«Закладка»: Анекдоты, обычаи и нравы японского двора. «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон
Методы, которые используют Фудзивара, крайне простые: каждого следующего императора они женят на какой-нибудь своей дочке. Поэтому производство дочек в семье Фудзивара является ключевым. Император, женившись на этой дочке, попадает немедленно в полную зависимость от своего тестя. Кроме того, дочка, скорее всего, является также его теткой по другой линии. И, словом, он полностью теряет независимость и становится тем, что они называют «молодой зять»…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо Подкасты»
Если подкаст вам понравился и вы ждете следующего выпуска, поддержите нас донатом — сделать это можно на платформе Патреон и другими способами.
Е. ШУЛЬМАН: Здравствуйте, дорогие слушатели. В этот третий месяц, месяц пробуждающихся ростков, мы с Галиной Леонидовной рады приветствовать вас в рамках нашей литературно-просветительской передачи «Закладка», известной также как «Клуб знаменитых радионянь». Сегодня мы будем обсуждать книгу, которая заключает в себе целую вселенную. Поэтому мы постарались как-то смутно соответствовать этой вселенной. Может быть, этим объясняется некоторая странность нашего облика и всего последующего, что вам предстоит услышать. Мы будем говорить о «Записках у изголовья» японской средневековой писательницы Сэй-Сёнагон. Здравствуйте, дорогая Галина Леонидовна.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, дорогая Екатерина Михайловна. Здравствуйте, дорогие наши слушатели и, возможно, даже зрители. Поскольку книгу эту выбрала Екатерина Михайловна в силу глубокой ее любви к этому типу литературы, скажем так, с поэтичным для русского уха названием дзуйхицу, а также вообще к соответствующей эпохе, то, по контрасту, мы решили, что для соблюдения присущего этой эпохе, которую мы сейчас назовем, церемониала мы будем придерживаться обратной симметрии, а именно я расскажу немного об эпохе, к которой относится книга Сэй-Сёнагон, а Екатерина Михайловна расскажет нам о, собственно, писательнице и ее не очень нам хорошо известной, но достаточно яркой биографии.
Е. ШУЛЬМАН: О ее нехорошо нам известной судьбе, но выпукло нам явленной личности.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, пожалуй, это гораздо более точное определение. Итак, книга Сэй-Сёнагон была написана в самом-самом начале XI века, когда Япония переживала один из наивысших этапов своего развития. Это эпоха Хэйан, которую можно, наверное, с некоторыми оговорками уподобить японской античности. То есть это вершина цветения японской культуры, японского духа, до которой она в следующий раз добралась, дай бог, к XVII примерно веку. И эпоха эта имеет довольно четкие исторические границы. Она начинается в самом конце VIII века, когда великий император Камму переносит столицу из города Нара в город Хэйан, Хэйан-кё, который, собственно говоря, и дал название всей эпохе. Город этот сегодня мы знаем под именем Киото. И он оставался столицей Японии, по крайней мере формальной ее столицей, на протяжении очень-очень долгого времени.
Заканчивается эта эпоха в конце XII века, то есть через сто с небольшим лет после времени жизни Сэй-Сёнагон, и заканчивается она крайне трагически. Думаю, что эту тему нам осветит Екатерина Михайловна в контексте институционального развития японского государства.
Е. ШУЛЬМАН: Омочив рукава слезами, мы расскажем вам о том, чем закончился весь этот Золотой век и почему.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Золотой этот век был основан на том, что японцы открыли для себя Китай. И открыли они его в крайне удачный для Китая и для Японии, соответственно, момент, а именно в эпоху расцвета империи Тан. Китайская империя Тан, преимущественно буддийская. Это их китайская античность. У Китая было много античностей. Это одна из наиболее таких выпуклых и ярких. И, соответственно, великие культурные достижения Китая рекой потекли в Японию, где поначалу интегрировались абсолютно не критически. То есть просто делаем все, как в Китае, а то, что немножко не хватает территории, ресурсов и населения…
Е. ШУЛЬМАН: Но нет сырья и кадров.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но ничего, зато фантазия богатая. Постепенно эта тенденция некритического усвоения сходит на нет, и начинается, собственно говоря, медленная изоляция от Китая. И хотя Китай остается такой культурной метрополией, Япония начинает развиваться самостоятельно. Образованное сообщество по-прежнему предпочитает китайский язык, точно так же как средневековое общество Европы предпочитало латынь в качестве языка высокой учености. Но, что называется, есть нюансы. Они не хотят вот этого современного Китая. Их Китай – это такой небесный Китай, сдвинутый на 200 лет в прошлое.
Вот там вот и поселяется хэйанское общество, которое состоит преимущественно из, как любое общество, никчемных смердов, которых никто никогда не видит и о которых вообще неинтересно разговаривать, и небольшой, но блистательной прослойки аристократов. Именно к этой прослойке аристократов, к ее низшей, скажем так, ступенечке, и принадлежала…
Е. ШУЛЬМАН: Хотела очень сильно принадлежать, очень старалась.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: По рождению Сэй-Сёнагон все-таки принадлежала к этой прослойке, хотя, безусловно, не была большой звездой в этом мире. Но так или иначе, она служит при дворе императрицы. Вообще, императорский двор в это время – это центр скорее религиозной и культурной жизни империи, чем ее подлинное сердце. Подлинное сердце бьется по соседству, а именно в семействе Фудзивара, которое захватило все руководящие посты в государстве и успешно передает их по наследству.
Методы, которые используют Фудзивара, крайне простые: каждого следующего императора они женят на какой-нибудь своей дочке. Поэтому производство дочек в семье Фудзивара является ключевым. Император, женившись на этой дочке, попадает немедленно в полную зависимость от своего тестя. Кроме того, дочка, скорее всего, является также его теткой по другой линии. И, словом, он полностью теряет независимость и становится тем, что они называют «молодой зять».
