечно же, все любые для того времени истории про разочарованного героя так или иначе должны соотноситься с байроновским текстом. Вот просто все молодые люди, которые не пойми почему разочаровались – это Байрон. Прихотью удачной облек в унылый романтизм и безнадежный эгоизм. Вот это сделал он. Дальше все вокруг него как-то пляшут: либо ему подражают, либо от него отталкиваются, либо подражают ему и иронизируют над этим. Но над всем этим тень хромого лорда Байрона нависает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я хотела дополнить, что вы говорили о том, что взрослый человек приезжает в дикий край, где встречает неиспорченное существо.
Е. ШУЛЬМАН: Конечно. Восторженное существо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мы же все помним, что Печорину на момент встречи с Бэлой 23 года.
Е. ШУЛЬМАН: Это все истории про подростков. На глаза современного читателя это истории про подростков. Совершенно непонятно, где за ними пригляд.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Онегину 24 года.
Е. ШУЛЬМАН: Онегину 26 в конце. «Дожив без цели, без трудов. До двадцати шести годов». Как меняется вообще социальная практика.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Сегодня это как раз люди, которые уже начали подумывать, кем они будут, когда вырастут.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. А тут им уже полагается тосковать по навсегда прошедшей молодости. Это абсолютная правда. Для того, чтобы уменьшить некоторый объем кринжатины, который вам предстоит испытать, если вам самому больше 14 лет, представьте, что все действие, например, княжны Мери происходит в пионерском лагере. Потому что оно происходит в пионерском лагере: подглядывание друг за другом, драки в крапиве, дергание девочек за доступные места с целью показать, что она мне нравится, и чтобы она на меня тоже обратила внимание. Одна сцена, в которой Печорин перекупает ковер, а потом, покрыв лошадь этим ковром, под окнами ее, этой княжны Мери, гордо прохаживается.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Стыдоба.
Е. ШУЛЬМАН: Ну вот какой человек, которому, действительно, больше 15-ти, может так себя вести? Человечество было гораздо тогда моложе.
__________________________________________________________________
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мы надеемся, что наши дозволенные речи пробуждают в вас неудержимое желание прочитать те книги, о которых мы говорим. И если это желание действительно неудержимо, то очень рекомендую вам приобрести те книги, о которых мы говорим, а также разные другие прекрасные книги с быстрой доставкой по Европе в магазине «Эхо Книги». Там есть специальная полка, на которой собраны книги, о которых мы говорим в наших подкастах.
__________________________________________________________________
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А я все-таки хотела уточнить по поводу пикми. То есть если с кринжем действительно я готова до некоторой степени согласиться, про Мэри Сью тоже, в общем, понятно, но я надеюсь, что вы раскроете свою мысль, а вот по поводу пикми я испытываю некоторую неуверенность. Чувствую я, что здесь тоже необходима сноска.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Пикми – это буквально «выбери меня». Этим термином в культуре ранних зумеров, молодых зумеров и поколения Альфа обозначается поведение, которое знакомо нам весьма по литературе: никто меня не понимает, рассудок мой изнемогает, молча гибнуть я должна. «Я не такой, как все», «меня никто не понимает, меня все обижают». То есть это такое «выбери меня, посмотри на меня, какой я не такой, другой, несчастный, никем не понятый». Вот это называется пикми. Человек, который это практикует, называется пикмиша. Вот Печорин – это…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Эту модель словообразования я не встречала.
Е. ШУЛЬМАН: Дети – это великие словотворцы. Так вот, Печорин – это, я бы сказала, квинтэссенциальный пикми. Вот все вот это, что он там рассказывает и самому себе, и как бы невидимому читателю, и всяким несчастным женщинам, которым он ездит по ушам бесконечно, вот это вот «в детстве меня все обижали»… Как он про это свое детство рассказывает! «Никто меня не ласкал, все меня оскорбляли». Как будто он вырос в детском доме. «Я начал жизнь в трущобах городских, и добрых слов я не слыхал».
Опять же, воспринимать это всерьез действительно тяжело, но надо помнить, что это все развивается на фоне Байрона, который был интересен тем, во-первых, что он впервые…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Заскучал.
Е. ШУЛЬМАН: Весь этот текст, всю эту проклятость выкатил перед глазами изумленной европейской читающей публики. А во-вторых, его собственная биография действительно поражает воображение. Он таки был хромоногим мальчиком в Абердине при отсутствующем папе и дисфункциональной маме, там что-то за пивом бегал, денег не было. Потом всевышней волею Зевеса он становится наследником всех своих родных, он становится лордом, он получает наследственное место в Палате пэров, он переезжает в Лондон, он становится богат. Ну и далее – мгновенная слава. Кстати, он автор фразы «Я проснулся знаменитым». Это когда он опубликовал первую песнь «Чайльд-Гарольд». «Всеевропейская слава».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Удивительно унылое произведение.
Е. ШУЛЬМАН: Ну нет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я очень люблю поэму «Гяур», которая, на мой взгляд, является величайшим достижением.
Е. ШУЛЬМАН: «Дон Жуан» – отличная вещь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Дон Жуан» – отличная вещь. Но вот «Чайльд-Гарольд», я признаться, только что не уснула.
Е. ШУЛЬМАН: «Adieu, adieu! my native shore», вот это.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На морально-волевых.
Е. ШУЛЬМАН: Окей, ладно. Ладно, хорошо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но я понимаю, почему это могло заходить.
Е. ШУЛЬМАН: Это снесло крышу вообще всей тогдашней читающей публике. Ну и дальше – и светский успех, и светская вражда, брак и неудачный брак, травля, инцест, жизнь в экзотических локациях, смерть практически на поле боя. Ну ладно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ладно.
Е. ШУЛЬМАН: От дизентерии.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: От поноса, прости господи.
Е. ШУЛЬМАН: Ну да. Но зато в романтической локации.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И до поля боя не доехал.
Е. ШУЛЬМАН: Ну и все-таки спонсировал национально-освободительное движение или террористическое, сепаратистское движение – в зависимости от того, с какой стороны вы смотрите. В общем, действительно, Бонапарт и Байрон вот такие вот были удивительные люди. И он породил эту школу, которая, конечно, довольно быстро выродилась в довольно карикатурную тень самой себя. Смотрите, Байрон – это 10-20-е годы.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я ужасно люблю теорию, которая состоит в том, что байроническая тоска – это реакция на Французскую революцию, с одной стороны, и на наполеоновские войны – с другой. То есть это ощущение, что наступила эпоха, когда все, по большому счету, произошло, и когда старый мир сломался, а новый мир еще не собрался. И это порождает тот самый сплин, когда ты оказался в каком-то безвоздушном пространстве, в котором, как говорили ученые марксистской школы, царствует реакция. А она действительно в это время царствовала.
Е. ШУЛЬМАН: Да, после 1814 года она зацарствовала.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. И ты в этом всем заперт. И все, что тебе остается, это куда-то убежать, как Чайлд-Гарольду. А наши пригрустнули, опять же, в соответствии с учением марксистской советской научной школы. Они пригрустнули после неуспеха восстания декабристов. Потому что, опять же, между прочим, есть же теория, что Печорин был связан с декабристами.
Е. ШУЛЬМАН: Советское литературоведение всех записывало в декабристов. И Онегина тоже, потому что он на бульваре гуляет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, это не советское источниковедение, это еще более раннего времени открытие. Потому что, если помните, там же рассказчик говорит, что у него есть и более ранние документы, касающиеся Печорина, но он их не будет публиковать. И есть гипотеза, что эти ранние документы как раз-таки и указывают на его политическое прошлое, и что на Кавказ он попадает за то, что, видимо, на Нерчинск он себе не наработал, а на Кавказ вполне себе наработал. И в целом это не противоречит логике.