Е. ШУЛЬМАН: Но он не успел приобрести никакую независимость, потому что ему, например, восемь лет. Или 13.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. А супруга обычно его еще лет на пять постарше, чтобы удобно было. Ну, на три-пять. То есть супруге, допустим, 12, а ему восемь. Ну что он может против?
Е. ШУЛЬМАН: Вот это императорская чета.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. Когда император подрос и достиг примерно 30 лет, его просят вежливо отречься от престола. Он в этот момент становится бывшим государем.
Е. ШУЛЬМАН: И удалившимся на покой императором.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И, соответственно, образуется еще один двор. Иногда могло сосуществовать одновременно до четырех императоров, отрекшихся от престола, если они были достаточно долгожительны. А на трон восходит какой-нибудь его очередной малолетний сын, который тут же женится на следующей девице из рода Фудзивара.
Это создает особую атмосферу во дворце. Во дворце, лишенном реальной власти, все прекрасные императоры, императрицы и их многочисленные придворные, относящиеся к высшей аристократии, с одной стороны, имитируют государственное управление, а с другой стороны, придаются изящным досугам. И эти изящные досуги занимают примерно все их время. Изящные досуги в первую очередь крутятся вокруг литературы, которую они позаимствовали у китайцев, художественно переосмыслив и, я бы сказала, избирательно подстригши, поскольку они интегрировали не всегда то, что сами китайцы считали наиболее ценным. То есть, скажем, они фанатели от какой-то довольно по китайским меркам второсортной поэзии, а великие поэты Ли Бо и Ду Фу были практически неизвестны японцам.
Е. ШУЛЬМАН: Что попало к ним достаточно случайно. Поскольку коммуникации были затруднены и Япония действительно все время переживает периоды открытия-закрытия, то она принимает иностранцев, то она выгоняет всех иностранцев, то вот что успели передать сквозь глушилки, то теперь и считается главной заграничной модой. А насколько за самой заграницей об этом знают, это не очень понятно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, скорее всего, китайцы, прибыв в Японию конца X века, они бы очень удивились. Они бы обнаружили там что-то страшно старомодное и вообще такое крайне условное. То есть такую смесь французского с нижегородским в полном объеме. То есть они безостановочно сочиняют стихи. Это их главное времяпрепровождение. Во-вторых, они все время наряжаются и обсуждают наряды друг друга. Учитывая, что климат довольно паршивый, а изоляция жилища у японцев налажена очень плохо, наряжаться им приходится очень многослойно, что являет собой костюм сегодняшний Екатерины Михайловны, как вы можете заметить. Ну и отчасти мой.
Е. ШУЛЬМАН: Я тщусь изобразить пробуждающиеся ростки, а Галина Леонидовна – цветущую глицинию.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так, пожалуйста, к нам теперь и обращайтесь. Словом, живут они жизнью, с одной стороны, невероятно изысканной, а с другой стороны, абсолютно отчужденной от какой-либо реальности. И создают невероятной красоты, хрупкости и такой неземной прелести творения, имеющие очень слабое отношение к какой-либо реальности, которая начинается, если от их вот этого бумажного дворца… Они реально примерно бумажные. Собственно, поэтому холодно или жарко.
Е. ШУЛЬМАН: И дует, все время дует.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И приходится либо одеваться, либо раздеваться. Отсюда, собственно, многослойность. И в этом мире они живут. И мир этот заканчивается на расстоянии примерно двух метров от их дворца.
Е. ШУЛЬМАН: А дальше – дикие места, совершенно варварские. Когда, например, героя другого крайне известного произведения этой эпохи «Повесть о Гэндзи» Гэндзи-моногатaри ссылают в северную провинцию, то описывается это так, как будто им предстоит ехать в Сибирь. На самом деле он отъезжает от столицы километров на 15. Но там просто какие-то такие хтонические места. Там бурное море, там скалы, там ему является морской бог, там у него завязывается связь с местной девушкой, это понятно. Кстати, третье занятие, которому предаются эти персонажи, это, конечно, промискуитет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: О, да. И сплетни по его поводу.
Е. ШУЛЬМАН: Разумеется. И сплетни по поводу одежды, стихосложения, происхождения, а также по поводу того, кто с кем спит. Как была устроена у них семейная и личная жизнь, мы тоже скажем.
Я хочу сказать пару слов о политической рамке всего происходящего. Как верно заметила Галина Леонидовна, реальность была недалеко. И, в общем, она соглашалась делать вид, что ее нет, недолго. В это время Япония представляет собой аграрную страну, очень бедную, с хозяйством почти натуральным. Единицей обмена является рис. Вот некая мера риса – это и есть деньги. Денег как таковых практически не существует.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Прошу прощения, Сэй-Сёнагон, о которой мы уже совсем скоро начнем разговаривать, наверное, она тщательно делает вид, что она не знает о существовании растения рис. Один раз дамы выехали послушать кукушку, и там им показали растения, которые называют «рис». То есть для придворной дамы низкие материи вроде того, откуда берется рис… Изюм, как известно, берется из булки.
Е. ШУЛЬМАН: А булки растут на дереве.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. Рис, очевидно, растет на том же самом дереве где-то рядом с булками. То есть это мера отчуждения их от реальности. Прошу прощения, что вклинилась.
Е. ШУЛЬМАН: Да, все так. В другом эпизоде она видит, как едят какие-то простолюдины, и с отвращением пишет, что они огромные куски еды засовывают в свои огромные рты, как прям какие-то животные. Но, опять же, снобизм этого общества в целом и нашей замечательной авторки в частности – это отдельная тема.
Вернемся на минуту к политическим условиям. Весь этот рис, на котором, собственно, стоит это хозяйство, выращивается в провинциях. Провинциями руководят губернаторы, самые презираемые госслужащие из всех, кого мы можем увидеть в этой самой книге. Они приезжают на разные церемонии переназначения на должность или повышения в должности. На них смотрят, как на зверей в цирке, потому что они не знают местных обычаев. А в этом крайне клаустрофобичном обществе нельзя знать местных обычаев, если ты там не живешь.