Е. ШУЛЬМАН: Пожалуй, пожалуй. По поводу хронологии. Почему я и сказала, что 10-е и 20-е годы – это живой Байрон, его творчество и его слава. Роман «Герой нашего времени» публикуется в 1840 году, в 1841 году сам Лермонтов гибнет почти так же, как его герой Грушницкий. Это тоже добрая русская традиция. Молодой певец нашел безвременный конец. Сначала ты это описываешь, потом это с тобой и происходит. Кажется, в этом месте адепты позитивного мышления должны сказать: «А вот не надо визуализировать собственную смертную дуэль. Визуализировали бы лучше долгую жизнь, счастливый брак и семерых детишек».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В чинах, во пиру, седым старцем.
Е. ШУЛЬМАН: Вот, вот, вот. Да, в 30 выгодно женат, а в 50 освободился от частных и других долгов. Так вот, это действительно описываемые события. Это 30-е годы. Опять же, по-разному можно датировать то, что происходит в «Герое нашего времени». Так что, в принципе, Печорин теоретически мог бы быть военным, связанным с одним из тайных обществ северным, если он питерский, и за это быть сослан на Кавказ, как довольно многие.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: То есть это не противоречит, мне кажется.
Е. ШУЛЬМАН: Нет, не противоречит, но этому противоречит его абсолютная асоциальность и отсутствие у него каких бы то ни было политических соображений.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот он и разочаровался. Я должна задать этот вопрос, потому что он меня ужасно беспокоит. Все женщины-читательницы в мире делятся на тех, кто находит Печорина неотразимо привлекательным, и кто слово «герой» в названии романа читает как герой, а вторая половина женщин относится к категории «господи, что за токсичное чмо, прости господи, надо от него подальше держаться». Вот вы к какой категории относитесь? Были ли вы в юные годы очарованы Печориным?
Е. ШУЛЬМАН: Нет, нет, совсем никак не была.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот и я нет.
Е. ШУЛЬМАН: Я, наверное, могу понять теоретически этот сорт обаяния. Ну слушайте, даже когда мне было очень мало лет и я все это читала в первые разы, нытье это переносить чрезвычайно трудно. «Я такой несчастный, поэтому я буду очень злобный. На самом деле у меня сердце доброе, но никто этого не видел, поэтому теперь я как озлоблюсь, такой буду злобный, вы вообще все поразитесь злобностью вот этой моей». Ну правда, опять же, хоть герои крайне молоды, по нынешним меркам вообще деточки, но ведут они себя еще моложе. Вот тут, ей-богу, после 14 годиков уже нельзя, на самом деле, так себя вести.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, что Михаил Юрьевич и сам немного отставал в психоэмоциональном развитии.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Теперь по поводу Мэри Сью. Третий термин.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не путать с княжной Мери.
Е. ШУЛЬМАН: Нет, не путать с княжной Мери. Происхождение термина «Мэри Сью» мне неизвестно. По-моему, корнями оно своими уходит не в литературу, а в игры компьютерные. Но Мэри Сью – это такой персонаж, в котором автор изображает самого себя, но круче, «каким я хотел бы быть». Это такая немножко комическая на сторонний глаз фигура, через которую автор явным образом – явным для окружающих, но не для себя – избывает свои комплексы, свои неудачи и реализует свои мечты. Вот опять же, «такой, как я, только лучше, лучшая версия меня».
Например, в некотором роде Левин – это Мэри Сью в «Анне Карениной» от автора. При том, что Левин не писатель. Например, когда там автор с малоприличным сладострастием описывает его наливные мышцы, мускулы у него на руках и как он там ломает какую-то палку, то видно, что вот он – это тот самый Лев Николаевич, который много времени посвящал гимнастике.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А как он хорошо на коньках катается.
Е. ШУЛЬМАН: На коньках он лучше всех катается. Он прям выходит на лед – и все просто обомлели, какой он там двойной тулуп-то закрутил. Вот это Мэри Сью. Опять же, это тоже очень кринжовенькая фигура, потому что автор-то не понимает этого. Опять же, биографический метод не наш метод, оставим его Сент-Бёву, но трудно не видеть, что вот в этой всей динамике Бэла-Печорин-Печорин-Бэла Михаил Юрьевич немножко изображает самого себя и свою эту несчастную Вареньку Лопухину, в которую он был влюблен, а она взяла да и вышла замуж за другого.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А потом он над ней издевался и всеми способами ей демонстрировал, как в гробу он ее видал буквально.
Е. ШУЛЬМАН: Что-то в этом роде. При этом надо сказать, что он делегирует Печорину тот бешеный успех у женщин, которым он никогда не пользовался.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Еще Печорин же очень красивый.
Е. ШУЛЬМАН: Печорин красивый. Михаил Юрьевич – ни разу.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: К числу его достоинств не относилась физическая красота, судя по портретам и воспоминаниям современников.
Е. ШУЛЬМАН: Отнюдь. Опять же, Александр Сергеевич наш бесценный, который пере… это самое всю Среднерусскую возвышенность, тоже не был конвенционально красив. «Я нравлюсь юной красоте бесстыдным бешенством желаний», – писал он, и нравился-таки юной красоте. То есть мы знаем точно про очень разных людей, возраста разного и общественного положения, которые Пушкина прям вот реально любили.
Кто особенно любил Лермонтова, кроме бабушки? По-моему, только бабушка. Поэтому, конечно, он создает себе…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Одна на свете дама, и та – моя мама, меня любила просто, ни за что, ни про что.
Е. ШУЛЬМАН: В мультике «Мулан» есть тоже такая песня: «Влюблена в него из женщин только мама». Мамы у него не было. У него действительно семья ужасная. И правда у него детство было тяжелое.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как у Печорина.
Е. ШУЛЬМАН: Про Печорина не очень понятно, какое у него тяжелое детство, но он тоже такая типа сирота. Опять же, в «Колофоне» у нас будет другой текст, но если хотите посмотреть на Михаила Юрьевича Лермонтова со стороны, как на него смотрели равнодушные и бессердечные современники, прочтите повесть Владимира Соллогуба «Большой свет». Это очень поучительное чтение. Есть легенда, что он это написал, в смысле граф Соллогуб, чуть ли не по заданию какой-то из дам царствующей фамилии, с которой он был близок. Он там какие-то писал водевили на разные юбилейные даты. В общем, вхож был.
Там Лермонтов выведен под именем поручика Леонина, который приезжает от бабушки непосредственно в Петербург и там воображает себя покорителем сердец и становится жертвой такой жуткой довольно светской кокетки, которая не в смысле развратница и желает попользоваться его юным телом, она его использует хуже, потому что у нее там есть свои социально-экономические расчеты, которые надо продвигать. После чего его выкидывает к чертовой матери, и он, успев проститься с бабушкой, отправляется в телеге куда-то к черту на рога, какой-то там Кавказ очередной. Вот это вот, как это было, что называется, на самом деле.
Печорин-то – роковой мужчина. Он на кого ни взглянет – все вянет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Буквально в штабель складывает.
Е. ШУЛЬМАН: Абсолютно точно. «У меня с самого начала бывает предчувствие, будет ли женщина меня любить».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И он все время еще рассказывает, что он совершенно этого не имел в виду, что он пробуждает в женщинах сильные чувства, совершенно к тому не стремясь.
Е. ШУЛЬМАН: Мери-то он кадрит преднамеренно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, но она его не интересует.
Е. ШУЛЬМАН: Она как таковая его не интересует.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она как таковая его не интересует. А так, в принципе, вот буквально выйдешь на улицу, а все уже…
Е. ШУЛЬМАН: Кидаются с воплем, бегут, сдирая из себя одежды, надоедают. Надо сказать, что его основная возлюбленная, вот эта самая Вера, с которой, похоже, у него был какой-то детский роман, а потом она не просто замуж вышла, а еще и второй раз замуж вышла…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И опять не за него.