Слушайте, каждый двор похож на любой другой двор. Если вы читали Сен-Симона, до которого, может быть, как-нибудь дойдем, вы это все помните. В Версале такая же была история. Там по-другому ходят, по-другому одеваются, там друг друга называют разными прозвищами, там все знают всё про всех. Поэтому если ты зашел с мороза, то на тебя будут смотреть чрезвычайно косо и криво.
Но, возвращаясь в эпоху Хэйан, даже если у человека мать была губернаторская дочка, ему это тоже припомнят, потому что он вот из этих дикарей.
Пока Фудзивара занимались своими вот этими marriage politics, своей брачной политикой, рассовывая своих девочек под всех принцев, которые могут или не могут потенциально стать императорами, чтобы она, соответственно, стала императрицей, эти губернаторы, в основном северные, северные провинции, крепли, богатели, набирались самостоятельности, и главное, они имели свою армию.
Этот социум, вообще, был довольно мирный. В летописях той эпохи есть эпизоды типа император, на какой-то праздник выезжая за пределы дворца, наконец-то высунувшись туда и прогуливаясь по улицам, спросил: «Что это такое за неприятное здание стоит?» Ему сказали, что это тюрьма. «А зачем она?» – спросил он. – «А вот там сидят разные плохие люди». – «Ах, какая жалость, что они тут сидят в такую хорошую погоду. Давайте их всех выпустим». Так была объявлена амнистия. Всем бы таких императоров.
Но, опять же, как вы понимаете, долго это счастье все продолжаться не могло. Эпоха Хэйан, которая действительно кажется достаточно благополучной, закончилась гражданской войной между двумя вооруженными кланами.
Та Япония, о которой мы с вами сегодня говорим, не имеет многих признаков Японии нам привычной. Чего нету? Никаких самураев и никакой самурайской этики, никаких ритуальных самоубийств. Вообще всей этой маскулинной культуры чести еще не возникло. Она на этом диком севере где-то созревала. Ей предстоит прийти и уничтожить весь этот дворец бумажных куколок. Действительно, когда читаешь, возникает ощущение, что действие происходит в детском саду. Представьте себе, что это двор детей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Только очень изысканным детском саду.
Е. ШУЛЬМАН: Претенциозных детей. Хорошо. Детей с большими претензиями. Но в целом это детские страсти, это детские любови, детские обидки, детское пристрастие к разным маленьким разноцветным предметам и прятание их себе под подушку. Вот это прямо оно. Если вы, опять же, ходили в детский сад, то вам это все должно быть знакомо.
Так вот, пока еще нету самураев, сэппуку, харакири. Кстати, волосы никто не завязывает наверх, а вот носит их таким вот образом. Главная эротическая примета хэйанской женщины – это длинные волосы, которые должны быть на сяку длиннее ее роста. Сяку – это ладонь, если я не ошибаюсь. Ладно, я не дорастила до такой степени. Да и вообще, они должны быть черные, блестеть. Мытье волос – это отдельная процедура, типа раз в месяц, и небезопасно для здоровья.
Но действительно, в этих замечательных условиях мерли они довольно часто, жили недолго. Когда читаешь, скажем, хроники тамошних чиновничьих назначений, то прямо видно, как какой-нибудь Фудзивара назначен министром левой стороны, а через три месяца он умер. А вот что-нибудь там еще, кто-нибудь еще тоже прожил недолго. У обожаемой императрицы Садако, которой, собственно, служит Сэй-Сёнагон и в которую она, как положено, влюблена, умирает после вторых, по-моему, своих родов. То есть там действительно вот эта хрупкость жизни, вот это моно но аварэ, знаменитое печальное очарование вещей, оно явлено им прямо в непосредственных наблюдениях.
Рис есть, чаю нету. Суши никаких еще нету. Чем они питаются, мы знаем плохо, потому что приносят императору какие-то на блюдах ритуальные кушания, которые должны коррелировать с праздником. День каких-то там пяти каш из пяти трав. Это весна семи, прошу прощения, семи трав.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, там петрушка, хвощ. То есть какие-то совершенно богопротивные вещи.
Е. ШУЛЬМАН: Малосъедобные. Это вот всякие праздники, связанные с фазами Луны. Это не едят, на это типа смотрят. Вы еду продаете? Нет, только показываем. Красивое. Вот это буквально то, чем они занимаются. Показывают им красивое.
Закончилось это, к сожалению, гражданской войной. И даже не гражданской войной провинции со столицей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Столицу просто никто не заметил.
Е. ШУЛЬМАН: Столицу никто даже не заметил. Совершенно верно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Их затоптали за полной ненадобностью.
Е. ШУЛЬМАН: Засушенных мотыльков. Как-то незаметно хрустнули их слюдяные крылышки. И правда никто этого не услышал. Воевали между собой два клана – Тайра и Минамото. Это вот уже можно видеть в этих милитаристских повестях. Это уже знакомые, в общем, нашему европейскому средневековому вкусу шансон де гер, военная песня, к которой относятся и «Песнь о Роланде» и «Слову о полку Игореве».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И, конечно, «Повесть о доме Тайра», которая знаменует собой начало следующей самурайской эпохи.
Е. ШУЛЬМАН: Там уже кровища.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот там кровища.
Е. ШУЛЬМАН: Да, кровь, кишки, гражданская война. Все, как нам знакомо. Хэйан немножко другая эпоха. Вообще, на что это похоже из других литературных источников? Я вспомнила Сен-Симона. В общем, любой рассказ о закрытом обществе, которое много о себе понимает, будет иметь некоторые черты сходства.