Е. ШУЛЬМАН: Опять не за него. Другой богатый старик, как в рассказе Чехова. Там, помните, героиня говорит, что вот она «так хотела стать подругой любимого человека, начать новую жизнь, осмысленную, полную труда, но на пути моем встало препятствие». Какое же? Другой богатый старик. У нее был до этого богатый старик, а сейчас – другой.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но любит она только Печорина.
Е. ШУЛЬМАН: Конечно, потому что она ему про это все время рассказывает. И она ему говорит: «Твой голос имеет надо мной неведомую власть». Под это дело она раз выходит замуж, другой, а с Печориным обжимается по каким-то пещерам на этом самом курортном Пятигорске, говоря ему: «Зато я любить буду, милой, только тебя». Кто там кого из них использует и насколько эта Бэла чахоточная изображает таковую, это, в общем, не до конца понятно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вы всегда склонны литературных персонажей подозревать в плохом.
Е. ШУЛЬМАН: По-моему, это показано. Все-таки у нас хороший автор, поэтому он может хотеть сказать одно, а получается у него более объемное.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не знаю, мне кажется, что Бэла действительно его любит. То есть там же должен быть весь спектр. То есть есть княжна Мери, которая им увлечена так вполне себе по-детски.
Е. ШУЛЬМАН: Княжне Мери 18 лет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Потом она выходит в такую точку, когда она ему говорит: «Я вас ненавижу».
Е. ШУЛЬМАН: И там автор на серьезных щах пишет фразу, которую вообще трудно прочесть без слез: «Она вся побледнела, как мрамор, и только глаза ее дивно сверкали». Вот это можно вообще?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Можно.
Е. ШУЛЬМАН: В 1840 году – уже не очень. В 1822-м – туда-сюда. В 1840-м – не знаю. Вот я бы вычеркнула эту фразу на месте автора. Мне за него неловко.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, вы очень строги. Я как раз являюсь огромным поклонником стилистического решения, использованного Лермонтовым, потому что я совершенно уверена, что это делается рефлексивно и нарочно, что он тот человек, который все время…
Е. ШУЛЬМАН: То есть, подождите, это типа Печорин так говорит, и мы должны это так воспринимать?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Лермонтов одновременно использует штампы, играет штампы, подсвечивает эти штампы. И он из этих штампов собирает нечто радикально новаторское, абсолютно новое. То есть я уверена, что, используя такого рода чудовищно клишированный оборот, он его подсвечивает, он его мыслит как клишированный.
У меня вообще совершенно, как я уже поняла, слушая вас увлеченно, совершенно другое видение этой книги. Я понимаю все, о чем говорите вы, но я считаю, что в моей персональной иерархии русского романа «Герой нашего времени» стоит, во-первых, особняком, а во-вторых, занимает примерно верхнюю строчку рейтинга всех русских романов, не исключая великих романов конца XIX – первой половины XX века. Потому что я считаю, что другого такого нет. Я не могу даже сказать, что весь Лермонтов как таковой гений, но я абсолютно уверена, что это творение гения. Это вот просто пролетал какой-то ангел, чмокнул его в макушку и полетел дальше, вероятно.
Е. ШУЛЬМАН: Это же ужасно неровное произведение.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я не вижу этой неровности, я вижу разнообразие и невероятное жанровое разнообразие внутри такого компактного текста, и невероятное стилистическое разнообразие, и вот эту вот виртуозную игру со штампами, которые у него внезапно начинают подсвечиваться чем-то живым и подлинным. Я прямо понимаю, что в моей иерархии «Герой нашего времени» – один из лучших текстов, которые я вообще в жизни читала. При том, что я, отвечая на собственный вопрос, никогда не была очарована Печориным.
Е. ШУЛЬМАН: Очаровываться надо авторами, дорогие слушатели, а не персонажами.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Начиная с определенного возраста – безусловно. Но в юные годы кто же не был очарован разными…
Е. ШУЛЬМАН: Уж кем-нибудь, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Уж кем-нибудь. Всегда же был очарован. Поэтому я как раз считаю, что вот эти штампы, которые вы бы повычеркнули… То есть история про Бэлу – это все один сплошной штамп.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Как пишет Владимир Владимирович Набоков: «Бэла – это кавказская красавица с конфетной коробки».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Бэла.
Е. ШУЛЬМАН: Бэла, да. Это действительно картинка на конфетной коробке.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. И вот эта погубляемая невинная дикарка шагнула в эту бездну.
Е. ШУЛЬМАН: Да, сколько их уже было.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А помните ужасно смешное переосмысление несчастной дикарки погубленной, спасенной в «Двойной ошибке» Мериме, которую мы обсуждали? Это же та же самая дикарка, только там ее выловили.
Е. ШУЛЬМАН: Выловили. И вообще, она не очень просила даже его спасать, и вызвало это всякие отрицательные политические последствия. Кстати, вот в этом рассказе «Двойная ошибка» мне всегда мерещилась тень Грибоедова, который витает и над «Героем нашего времени» тоже.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, мы это в тот раз тоже обсуждали.
Е. ШУЛЬМАН: Потому что в конце мы узнаем, что…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Герой умер по дороге из Персии.
Е. ШУЛЬМАН: А дорога из Персии для нас…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это дорога в Арзрум.
Е. ШУЛЬМАН: Это дорога в Арзрум. Что везете?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Грибоеда.
Е. ШУЛЬМАН: Грибоеда, да. Что он туда поехал? Печорин уже в последней сцене в партикулярном, то есть гражданском, платье. То есть он, видимо, вышел в отставку. Почему он едет в Персию, мы не знаем, просто скучает или тоже он, может быть, часть какой-нибудь миссии.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я читала на этот предмет статью, уже цитированную мною, Эйхенбаума, который на этот счет имеет интересное мнение. Он говорит, что вообще романтику положено стремиться в экзотические страны. Русскому романтику стремиться в Египет, например, немного затруднительно. В Турцию, например, трудно стремиться, потому что Турция в этот момент максимально враждебное государство. А Персия – это такое место, куда ты можешь стремиться относительно легально. Поэтому они все туда утекают.
И вот я, кстати, вспоминала про прямого, как мне кажется, наследника Печорина – Федора Долохова из «Войны и мира». Вот, кстати, кем я была в свое время очарована. Так вот, Долохов, он же отправляется тоже служить в Персию, возвращается потом из этой Персии.
Е. ШУЛЬМАН: И обретает прозвище Долохов le Persan, Долохов-персиянин. И в этом самом персидском костюме бродит по театру, поражая воображение светской публики.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Одевался до того по-русски, что на улицах его принимали за персиянина. Это про кого?
Е. ШУЛЬМАН: Про Аксакова.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Про Аксакова.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда. Долохов – это еще же в некотором роде, и не в некотором роде, это Федор Толстой-Американец, поэтому Персия тут – это Камчатка. Но Персия, я думаю, в «Войне и мире» тоже не случайно появляется.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я думаю, что конкретно в случае с Долоховым, Долохов – это единственный такой бескомпромиссно романтический в хорошем и в плохом смысле слова персонаж «Войне и мире». Он там очень выделенный. То есть других таких нету. Все остальные же люди как люди, а этот прям такой типаж. И мне кажется, что он туда специально внедрен в качестве оммажа Лермонтова.
Е. ШУЛЬМАН: Это интересная версия. Что-то в этом есть, пожалуй.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Согласитесь, что он такой один. У Толстого вообще не бывает таких персонажей.
Е. ШУЛЬМАН: Ну вот у него есть поздняя повесть «Два гусара». Там старший гусар в этом роде.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он тоже типажный.
Е. ШУЛЬМАН: Но Долохов именно и жестокий, и расчетливый, и страстный, и холодный.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И загадочный, и экзотичный.
Е. ШУЛЬМАН: Да. И при этом, оказывается, любит маму и горбатую сестру.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И Соню любит.
Е. ШУЛЬМАН: Соню любит, да. Меня, кстати, поразило в свое время – по поводу внезапных сходств, которые никак не могли бы быть продуманы авторами, – удивительное сходство этих сюжетных коллизий в «Войне и мире» и в романе Джейн Остин «Мэнсфилд-парк». Светский развратник влюбляется в тихую…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В чистую девушку.
Е. ШУЛЬМАН: В чистую девушку, которая влюблена в своего двоюродного брата. Он хочет на ней жениться, делает ей предложение, она ему отказывает. Родные пытаются ее уговорить. Она все равно отказывает. Но, правда, у Джейн Остин двоюродный брат потом таки женится на Фанни, а Соня так и остается старой девой. И многие поколения русских читателей упорно продолжают считать, что надо было ей за Долохова…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я.
Е. ШУЛЬМАН: Вы тоже, да?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я то самое поколение русских читателей, которые вообще не понимают, как можно было…
Е. ШУЛЬМАН: Отказать Долохову.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Отказать Долохову, конечно. Окей, ладно, сейчас я уже взрослая женщина, я так не считаю. В молодые годы – да. Но вернемся же на два шага назад.
Е. ШУЛЬМАН: По поводу художественного совершенства этого текста. Я назвала его неровным. Опять же, Лермонтов умер в колыбели, вообще, в таком возрасте, когда… История русской литературы – это, конечно, обнять и плакать.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да любой литературы. А кто у нас долго-то прожил?
Е. ШУЛЬМАН: Не знаю. Викторианцы вон жили все до седых бород, писали и отлично себя чувствовали.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А Джейн Остин? А сестры Бронте?
Е. ШУЛЬМАН: Джейн Остин, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Когда я была маленькая, мне казалось, она так много прожила и, в общем, уже пора бы.
Е. ШУЛЬМАН: В смысле Джейн Остин?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Джейн Остин.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Когда я поняла, что она умерла в 41 год, то, конечно, стало чрезвычайно грустно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да.
Е. ШУЛЬМАН: Что касается сестер Бронте, опять же, поскольку я продолжаю читать роман «Грозовой перевал»…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Шли годы.
Е. ШУЛЬМАН: Шли годы. Я все его читаю. И я что-то думаю, может, и ладно. Так, ладно, хорошо. Это не наша сегодняшняя тема.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как в старых драмах, реплика в сторону.
Е. ШУЛЬМАН: Да, именно. Так вот, все его творчество действительно ужасно patchwork, ужасно какими-то кусками сделанное. Как писал кто-то из литературоведов, ранние стихи Лермонтова, к несчастью, дошли до нас. Но у него в его стихотворениях бывают такие прорывы в гениальность, то, что Владимир Владимирович Набоков называл «райская даль его поэзии», «привкус неба во влажном стихе». Вот «привкус неба во влажном стихе» – у него это действительно есть. Он чуть не в 18 лет написал «Парус одинокий». Как вот это можно? В «Герое нашего времени», действительно продолжаю настаивать, «Княжну Мери» я бы вот прям целиком ее вот раз и выкинула бы. А «Тамань» – великий текст.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И удивительно несоответствующий времени.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Вообще мимо Байрона любого.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нарушение читательских ожиданий в каждой точке.
Е. ШУЛЬМАН: Он скупо написан. Он безнадежный. В нем вот эта атмосфера какой-то тоски. При том, что вроде как это экзотическая локация, вообще ничего привлекательного, экзотического, а какая-то бедность и убожество кругом, при этом это такой затягивающий, совершенно завораживающий текст, ни одного лишнего слова. И тоже поразительно, как вот такое можно написать. На всем протяжении текста мы имеем дело с отражениями Печорина. О нем рассказывает Максим Максимыч. Он рассказывает о себе сам. О нем говорит или думает этот рассказчик, это загадочное «я». А Печорин сталкивается со сражениями самого себя. Грушницкий – это пародия на него. Вулич в «Фаталисте» – это тоже такой он.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ну да, это его двойник, который умер, а он остался жив.
Е. ШУЛЬМАН: А он остался жив, и поэтому он должен пойти посмотреть в лицо смерти и схватить живым этого казака, у которого, очевидно, белая горячка, который напился и буянит. Какой-то тоже там ветеран СВО с уже сильно поломатой головой.
Тема вот этого фатума, судьбы, от которой не уйдешь, и такой бессмысленной и неизбежной смерти проходит через весь текст. Опять же, романтика романтикой, красивость красивостью, но не просто там будет романтическая гибель, а там будет ненужная смерть, ни почему. В начале мы узнаем, что Печорину предсказали смерть от злой жены. Он возвращается из Персии мертвым. Там была какая-то злая жена. Это его злая жена или чужая жена чрезвычайно злая, тоже непонятно. Но при этом от судеб защиты нет. И эти судьбы какие-то на редкость никчемные.
Вот это вот действительно в этом смысле странный текст в русской литературе. Окей, лишние люди лишними людьми. Онегин тоже как бы заканчивает ни на чем, в минуту злую для него героя своего автор оставляет. Но в «Герое нашего времени» все это какой-то присыпано пылью дальних дорог империи. Это еще роман об окраинах, разных окраинах большой империи.
Вообще, русский текст – это обычно текст усадебный, московский, петербургский. То есть действие должно происходить либо в деревне, либо вот в этих двух столицах. А «Герой нашего времени» – это текст о людях, которые все время едут, пересекаются и разъезжаются, приезжают в какое-то явно временное место, типа курорта или крепости, куда они сосланы, куда они отправлены лечиться, где они чего-то ждут, когда им ехать дальше. Это придает всем их отношениям действительно какую-то вокзальную спешку некоторую и какую-то вокзальную неопрятность. Все действие как будто видно из окна не проходящего поезда еще, но проезжающей кареты, как будто так смазано. То есть действительно какое-то дыхание модерна и даже постмодерна есть в этом романе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, что это очень модернистский текст. И, кстати, между прочим, вы упомянули вот эту такую жизнь, которую ты видишь из окна, проезжая мимо. Я недавно перечитала «Подвиг» Набокова. И помните, вот эта странная любовь к родине главного героя, она же основывается на том, что ему в детстве очень нравилось ехать и смотреть в окно. И он любит свою страну, свою родину, которую он совершенно не знает, даже приблизительно, он ее любит, основываясь на вот этом таком смазанном, стремительном впечатлении от взгляда в окно. Это тоже, мне кажется, продолжает… Видите, в кои-то веки Набоков… До чего дожили. Вот это все вы меня довели.
Е. ШУЛЬМАН: Заразила.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. Поэтому в целом текст «Героя нашего времени» почему для меня настолько ошарашивающий, каждый раз ошарашивающий? Потому что его надуло из какого-то другого времени, и, возможно, он предназначался другому автору.
Е. ШУЛЬМАН: Это должен был написать кто-то еще?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, это возможно. Он летел кому-то еще, но попал в Лермонтова. И, может быть, те несовершенства, которые вы в нем видите, это как раз следствие того, что он должен был…
Е. ШУЛЬМАН: Что Лермонтов должен был писать это собой?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Что кто-то другой должен был это написать. То есть некоторые детали до него не долетели. Но, совершенно очевидно, текст не из 30-х годов XIX века.
Е. ШУЛЬМАН: Не из этой эпохи. При том, что действительно он играет всеми теми же, как вы говорите, штампами, всеми теми модами. Он отсылается и ко всему байроническому, и еще к одному роману, к роману Альфреда де Мюссе «Исповедь сына века». Это тоже история про молодого человека, за которого не вышла замуж его первая возлюбленная, после чего он разочаровался во всех женщинах.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И вторая не вышла.
Е. ШУЛЬМАН: И опять же…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Еще один богатый старик.
Е. ШУЛЬМАН: Еще один богатый старик, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я как раз прочитала «Исповедь сына века», потому что в университете я как-то мимо него проскочила. Должна была. Но не потому, чтобы прочла. А тут реально решила прочесть. И, конечно, это очень похоже не по сюжету, а по настроению. Вот это вот ощущение какой-то разочарованности и усталости человека, который ничего в своей жизни не делал.