Но вот кто похож сильнее всего, на мой взгляд, это Марсель Пруст. У меня вообще была теория, которой я как-то во времена ЖЖ, когда все было можно, делилась с публикой, что Мурасаки Сикибу и Марсель Пруст – это одно и то же лицо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ага, еще Пушкин и Проспер Мериме.
Е. ШУЛЬМАН: Пушкин и Проспер Мериме. У меня есть склонность к такого рода построениям.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Знаете, они у вас склеиваются.
Е. ШУЛЬМАН: Да, да, да, совершенно верно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Академик Фоменко был славен такого рода построениями.
Е. ШУЛЬМАН: У него не так изящно, согласитесь. Слушайте, Марсель Пруст и Мурасаки Сикибу – это один и тот же человек. Они прожили примерно одно и то же количество времени. У него была неопределенная или, наоборот, очень определенная сексуальная ориентация, и он тосковал по ее поводу, потому что он был японской женщиной. Они написали эпопею о светской жизни, сложных любовных отношениях и красоте природы примерно похожего объема и объемлющий примерно похожий отрезок времени. Они оба любят лиловый цвет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Совпадение? Не думаю.
Е. ШУЛЬМАН: Вот. В отличие от академика Фоменко, я не буду вам говорить, что Марсель Пруст подрабатывал в колониальном управлении в Министерстве иностранных дел Франции и придумал за Японию всю ее культуру. Я просто думаю, что примерно раз в 800 лет появляется вот такое андрогинное печальное существо, которое пишет вот эту бесконечную повесть о том, как прекрасна и хрупка материальная оболочка вещей, что любовь безнадежна, что дети повторяют своих родителей. Вот, кстати, тоже очень прустовский мотив: «Любовь Свана», она же любовь Робера де Сен-Лу, она же любовь самого рассказчика с Альбертиной. В «Повести о Гэндзи» тоже все это есть. Но мы сейчас говорим не о «Повести о Гэндзи».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А в «Записках у изголовья» Сэй-Сёнагон, я бы сказала, все-таки доминирующая эмоция немножко другая.
Е. ШУЛЬМАН: Вот это два разных человека. Вот Марсель Пруст и Мурасаки – это один человек, а Сэй и Мурасаки – это два абсолютно разных человека. Они знали друг друга и друг друга не любили.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. И Екатерина Михайловна – она team Мурасаки, а я, в общем, довольно нейтральна, потому что они обе кажутся мне довольно неприятными особами.
Е. ШУЛЬМАН: Соглашусь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но у Сэй-Сёнагон для этого, пожалуй, было несколько больше жизненных обстоятельств, поскольку судьба ее, в общем, не баловала, прямо скажем. И трагические истории о завершении ее жизни, они вызывают просто какое-то невероятное душераздирающее ощущение.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, насчет трагических историй жизни. Раз уж я обещала рассказать про биографию и личность, давайте я расскажу. Но с оговоркой. Мы знаем о них чрезвычайно мало. Вот о этих двух, Ахматовой и Цветаевой и Пастернаке и Мандельштаме японской литературы, известно то, что они сами о себе рассказали. Сэй написала вот эту самую Pillow Book («Записки у изголовья»), интимные записки, бумаги, положенные в изголовье кровати, а Мурасаки Шикибу написала «Повесть о Гэндзи», и от нее остался ее собственный дневник.
Вы назвали этот жанр дзуйхицу. Вот «Дневник Мурасаки» – это ближе к дзуйхицу. Дзуйхицу – это значит вслед за кистью. Это то, что во времена Живого Журнала называлось лытдыбр. Помните? Это вот ровно такой же. А что я вижу сейчас. Мир должен знать, что я ем. Это вот ровно оно.
Пару слов скажу о том, почему литература Хэйан – это такая женская литература и почему это так связано с китайским влиянием. Заимствовали китайскую культуру… Как могли, так и заимствовали. Скопировали по-своему. Действительно, Япония – страна небольшая и очень бедная. Когда читаешь литературу этого времени, видно, что, в общем, ничего особо нету. Вся эта красота создается из тряпочек, ленточек, палочек и досочек.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Цветочков. Обязательно цветочков.
Е. ШУЛЬМАН: Цветочков и веточков. Умеют красить ткани растительными пигментами, спасибочки. Нету ни камня толком, ни мрамора, ни золота, ни драгоценных камней, ничего того, из чего создается красота красивая в нашем понимании, и чего, собственно, было вполне в достатке и в Китае тоже. Копируется бездумно китайская бюрократия, рассчитанная на громадную империю. И поэтому эти должности приобретают во многом ритуальный характер.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я бы сказала, даже ритуально-комический характер.
Е. ШУЛЬМАН: Это вот тоже в детском саду играют в начальников. Давай ты будешь… А дальше какое-то название какой-то должности, которую дети услыхали.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Второй начальник левой стражи.
Е. ШУЛЬМАН: Левой стороны, да. Ты будешь ходить по ночам и, пальцем дергая струну, отгонять злых духов. Вот такая работа очень важная.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: У императора, между прочим, вообще зашибись работа. Она состоит в том, чтобы осуществлять…
Е. ШУЛЬМАН: Чтобы родить ребенка как можно в более малом возрасте, а потом тебя сошлют в монастырь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, еще нужно истово соблюдать все ритуалы.
Е. ШУЛЬМАН: И удаление от скверны. Вот тоже радость.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Обязательно. Удаление от скверны – это важнейший ритуал при хэйанском дворе. В чем, собственно говоря, его идея? Если, например, ты женщина и, не дай бог, ты беременная, или, например, тебе приснился плохой сон, или…
Е. ШУЛЬМАН: Или гадатель сказал, что сегодня неудачный день.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В этот момент ты немедленно себе на свою изящно заломленную лаковую шапочку, если ты мужчина, или на край твоего подола цвета цветущей сливы приделываешь бумажку, на которой написано «Я удаляюсь от скверны».