Е. ШУЛЬМАН: И с которым ничего, собственно, не случилось.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Абсолютно.
Е. ШУЛЬМАН: Он увидел под столом, что его возлюбленная поставила туфельку на ногу другого молодого человека.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. Его зовут Октав. И на этом основании герой Октав делает вывод, что все женщины совершенно не стоят его внимания. Потом он встречает женщину, которая вроде бы стоит его внимания, и начинает ее страшно мучить. После чего она примерно от него сбегает, потому что сколько можно… И тогда он понимает, что, в общем, ни черта он не исцелился от своего внутреннего надлома.
Е. ШУЛЬМАН: На ту же тему есть роман Бенжамена Констана «Адольф», который, собственно, Пушкин имел в виду, когда писал про два-три романа, оставленные Онегиным в его библиотеке, в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно с его безнравственной душой себялюбивой и сухой, мечтанью преданной безмерно, с его озлобленным умом, кипящим в действии пустом. Вот эта формула, в общем, объемлет много очень кого. И Печорин тоже, в общем, там вполне себе находится.
Так что да, эти два французских романа полезно почитать, для того чтобы, во-первых, понять, что такое молодая Франция, которая мельком упоминается в «Герое нашего времени». И никто не понимает, что это такое, и откуда пошла вот эта вот манера говорить о породе в отношении женщин: нос такой, ноги такие, то есть рассуждать о ней, как о лошади. Это вот такой, понимаете ли, модный цинизм. Это все французские поветрия вот того именно времени. Но это вот именно того времени.
Кстати, молодой Бальзак немножко тоже пишет в этом роде, и у него тоже своих разочарованных байронических героев достаточно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но он еще успел попасть в этот поздний романтизм. Романтизм – это цветы запоздалые.
Е. ШУЛЬМАН: Да, он дольше прожил, и потом уже его герои хотят заработать денег на перепродаже акций и должность государственную, а не вот это вот все. Но у него есть такой де Марсе, молодой человек, который тоже обладает магнетической властью над женщинами, просто вот прям не могут они с собою совладать. И тоже у него была какая-то возлюбленная, которая изменила ему с богатым стариком, после чего он, как там говорится в одном рассказе, в котором он эту повесть кому-то сообщает, сидя у камина: «И тогда я почувствовал призвание к политической деятельности».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Откуда что берет.
Е. ШУЛЬМАН: Да. В какой-то момент он становится даже премьер-министром в этой фэнтези-вселенной, в этом Средиземье Бальзака, где тоже там своя карта, своя генеалогия и своя история. Вот он возглавляет в какой-то момент правительство.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А по поводу породы и лошадей я как раз хотела сказать, что мы же видим, что Грушницкий – это кривое зеркало, в котором отражается Печорин, но при этом, когда Печорин начинает обсуждать княжну Мери в терминах породы, Грушницкий от этого офигевает и говорит: «Почему вы говорите про девушку как про лошадь?» И это тоже ведь ужасно интересная такая инверсия.
Е. ШУЛЬМАН: Миллениалы упрекают бумеров в безнравственности. Знакомая сцена. Хотя разница в возрасте между ними примерно полтора года. Но Грушницкий типа юное дитя, а этот-то уже, опять же, все пережил.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но это, мне кажется, тоже очень интересный лермонтовский ход, когда он вдруг сам одергивает своего героя устами абсолютного ничтожества. То есть когда вдруг из-под стола вылезает Грушницкий буквально, который сам, как мы помним, мягко скажем, не без греха.
Е. ШУЛЬМАН: Ой, про него как раз Печорин довольно метко говорит, что он был один из тех молодых людей, которые, если женщина имела несчастье ему понравиться, называет ее «моя Мери», «моя Софи», в общем, как бы фамильярничает в разговорах о ней, не имея на это вообще никакого основания.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Безусловно. Но при этом в тот момент именно Грушницкий выступает в виде того человека, который выходит и говорит: «Да вы что вообще, товарищ?»
Е. ШУЛЬМАН: «Не стыдно вам, Григорий Александрович?» Да, и правда. Можем ли мы сказать, что «Герой нашего времени» – это колониальная проза?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На мой взгляд, да, конечно.
Е. ШУЛЬМАН: А что для вас колониальная проза?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Для меня колониальная проза – это проза, написанная извне, без подлинного понимания того, о чем ты пишешь, но с чувством глубокого собственного превосходства. И вот это непонимание как раз, оно же там присутствует в полный рост. Никто из героев не отличает чеченца от черкеса, черкеса – от татарина.
Е. ШУЛЬМАН: А кто такие черкесы, тоже, на самом деле, малопонятно. Многие современные читатели думают, что черкесы – это чеченцы. Надо сказать, что в ту эпоху счастливую, когда, например, киргизами называли и киргизов, и казахов…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: До монголов включительно, по-моему.
Е. ШУЛЬМАН: Которые не то что очень сильно похожи друг на друга. Действительно, и чеченец мог быть черкесом. Но вообще, черкесы – это адыги. Тут нас, конечно, подводит к необходимому, но и тяжелому моменту, когда мы должны сказать, что эти все персонажи делают там, где они делают. Они не только пьют кислые воды и волочатся за девушками. Это все военные – и Максим Максимыч, и Печорин, и Грушницкий, и все окружающие. Участвуют они в Кавказской войне. Кавказская война одна из самых длинных войн, которые вела Российская империя. Продолжалась она с 30-х по 60-е годы. Также известна как «замирение Кавказа». А чего это надо было его замирять? А потому что Россия пришла его завоевывать, а им это не понравилось. Надо же, какой сюрприз.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он как-то плохо завоевывался.
Е. ШУЛЬМАН: Да, совершенно верно. Кавказская война включает в себя эпизод, известный ныне в историографии как геноцид черкесов. Слово «геноцид» подвергается как термин очень большой инфляции в наше время. Любое преднамеренное убийство больше трех теперь называется геноцидом. То же самое произошло с нацизмом и с педофилией. Но тут надо сказать: это реально был геноцид. Преднамеренная череда государственных решений, направленных на уничтожение определенной этнической группы.
Этих самых черкесов сначала вытесняли сверху вниз, то есть из горных их селений в долины, потом их сдвинули в сторону к Черному морю. Там очень многие из них умерли от голода. Их пригнали туда и живите как хотите. Кто-то сумел переселиться в Турцию. Поэтому если ваш историк, у которого вы будете про это читать, не хочет осуждать имперские практики, то он это назовет переселением в Турцию. А что это они вдруг решили в Турцию переселиться? Ну вот такая фантазия им пришла.
В результате всей этой кампании от миллиона до полутора миллионов человек погибло. И вообще количество этих самых черкесов сократилось более чем вдвое. То есть это была такая хорошая кровавая кампания.
Высокие точки геноцида черкесов были позже, чем описываемый в романе период. Тем не менее все вот это вот замирение – это было занятие тех, кого называли «кавказцами» на языке того времени. И вплоть до, например, чеховской дуэли, которая тоже в тех же местах уже гораздо более русифицированных действие свое имеет, кавказец – это тот, кто на Кавказе служил, это русский офицер.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так же, как «афганец» в лексике уже XX века.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. Именно так. Да, это вот ровно как афганцы. На Кавказе можно было быстрее получить очередное воинское звание и также быстрее можно было и по гражданской службе продвинуться. Поэтому при Николае I было такое ироническое выражение «кавказские асессоры». То есть те люди, которые за вот эту выслугу едут на новые присоединенные территории, там быстренько получают очередной чин и дальше возвращаются уже в основную Россию. Ну, а кто-то и не возвращается.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В статусе героя СВО.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. В этом самом статусе. Понятно, что никакой войной это не считалось. Это просто мы тут усмиряем вот этих вот немирных.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Непокорные провинции.
Е. ШУЛЬМАН: Вот помните, Максим Максимыч тоже артикулирует это разделение мирной-немирной. Мирной – это тот, кто…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Усмиренный.
Е. ШУЛЬМАН: Усмиренный. Тот, кто не сопротивляется. А немирной – это тот, кто сопротивляется. При этом и в «Герое нашего времени», и, например, в таких текстах из вот этого большого кавказского нарратива русской литературы, как «Казаки» Толстого, видно специфическое симбиотическое отношение завоевателей с завоеванными. Они друг друга убивают благополучно. Замирение состоит, например, в том, чтобы прийти и сжечь к чертовой матери какой-нибудь аул вместе со всеми, кто там находится. Они при этом друг другу подражают. Быть похожим на кабардинца в своем искусстве верховой езды – это высший комплимент. Иметь оружие, как у чеченцев, и вообще вот уметь такое – это круто чрезвычайно.
Помните, как Печорин пугает княжну Мери, появляясь перед ней в своем вот этом вот черкесском облачении. Там, кстати, еще есть этот момент милый, как правильно одеваться. Одежда должна быть старая и потертая, а вот оружие должно быть классное. То есть айфон должен быть 17-й, но кроссовки не новые.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Дорогие, но не новые.
Е. ШУЛЬМАН: Да, дорогие, но не новые, но такие уже потертые. Это в более мирном контексте очаровательно отражается в «Анне Карениной», когда Васенька Весловский едет на охоту с Левиным и с Облонским, и автор говорит, что Васенька тут понял это охотничье щегольство, которое состоит в том, чтобы ходить в обносках, но ружье иметь самое хорошее, самое правильное. То есть это вот оттуда. В «Казаках» у Толстого тоже это очень видно, как вот эти вот люди, которые, в общем, приехали убивать друг друга, как они друг в друге отражаются и какое у них друг с другом странное общение.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но мне хотелось бы отметить, что очень интересно отношение к мирным и немирным. Потому что, если помните, в самом начале они оказываются в какой-то дымной келье…
Е. ШУЛЬМАН: Рассказчик и Максим Максимыч.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Рассказчик и Максим Максимыч. Печорина нет. Печорин фигурирует в качестве несценического персонажа пока. Они оказываются в какой-то дымной келье на уступах гор, и они пережидают непогоду вместе с впустившими их туда какими-то, видимо, вполне мирными аборигенами. И, глядя на них, в один голос буквально и рассказчик, и Максим Максимыч говорят…
Е. ШУЛЬМАН: Добрая душа.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Добрая душа. Которую, как мы знаем, так любил Николай I, который считал, что это он герой нашего времени. Вы же знаете, что он когда начал читать «Героя нашего времени», сначала ему все ужасно нравилось, потому что он решил, что герой нашего времени – это вот этот честный, добрый, простой служака Максим Максимыч. Ему жена подсунула, и он подумал, какая хорошая, полезная, нужная книга.
Е. ШУЛЬМАН: Патриотическая.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Патриотическая.
Е. ШУЛЬМАН: Про героев СВО.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. А потом всплыли некоторые подробности.
Е. ШУЛЬМАН: Печорин ему не понравился.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Печорин ему не понравился не то слово. Лермонтов же попадает на Кавказ не доброй волей, не потому что он хотел выслужиться, а за дуэль, за первую дуэль, в которой для него все более-менее обошлось, но приказ о его переводе подписывал лично Николай I, который сказал: «Вот пускай поедет. И, может, он посмотрит на хороших-то людей, типа Максима Максимыча. А не вот это вот все».
Е. ШУЛЬМАН: И убьет их. Или они его.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Или они его. Имелось в виду, что он побудет в коллективе настоящих, добрых, старых служак, и все у него наладится. Но, как мы видим, не наладилось. Ну так вот, добрая душа Максим Максимыч, который, между прочим, говорит по-местному, знает какие-то слова, глядя на этих мирных людей, которые его пустили погреться, говорит: «Жалкий народишко». Потому что в глазах правильного колонизатора хороший туземец – это туземец, максимально соответствующий стереотипу туземца. Он должен разговаривать по-туземному, скакать красиво, махать вот этим своим дорогим, красивым оружием или стрелять из него без промаха. Он должен быть максимально дик. Дикарь должен быть дик.
Е. ШУЛЬМАН: Тот самый Азамат, который продает свою сестру за лошадь, он правильный дикарь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нормальный. Казбич – хороший дикарь.
Е. ШУЛЬМАН: Еще бы.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А вот эти вот добрые люди, которые…
Е. ШУЛЬМАН: Это все вот эти гяуры, пришедшие прямиком из Байрона. Они потом, знаете, еще в кого преобразятся? Они преобразятся в разных Монтигомо Ястребиный Коготь, последних Могикан и вот этих вот замечательных индейцев Фенимора Купера. Их дедушка – это «благородный дикарь» Руссо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И простодушный Вольтер. Все они оттуда пришли к нам, конечно же.
Е. ШУЛЬМАН: Благородного дикаря придумало французское просвещение.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, безусловно. Потому что они не могли найти достойных образцов для подражания в своем времени.
Е. ШУЛЬМАН: Поэтому у них то швейцарский пастух, то какой-то еще более далекий.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, то гурон, из Северной Америки доставленный экспресс-методом. Но это интересно, что, придя для того, чтобы замирять, они замиренных презирают. При этом они высоко ценят незамиренных, и они пытаются подражать незамиренным. То есть все вот эти вот газыри и папахи, конечно же, это атрибут дикого дикаря.
Е. ШУЛЬМАН: Чеченский шик.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, это чеченский шик, а не вот эти добрые, простые люди, которые принимают новую власть и готовы с ней эффективно взаимодействовать.
Е. ШУЛЬМАН: И даже поделиться лепешкой.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это очень тоже характерно для вообще колониальной прозы. Поэтому, отвечая на ваш вопрос, можно ли считать колониальной прозой, да, она такая и есть. Например, у Киплинга всегда есть персонаж, который один, такой Максим Максимыч, который давно живет, хорошо изучил туземные нравы, разобрался.
Е. ШУЛЬМАН: Их понимает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Их понимает. Ну вот как Ким, собственно говоря.
Е. ШУЛЬМАН: Или вот этот у него есть в его рассказах о Симле Стрикленд, полицейский.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, Стрикленд, полицейский, который сам индус лучше индуса. А бывают еще какие-то понаехавшие, которые шашкой машут, ничего не понимают, и они плохие.
Е. ШУЛЬМАН: Верещагин, «восток – дело тонкое». Это абсолютно персонаж из Киплинга.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно.
Е. ШУЛЬМАН: Вообще, все это «Белое солнце пустыни» Киплингом написано, снято и отрисовано.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Сыграно, да. Да, безусловно. Но при этом у Киплинга самый прекрасный…
Е. ШУЛЬМАН: Подождите. Я сказала Верещагин. Я имела в виду Сухова, конечно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Сухов, да. Точно так же, как у Киплинга кто классный? Это в балладе про «Запад есть Запад, Восток есть Восток» классный тот, кто кобылу полковника, гордость его, угнал, а не тот, который служит в туземных колониальных воинских частях.
Е. ШУЛЬМАН: Хотя про одного такого у Киплинга тоже есть рассказ, про то, как он внезапно усмиряет бунт, найдя в себе, как, опять же, пишет Киплинг, который совершенно unapologetically racist, что там типа капля белой крови в нем заговорила, и тут-то он и преисполнился отваги и выполнил свой долг. Но потом быстро это все…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, что Киплинг тоже кандидат для обсуждения в нашем подкасте.
Е. ШУЛЬМАН: Ох, там есть чего обсудить. Великий автор. Мы не зря вспоминаем Киплинга. Вот этот долгий текст о любви и ненависти к завоевываемому востоку, покорному и непостижимому, тому, который тебя убьет, и тому, который тебя обогатит, тот, который ты разоряешь, и тот, в который ты влюбляешься, это действительно очень большое полотно европейской литературы. Для меня колониальная литература – это прежде всего пространственный феномен.