Е. ШУЛЬМАН: Это как статус на телефоне «Не беспокоить».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И в этом состоянии ты либо сидишь у себя дома, либо, уж если совсем тебя припекло и очень хочется в песочницу к другим детям, ты к ним так выходишь украдкой и сидишь с краешку. Это больше всего похоже, как если у тебя ветрянка в детском саду. То есть ты уже выздоровел, в принципе, но еще вот в эту зеленую точечку, и поэтому у тебя…
Е. ШУЛЬМАН: За общий стол тебя не сажают.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: За общий стол тебя не сажают.
Е. ШУЛЬМАН: Можно набиться в гости к знакомым и даже малознакомым, вот так просто припереться и сказать: «Я избегаю неудачного направления, поэтому я тут у вас должен пожить». Их должны принимать с большой радостью, потому что это тебе, в свою очередь, тоже приносит удачу.
Религия, кстати, представляет собой очаровательную смесь привнесенного буддизма, которой понимают в том духе, что надо читать сутры и слушать их. У Сэй есть прелестная сцена. Вот она, кстати, знакома и европейским читателям тоже. Светская публика отправляется слушать проповедь. Смотрят друг на друга, смотрят на знакомых и незнакомых дам. Чиновники в отставке сидят там с самого утра, потому что им все равно делать нечего. Как будто всем остальным есть чем заняться. И слушают этого проповедника. Проповедник старается, думая: «Сейчас я им тут…»
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Воспламеню.
Е. ШУЛЬМАН: «Нажгу. И меня архимандритом сделают». А при этом все исключительно поглядывают в тот угол, где стоят кареты дам. А дамы сидят в своих каретах, они прямо из машин слушают drive-through проповедь, и вот рукава свисают. Рукава – это важно. Кстати, пресловутые цвета цветущей глицинии, цветущей вишни и пробивающихся ростков – это не цвет, это сочетание цветов. Вот вишня. Самое популярное – это белое, а сквозь него должно быть красные.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Пурпурное, да.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, или вот такое вишневое, собственно говоря. Слоев, по-моему, до пяти, вообще, порядочному человеку полагается.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В зависимости от сезонности. Потому что у них нет концепта специфически зимней одежды, и у них зимняя одежда от летней отличается только количеством надетых на тебя слоев.
Е. ШУЛЬМАН: Это довольно рационально, потому что так все-таки можно хоть как-то согреться. Согреваются они в этих своих городушках, которые разгораживаются ширмами и вот этими sliding doors… Как сказать по-русски?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Раздвижными дверьми.
Е. ШУЛЬМАН: Ну вот такой сдвижной дверью, да, которую она там пишет, опять же, подробно, что вот хороший любовник, он тихонечко приподнимет эту и так подвинет, и выйдет тихо, а вот дурак какой-нибудь начнет ее толкать, и грохот поднимется на весь дворец.
В общем, в этих во всех городушечках они обогреваются при помощи, как мы бы сказали, маленьких мангальчиков, таких на ножках ящиков, в которых уголь. Вот это тебе заносят, вот грейся. Либо ты угоришь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И представьте себе, дом буквально из бумаги и дерева. Снаружи, допустим, минус 15, потому что это Япония.
Е. ШУЛЬМАН: Прям 15?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Снег, который не тает.
Е. ШУЛЬМАН: Снег есть, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Помните, там есть прекрасная история, когда…
Е. ШУЛЬМАН: Про снеговика?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Про снежную гору.
Е. ШУЛЬМАН: Про снежную кучу, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, когда фрейлины собирают огромную снежную кучу во дворе у императрицы и спорят, сколько она пролежит. И Сэй-Сёнагон делает самую смелую ставку, утверждая, что она пролежит там до какого-то 15 января, предположим, 15-го дня нового года, а все остальные говорят, да нет, до Казани не доедет.
Е. ШУЛЬМАН: Не долежит.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не долежит. А дальше Сэй-Сёнагон блюдет эту гору и смотрит, чтобы, не дай бог, ее дети не растоптали. А ночью накануне 15-го числа сама императрица, которая решила немножко напакостничать своей фрейлине, распоряжается, чтобы гору раскидали. Вернемся же к теме жаровен.
Е. ШУЛЬМАН: Да, действительно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Снаружи, окей, минус 5.
Е. ШУЛЬМАН: Тоже нормально.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На тебе пять кимоно очень изысканных цветов.
Е. ШУЛЬМАН: Штаны тоже можно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Особенно, если ты мальчик.
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, по-моему, эти хакамы, эти нижние штаны, у девочек тоже имеются.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это большой гуманизм. Потому что, как мы знаем, до Европы тема штанов дошла существенно позже. И единственное, чем ты можешь согреться, это вот эта жаровня хибачи, которая стоит посреди комнаты, и она где-то примерно полметра в ширину. То есть бывает побольше, но в среднем это полметра.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, камин в небогатом викторианском доме тоже не то что вот прям такой камин, в котором быка можно зажарить. Это небольшое углубление в стене, где ты там аккуратно жжешь уголечек, потому что у тебя денег нет. Опять же, диккенсовский герой, как мы помним, пытался согреться на свечке, но, не будучи человеком с сильным воображением, не преуспел. Это из «Рождественской песни».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Поскольку эти являются людьми, безусловно, очень сильного воображения, они считают, что им норм. А вообще, если читать книгу Сэй-Сёнагон, про которую мы так и не рассказали ничего, о ее биографии…
Е. ШУЛЬМАН: Я обещала рассказать о биографии. Я расскажу.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так вот, если читать книгу этой достойнейшей женщины, о которой мы вам сейчас тоже непременно расскажем, с точки зрения бытового комфорта, вот так вот выбрать такой специфический ракурс и посмотреть на эту книгу таким образом, то это какой-то ужас. Во-первых, они все время сидят в потемках, потому что окон в нашем понимании этого слова нет. Если, например, у тебя зима, то идея объединиться с садом, как они это делают летом, она тебе в голову не придет. Поэтому деревянные стены задвинуты, на окнах довольно плотные решетки, которые не очень хорошо держат тепло, но все-таки лучше, чем совсем ничего. Освещения практически нету. Свечек нету. Есть масляные лампы, которые дают не очень много света.