Ну да, вот смотрите, колониальная литература – это литература, в которой есть понятие о центре – источнике нормы, герои из этого центра путешествуют на окраину, там с ним происходят трансформации, он взрослеет или он гибнет, он мутирует, как в «Сердце тьмы» Конрада, он сам становится чудовищем, он сражается с чудовищами, но потом он должен вернуться обратно, с тем чтобы продолжить свою нормальную жизнь. Мы с вами говорили об этом, когда обсуждали роман «Перевод с подстрочника», помните, который тоже как раз относится к этому большому тексту, к этому гигантскому полотну, которое, видите, все продолжает ткать наша общая Пенелопа, оно, видимо, никогда не будет закончено.
Насколько читатель осознает, что там на самом деле происходит, это вопрос к каждому индивидуальному читателю. Но я бы еще заметила, что в эта кавказская служба в той поре – это был довольно сложный период 30-е годы, имам Шамиль уже поднялся, и он уже начал объединение этих племен, с тем чтобы их не перерезали поодиночке, а они бы образовали этот его Имарат Шамиля. Шамиль очень долго сопротивлялся русской власти.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как мы знаем из другой великой русской колониальной книги.
Е. ШУЛЬМАН: «Хаджи-Мурат», совершенно верно. Вот вообще интересно это прочитать. Вот если бы кто-нибудь составил сборничек такой, опять же, кавказский текст русской литературы, то это было бы любопытно прочесть с самого начала. Многие офицеры имели литературные амбиции. Запомните этот твит. Мы вернемся к нему в конце нашего разговора. Многие литераторы попадали на Кавказ не совсем по своей воле, как Лермонтов, поэтому там много чего было написано, действительно, вплоть до уже Чехова.
Опять же, не зря его повесть называется «Дуэль». Это уже совсем какие-то ошметки этого когда-то цветущего и пенящегося, и бурлящего нарратива, уже совсем какие-то люди не то что последнего разбора, а какого-то уже очень позднего времени. Ну и, кстати, в повести Чехова «Дуэль» появляется первый настоящий фашист. Вот натурально фон Корен – фашист. Скажем так, нацист. Вот он нацист прямо вот такой настоящий. И это привет от начинающегося XX века.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, мы перешли в формат разговора, состоящего из названий, имен и всплескиваний руками.
Е. ШУЛЬМАН: Это да. Это очень соблазнительно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это очень соблазнительно.
Е. ШУЛЬМАН: Крайне увлекательно для участников, но, может быть, не до конца полезно для зрителей. Последнее, что я хочу сказать, собственно, в рамках этой всей колониальности и маргинальности, географической маргинальности. Служба на Кавказе с ее сочетанием длительного бездейства и скуки, и постоянной смертельной опасности образует вот эту специфическую очень нездоровую атмосферу, которая многое объясняет в поведении героев. Вот мы в самом начале обругали их посетителями пионерского лагеря, инфантильными пикмишами и прочими разными словами. Но мне надо было на кого-то излить всю злость и всю досаду, как Чацкому.
Теперь давайте скажем, что опасность была реальной. Грушницкий – с раненой ногой. Когда княжна Мери пугается: «Ах, черкес, черкес», она не просто барышня, которая увидела мышь, а реально там убивали, воровали. То есть могут русскую какую-то девушку украсть, потом продавать за выкуп или продать ее к чертям собачьим в Хиву на невольничий рынок, который тогда отлично продолжал функционировать и функционировал весь XIX век. Вся эта работорговля вполне там процветала.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как мы знаем из картин художника Василия Верещагина. Я вдруг поняла, и несмотря на это, люди ехали туда на курорт. Ничего не напоминает?
Е. ШУЛЬМАН: Да… Вы знаете, русский человек за теплый климат готов что угодно не заметить.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Предпринять.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Вот это, видимо, действительно бессмертная черта. Очень холодно на Руси и очень мало солнышка, как писал философ Розанов. Мало солнышка, вот вам вся разгадка русской истории. Недостаток витамина D – вот оно проклятие нашей средней полосы.
Да, действительно, это одновременно курорт и поле битвы. Где-то там кого-то жгут и режут, а тут мы фланируем по бульвару и пьем водичку. При этом эти фланирующие приехали откуда-то, где им прострелили ногу. Что там было с этим Грушницким? Как он получил это свое ранение? Почему у него нога не гнется? Неизвестно. И скоро они оттуда уедут. Смерть действительно близка. До смерти четыре шага. При этом они все всё время что-то дожидаются. Вот, кстати, еще один такой сквозной мотив «Героя нашего времени» – это вот это вот какое-то переминание с ноги на ногу, действительно, на постоянно действующем вокзале. Приехал в Тамань, нет лошадей. Надо ехать дальше, застрял в этой Тамани. Что она ему далась? Он тут не хочет находиться, он хочет уехать побыстрее, но побыстрее не получается.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но Ундина.
Е. ШУЛЬМАН: Тут Ундина, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Глянь, а рядом – Ундина.
Е. ШУЛЬМАН: Я, кстати, поняла, перечитывая, что в моем читательском мозгу отложилось, что он ее утопил.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это она его чуть не утопила.
Е. ШУЛЬМАН: На самом деле, да. Естественно, что, живя там, где она живет, и занимаясь тем, чем она занимается, она плавать-то умеет получше него. А он не умеет плавать. Он это отдельно говорит. Ну что ж, я думаю, что мы достаточно дезориентировали дорогих читателей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И употребили много имен собственных и названий.
Е. ШУЛЬМАН: И имен нарицательных.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И сложных терминов.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. И простых терминов.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как слово «пикмиша». Я выучила новое слово.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Опять же, дети соединяют нас с иными пластами культуры. Главная наша цель, дорогие зрители, состоит не в том, чтобы произвести исчерпывающий литературоведческий анализ. Во-первых, никто из нас, по-моему, не литературовед, а во-вторых, исчерпывающий анализ невозможен. Цель наша состоит в том, чтобы вы пошли гуглить, а потом читать. Или сначала читать, а потом одновременно гуглить. Тем самым ваши горизонты тоже расширятся, и жизнь ваша станет красочнее и полнее.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Если не лучше, то, во всяком случае, существенно веселее.
Е. ШУЛЬМАН: Интереснее. Дорогие зрители, если вам хочется смотреть очередные выпуски программы «Закладка» раньше всех, вы можете стать, не побоюсь этого слова, спонсором или донором этого подкаста или этой передачи, подписавшись на него на Патреоне. Таким образом, у вас будет право первого просмотра, а у программы будет возможность выходить и дальше. Так что если вы хотите, чтобы эти наши высокоинтеллектуальные беседы продолжались, то внесите свой посильный вклад в это продолжение. Мы переходим к нашей традиционной рубрике «Колофон».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И на этот раз, поскольку в прошлый раз микрофон захватила я и мало того, что книжку придумала, так еще и колофон к ней тоже, то в этот раз все права отходят вам, Екатерина Михайловна.
Е. ШУЛЬМАН: Спасибо. Я с удовольствием пользуюсь такой возможностью. Колофон, напомним, это такой знак в конце средневековых рукописей, после которых писец мог добавить чего-то, что у него не влезло в основной текст.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я не договорила.
Е. ШУЛЬМАН: Да, совершенно верно. Это переводится со средневекового как «я не договорила». Так вот, если мы не договорили про «Героя нашего времени», то в качестве дополнительных текстов много чего можно порекомендовать. Опять же, каждый раз этот выбор довольно непростой, потому что все такое вкусное. И про де Мюссе я думала. «Исповедь сына века» действительно прототекст к «Герою нашего времени». И из Байрона чего-нибудь тоже неплохо было бы прочесть. Вот опять же, «Гяура», «Корсара» берете – и прям весь Григорий Александрович Печорин перед вами как живой…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Только в стихах.
Е. ШУЛЬМАН: Только в красивом тюрбане, да, и в стихах, ну и несколько более энергичен. В общем, много чего было. Но я подумала, что для того, чтобы увидеть некоторый троп, некоторое литературное направление, хорошо смотреть не на выступающие высоко над его уровнем головы гениев, а на уровень более средний. Гений отражает только самого себя. Он никогда не типичен. А вот если хотите посмотреть типичное, то надо смотреть тех, кто имел литературные способности, но, что называется, звезд с неба не хватал.
А тут у нас будет автор, который и биографией своей воплощает кавказский текст и кавказский миф, и свободолюбие, и наказание за него, и который стилистически чистый вот этот байронизм переводит в русскую прозу. Это Бестужев-Марлинский.
Кто такой Бестужев-Марлинский? Он, вообще, Бестужев. Марлинский – это его литературный псевдоним. Он член большого семейства Бестужевых, многие из которых были замешаны в секретных обществах. Он тоже. Он, в общем, был вполне себе декабрист. Не из первых, но участвовал. Участвовал достаточно активно, чтобы заслужить ссылку на Кавказ рядовым. И он на этом Кавказе довольно много лет провоевал, совершал всякие подвиги, был награжден орденами.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но домой не отпущен.
Е. ШУЛЬМАН: Нет. Но контракт с Министерством обороны разорвать ему не дали. Там тоже у Николая были какие-то свои…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Воспитательные соображения.
Е. ШУЛЬМАН: Воспитательные соображения. Я думаю, что именно семейная принадлежность тут сыграла ему плохую службу, потому что вот все эти Бестужевы какие-то неблагонадежные. Поэтому держали его там до того, как он погиб в стычке с горцами, как это называлось на языке того времени. В общем, был убит в ходе какого-то очередного мясного штурма или чем они там занимались на этом своем Кавказе.
Он начал писать, если я не ошибаюсь, уже там, вот под этим псевдонимом. Несмотря на то, что он был политически ссыльный и одновременно контрактник, его публиковали в основной России.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он был не контрактник, он был мобилизованный. Он не доброй воли.
Е. ШУЛЬМАН: Да, это правда. Он был мобилизованный, да, не контрактник, согласна. Вот, собственно говоря, повести этого самого Марлинского публиковались и были чрезвычайно популярны. Это такой Бенедиктов в прозе. Вот был поэт Бенедиктов, который был в свое время намного популярнее и лучше продавался, чем Пушкин. Это вот тоже такой романтик для невзыскательного читателя. Бестужев-Марлинский – то же самое только в прозе. Он не бесталанный совсем. Я бы не стала вам рекомендовать бездарного автора. Но вот он типичный-типичный.
Он не много прожил и не так много успел написать. У него есть и прямо кавказские истории. Но я подумала, что я вам рекомендую короткую и страшную даже не повесть, а скорее рассказ, который так и называется, чтобы вы заранее были предупреждены, «Страшное гадание». «Страшное гадание» – это история про молодого офицера, который едет встречаться со своей возлюбленной, а его возлюбленная – замужняя женщина. И по дороге он останавливается в деревне. Там тоже обычная русская литературная возня с лошадьми, которых всегда не хватает, метель, сделалась метель, едем – не едем, переночуем тут или поедем сразу, я хотел видеть Полину, вот это вот все. Как он там описывает кипящие в его груди страсти – это прям вот вам понравится. Там все побледнели как мрамор и дивно сверкали вообще просто отовсюду.
И ему там в этой избе встречается своеобразный персонаж, такой деревенский Мефистофель, демон-искуситель, но для крестьян, который, собственно, и предлагает ему гадание на кладбище, которое, кстати, состоит в том, что ему нужно как-то там сидеть на расстеленной на могиле бычьей шкуре. Какие-то детали, я думаю, он позаимствовал, уж не знаю, из своей ли собственной жизни в имении или кто-то ему рассказывал. То есть там какая-то этнографическая основа имеется подо всем этим.
Ну и дальше начинается страшная история, которая заканчивается его нравственным преображением. В общем – спойлер-спойлер – он решает не предаваться адюльтеру и вообще вести себя по возможности прилично. То есть он как-то, в отличие, опять же, от Печорина, раскаивается в грехах своих под влиянием этого удивительного происшествия.
Это очень интересный рассказ, потому что в нем много-много штампов, штампы там уложены слоями, это правда, но в нем есть и какая-то самобытность. Герой – типичный такой печоринского разбора офицер. Мне понравилось. Мне кажется, это как-то своеобразно.
У Бестужева-Марлинского есть и всякие, опять же, романтические истории про какую-то татарскую татарку, которая полюбила русского и потом там тоже померла на какой-то могиле, и про моряков, вот есть «Фрегат “Паллада”», роман Гончарова, у него тоже какой-то фрегат, не помню, тоже есть рассказ.
В общем, читать его, в принципе, стоит. Это такой трушный романтизм, бескомпромиссный, но при этом все же написанный человеком с литературными способностями. В общем, почитайте. Опять же, много времени не займет. Вы увидите литературный фон, на котором Лермонтов писал своего героя.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я, конечно, не читала этот рассказ Бестужева-Марлинского, но я уверена, что вы сразу почувствуете, каким великим гением был Лермонтов и насколько потрясающий, великий роман «Герой нашего времени».
Е. ШУЛЬМАН: Может быть, именно с этой целью мы и рекомендуем тексты в наш «Колофон». На этом мы прощаемся с вами, дорогие слушатели и зрители, и читатели, надеемся.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но прежде, чем мы расстанемся с вами окончательно, мы хотели бы дать вам домашнее задание к следующему выпуску. Следующий выпуск пройдет исключительно в аудиоформате, поскольку в августе каждый человек имеет право не показывать свой облупленный на солнце нос и в целом не компрометировать себя подозрительно довольным видом курортника и отдыхающего. Поэтому в следующий раз мы с вами не увидимся, а только услышимся.
И обсуждать мы будем книгу, о которой у нас с Екатериной Михайловной идет уже давно такой не вполне проговоренный спор. Поскольку мы создали уже традицию время от времени говорить про Джейн Остин, и нам кажется, что обсуждение Джейн Остин в августе – это наиболее душеполезная и духоподъемная практика, в этот раз мы поговорим про ее роман «Мэнсфилд-парк», по поводу которого у нас есть прям серьезные расхождения в оценке образа главной героини.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, я очень жду этого разговора, потому что я разобралась со своими Fanny Price issues без помощи терапевта. Вообще, я наконец поняла гений Джейн Остин. Я ее читаю 20 лет последние, но только сейчас я наконец поняла, чем именно она такая великая. И поэтому я хочу поделиться этим со слушателями. И про Фанни Прайс я тоже поняла, что с ней не так.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я считаю, что с Фанни Прайс все абсолютно так. Пусть это будет тизером и стимулом для вас обязательно прочитать этот замечательный роман, тем более что лето, а летом обычно у людей чуть больше времени и душевных сил. И вот теперь мы прощаемся с вами окончательно до следующего месяца. Всего доброго. До свидания.
Е. ШУЛЬМАН: Спасибо.
Книги, упомянутые в выпуске:
«Евгений Онегин», Александр Пушкин
«Исповедь сына века», Альфред де Мюссе
«Обрыв», Иван Гончаров
«Паломничество Чайльд-Гарольда», «Гяур», «Дон Жуан», Джордж Байрон
«Большой свет», Владимир Соллогуб
«Двойная ошибка», Проспер Мериме
«Война и мир», «Анна Каренина», «Казаки», «Хаджи-Мурат», Лев Толстой
«Мэнсфилд Парк», Джейн Остин
«Грозовой перевал», Эмили Бронте
«Адольф», Бенжамен Констан
«Белое солнце пустыни», Валентин Ежов
«Перевод с подстрочника», Евгений Чижов
«Дуэль», Антон Чехов
Рубрика «Колофон»:
«Страшное гадание», Александр Бестужев (Марлинский)
В следующем выпуске:
«Мэнсфилд Парк», Джейн Остин