Е. ШУЛЬМАН: Это считается изящным.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И все время они сидят в потемках. Холодно, темно.
Е. ШУЛЬМАН: Дует.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Дует. Женщину никто не должен видеть. Это тоже парадоксальная совершенно черта этого общества, потому что герои безостановочно предаются промискуитету, но при этом они не должны друг друга видеть. То есть приличная женщина сидит за специальным церемониальным занавесом.
Е. ШУЛЬМАН: Это ширмочка такая, передвижная ширмочка. То есть она за ней сидит, представьте, на некотором расстоянии. На таком же расстоянии с другой стороны сидит кавалер. Если совсем они в начале знакомства и она достаточно аристократична, то вопросы-ответы передаются через служанку. То есть он ее и голоса не слышит. Когда он, наконец, начинает слышать ее голос, она должна говорить тихо и несколько невнятно, чтобы не показаться слишком прямолинейной, громкой и прочее. Это неправильно. По-моему, в «Повести о Гэндзи» этот самый герой подглядывает за двумя девушками, которые играют в какую-то игру…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Сугороку она называется.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно, да. В какую-то игру. И вот ему нравится та из них, которая даже при том, что она сидит со своей подругой, как-то уклоняется от светильника, загораживается волосами. В общем, не очень хочет, чтобы даже ее особенно видел. При этом, опять же, мотив подглядывания, естественно, во всей этой эротике является основным.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И Сэй-Сёнагон, в какой-то момент в гости к императрице приезжают ее отец и сестра. Отец тоже, кстати, довольно важная фигура, смерть которого сыграла трагическую роль в судьбе императрицы Садако, которой служит Сэй-Сёнагон, и самой Сэй-Сёнагон, потому что он помер, а к власти пришел его брат, который был представителем другой веточки в клане Фудзивара. И пришедший к власти брат, естественно, хочет, чтобы император был женат на его дочери.
Е. ШУЛЬМАН: Вообще говоря, если вам показалось, что эта жизнь вся слишком идиллична, эти Фудзивары убивали друг друга вполне…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, слушайте, время от времени это происходило. Типа был отправлен в отставку, через месяц помер при малопонятных обстоятельствах, а двоюродный брат занял его должность. Ну, извините. У меня есть свои
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Если они друг друга убивали, то крайне недемонстративно.
Е. ШУЛЬМАН: Да, это все за сценой происходит. То есть никакое там «обнажил меч в пиршественном холле, отрубил голову».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, отрубил голову, голову выставил у ворот. Нет, нет, нет. Ничего подобного не случается никогда. Более того, если, например, какой-либо из умерших высокопоставленных чиновников после смерти обращался в злокозненного духа…
Е. ШУЛЬМАН: А такое бывало.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А такое бывало сплошь и рядом. То его могли повысить посмертно в звании. Ему могли присвоить следующий чиновный титул. А однажды они даже таким образом одного принца возвели на престол, которого сами голодом уморили. А он после смерти совсем распоясался. И он стал единственным в истории посмертно возведенным на престол японским императором.
Е. ШУЛЬМАН: Кстати, не такая плохая идея. По крайней мере, дурного не наделает уже больше. Про японо-китайское соотношение в литературе того времени и про женскость этой литературы мы обязаны рассказать и, наконец, все-таки сказать про Сэй-Сёнагон.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ближе к финалу нашей беседы.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Мы уже много про нее рассказали. Вы знаете, вот такой прямой способ рассказывать – это провинциально и вульгарно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно. Только жалкие дочери губернских чиновников способны на такую простоту.
Е. ШУЛЬМАН: Вот именно, вот так по пунктам излагают. Это и всякий, опять же, деревенский искусственный интеллект может. А вот так со стороны как бы, как бы намеками, так, чтобы у читателя из самих наших умолчаний создалось представление о предмете нашего разговора, вот это да, это мастерство.
Так вот. Я сказала про некритичное заимствование китайской как культуры, так и бюрократической структуры, что действительно довольно смешно смотрелось на этих японских невеликих масштабах.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не могу не перебить. У них не было дорог. Это особенно прекрасно.
Е. ШУЛЬМАН: Передвигались на быках.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Они передвигались на быках. То есть лошади были, на них полагалось ездить аристократу, но аристократы были такие нежные, что они не могли нормально ездить верхом, поэтому они далеко от столицы старались не отъезжать. Но главное, что вот вся вот эта великая империя с огромной бюрократией, левый министр, правый министр, левая стража, правая стража, первый начальник, второй, пятый, все это заканчивалось примерно на расстоянии трех километров от города, потому что дальше полагалось, что каждая провинция должна иметь большой тракт. Но тракт этот зарастал крапивой примерно через три километра от столицы. Поэтому никто никакую провинцию отродясь не видел. То есть это абсолютно игрушечный мир. Поэтому к вопросу о заимствовании бюрократии…
Е. ШУЛЬМАН: То есть, как вы понимаете, китайская система с ее связью, с ее налаженной инфраструктурой коммуникации, с ее могучей армией, с ее действительно вертикалью власти не имела ничего общего вот с этими вот…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Рюшами. Цветущие сливы бесконечные.
Е. ШУЛЬМАН: Абсолютно. Так вот, таким образом, китайское – это престижное, важное и мужское. Китайский язык зарезервирован за учеными мужами – тоже абсолютная пародия на китайских студентов и китайских ученых, о которых мы говорили в самом первом нашем выпуске, обсуждая Пу Сунлин.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Сколько лет прошло…
Е. ШУЛЬМАН: Много времени. Много воды утекло с тех пор в священной реке Хуанхэ и в других не менее священных. Так вот, они должны знать китайский язык. Примерно, я бы сказала, процентов 25 вот этой книги, которую мы обсуждаем, посвящены тому факту, что автор то ли знает, то ли не знает китайский язык, то ли делает вид, что знает, то ли действительно знает, но скрывает это, потому что женщине не положено, но при этом этим же и хвастается, потому что это круто. А Мурасаки имела свое мнение насчет того, знает та китайский язык или притворяется.
Японский язык как бы народный, простонародный, и женский. Соответственно, есть два способа писать по-японски: как бы в подражание китайскому иероглифами, а есть письмо кана слоговое. Вот им пишут типа женщины и дети. Вот эта вся литература великая написана на кана. Поскольку она отдана женщинам, то женщины и являются основными авторами того времени. Это вот эти две Сэй и Мурасаки, которых мы назвали сейчас. Это авторы других многочисленных достаточно дзуйхицу, то есть сохранившихся таких беллетризованных дневников, то, что вы бы, наверное, назвали автофикшн. Ну вот какая-нибудь «Повесть о мотыльковой жизни», вот то, что называется по-английски Gossamer Diary, «Дневник летучей паутинки». Это уже, кстати, достаточно поздний.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ну, или Нидзё «Непрошеная повесть» моя любимая, которая уже тоже существенно позже
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно, да. Вот Нидзё уже на грани.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она душераздирающая абсолютно. Не будем.
Е. ШУЛЬМАН: Там авторка является возлюбленной императора, но этот император уже вообще никто.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И счастья это не принесло никому.
Е. ШУЛЬМАН: Вообще. Если тут еще можно как-то под это самое… Как это? У соседа денег много, я к нему приладилась. Если приладиться к соседу с хорошей должностью, можно как-то повысить свой социальный статус. А там уже ледяные ветры сдувают это все.
В общем, таким образом, мы смотрим на ту эпоху преимущественно глазами их женщин. При этом знаем мы про них крайне мало. Мы не знаем даже их имен. Что такое Сэй-Сёнагон? Сёнагон – это должность, которая была то ли ее отца, то ли ее мужа. Есть разногласия на этот счет. Сэй – это китайский иероглиф, прочитанный по-японски, или японский иероглиф, прочитанный по-китайски, который как бы имеет к ней некоторое ассоциативное отношение.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вроде бы это первый иероглиф ее фамилии.
Е. ШУЛЬМАН: Ее фамильного имя. Ну да, фамилии.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: То есть если ее фамилию написать китайскими иероглифами, то первый иероглиф можно прочитать как Сэй.
Е. ШУЛЬМАН: Вот. Очень информативно. С Мурасаки такая же история. Мурасаки – это героиня ее же собственного романа, с которой она как-то стала ассоциироваться. Но это как если бы, не знаю, Лев Николаевич Толстой был бы у нас известен как какой-нибудь… Я даже не знаю как, с чем это сравнить.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Николенька.
Е. ШУЛЬМАН: Пьер Волконский. Волконский, потому что это фамилия его деда, а Пьер, потому что это его герой, которого все очень полюбили. Ну вот такое.
А с биографиями такая же история. Насчет печального конца. Поскольку последующие эпохи гораздо более уже мужские и гораздо менее внимательные к изящным искусствам, хотя в Японии навсегда это сохранилось, рассматривали это женское писание как нечто небезгрешное, а также содержание этих произведений как в общем не совсем пристойное, чему есть основания, то им обеим приписали горькую смерть. По легенде Сэй умерла глубокой старухой в нищете.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Буддийской монахиней в уединенной хижине.
Е. ШУЛЬМАН: В какой-то там келье.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Где ей примерно есть было нечего.
Е. ШУЛЬМАН: Что-то такое. Вот с голоду померла, постясь. Про Мурасаки. Мурасаки умерла вроде как в достаточно молодых годах, но считается, что на том свете она там как-то непрерывно читает свой собственный роман, который довольно длинный объемом, он приблизительно с «Поиски утраченного времени». «В поисках утраченного времени» – это мог быть подзаголовок к «Гэндзи-моногатaри». Это просто вот об этом. Ладно, опять же, это не тема нашего разговора.
Но что мы о ней знаем? Мы знаем, что она приехала из провинции, что ее папа был каким-то смутным провинциальным же начальником. Она принадлежит к этому обществу, но она как бы держится за его подол. Давайте объясняться теми метафорами, которые были бы им понятны. «Они хочут свою образованность показать и все время говорят о непонятном». Это про нее. Она должна показать, какая она скромная, какая она образованная, сколько она помнит наизусть, какая у нее вообще замечательная способность бойко и остроумно отвечать на любую…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И как ее все всё время хвалят. Она всё время заканчивает: «Негоже хвастаться, но мои стихи имели большой успех».
Е. ШУЛЬМАН: Да, не мне говорить. Но тем не менее. Мурасаки, которая, опять же, была похожа на Марселя Пруста еще и в этом сочетании какой-то невротичности и при этом ужасной… То, что называется judgmental. Она все время судит окружающих.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Не осудим, но обсудим.
Е. ШУЛЬМАН: Да-да-да. Она про нее пишет, что она, типа, слишком старается. Сэй действительно слишком старается. Это видно в ее собственном произведении. В этом есть нечто душераздирающее. Она хочет понравиться, она хочет соответствовать, она хочет обратить на себя внимание. При этом как-то вот, когда это внимание на нее обращается, нервы ее часто не выдерживают, потому что она уже не знает, что с этим делать. Ну, слушайте, она добилась славы и бессмертия. В общем, если бы она посмотрела на свою судьбу в веках, я думаю, что вот она бы была рада. Она хотела этого всего.
Ну, наверное, люди, которые чувствуют в себе выдающиеся способности, не могут не осознавать, кто они такие, не могут не осознавать, что у них есть, что сказать миру. Там есть история, как, собственно, родилась эта книга из-под подушки. Опять же, вот к вопросу о том, в какой нищете все это происходило. У императора оказалась пачка хорошей бумаги. Вау. По его приказу, на ней переписывали какую-то хронику, а осталось сколько-то листов. И императрица подарила их вот этой самой Сэй. И дальше она их хранила.
Вообще, хэйанская кровать – это место, в котором они проводят очень много времени, но это совершенно не такая кровать, как мы себе представляем. Во-первых, она стоит посреди комнаты. Она твердая. Подушек никаких нету, но в изголовье лежит что-то типа бревна, в котором выдалбливаются эти ящички. Там можно хранить свои всякие особо интимные вещи. Вот она там хранит эту самую свою пачку бумаги и вот записывает что-то. Я сказала, что это не совсем дзуйхицу, потому что это не ее дневник. Есть издание или, точнее говоря, есть расположение этих фрагментов, из которых состоит эта книга, хронологически.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мы как-то не сообщили, что книга состоит из мелких кусочков. Некоторые кусочки условно сюжетные, некоторые вообще такие странные перечисления.
Е. ШУЛЬМАН: Списки. Очень значимая часть «Записок у изголовья» – это перечни.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Содранные как раз с китайской модели «Цзацзуань», которую она адаптировала к японским реалиям.
Е. ШУЛЬМАН: Довела до некоторого борхесианского абсурда. Вот эти вот все животные делятся на нарисованных кистью, только что разбивших вазу и принадлежащих императору. Это вот оно. Вещи, вызывающие печаль.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Печаль, кстати, вызывает необходимость путешествия по морю. Мы еще не сказали, что хэйанцы никогда никуда не путешествовали вообще. То есть они были такие китаефилы, но при этом идея о том, чтобы поехать в Китай, не могла им даже прийти в голову. То есть мысль о путешествии вызывает у Сэй-Сёнагон спасибо, что не тошноту.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда. И опять же, в «Гэндзи», где вроде как действуют высокопоставленные мужчины, там тоже все эти передвижения рассматриваются как нечто крайне болезненное. В общем, они жуткие были все домоседы.
Так вот, книга состоит из фрагментов. Некоторые из этих фрагментов описывают какие-то происшествия ее придворной жизни, в основном клонящиеся к тому, как она ловко кому-то что-то ответила.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Отбрил.
Е. ШУЛЬМАН: Срезал.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Срезал, да.
Е. ШУЛЬМАН: Подзаголовок этой книги – «Срезал». И все прям вообще восхитились, и императрица сказала: «Ну, ты вообще даешь». Вот это счастье.
Другие фрагменты – это вот эти перечисления вещей, которые заставляют сердце биться чаще, вещей, которые наводят печаль, которые наводят радость.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Также, например, реки.
Е. ШУЛЬМАН: Реки, да. Деревья, растения. Вот растения. И дальше какие-то списки растений, какие-то замечания по их поводу, что этот красивый, но пахнет плохо, а у этого цветочки маленькие, но зато листья вечнозеленые.
Ну, вот какие-то такие мысли, рассуждения моралистического характера. Вот некоторые люди осуждают женщин, которые работали при дворе, потому что все видели их лицо. Но зато они умеют себя вести, знают, куда ступить, куда посмотреть. И если она станет женой какого-нибудь, опять же, провинциального губернатора, то сколько чести ей окажут в той семье. И когда потом ее дочку выберут для того, чтобы танцевать праздничные танцы (там в определенный праздник танцы танцуют), то мама с ней приедет и покажет ей, как надо правильно во дворце себя вести, никто не будет над ней смеяться. Вот такие мысли.
Галина Леонидовна сказала, что авторка наш – неприятный человек.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: О, да.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, как вам сказать? Она трогательное существо. Вот в этом своем стремлении и быть незаметной, и выдвинуться, и stand out, и blend in одновременно, это можно пожалеть.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это правда. Главное, что в ней есть – она невероятно живая. Вот, скажем, мне она удивительным образом напомнила Цицерона из переписки Цицерона. У нас же остались письма от Цицерона. И когда их нашел Петрарка, он был в совершеннейшем ужасе. Потому что Петрарка очень любил Цицерона.
Е. ШУЛЬМАН: Он что-то как-то был влюблен в него. А почему он решил себе сделать из него такую идола? Почему не Вергилий, не Овидий?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Потому что для Петрарки он был мудрец и учитель жизни. А тут он прочитал про то, что у него там ванна сломалась и жена, блин, не может с этой ванной на тускуланской вилле, наконец, разобраться; и мыши библиотеку поели; а вот, кстати, такой-то тут заезжал, а он нам рассказал, что такая-то… И все это рисует портрет не столько симпатичный, сколько удивительно живой. И вот эта невероятная живость сквозь огромную временную дистанцию, она в Сэй-Сёнагон тоже, безусловно, присутствует. Она удивительно живой человек.
Е. ШУЛЬМАН: О, да. Поэтому это так читается прекрасно. Поэтому даже если вы не изучили особенности хэйанского календаря, который строится на очень сложных взаимонакладывающихся, как эти рукава, системах китайского календаря, лунного календаря и каких-то местных языческих совершенно синтоистских поверий, даже если вы не отличаете левого министра от правого министра, хотя можно почитать об этом, и к этому мы перейдем, и погрузиться, вы все равно, читая про то, что среди противных вещей – муха летом, которая даже маленькая, но все равно ее слышишь, и она как-то ходит по тебе мокрыми лапками, это вот relatable, нельзя не посочувствовать. При этом, говоря о неприятных людях, она, конечно, не просто сноб, она бравирует своим снобизмом.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ее снобизм – это ее защитная реакция, я могу сказать в ее оправдание.
Е. ШУЛЬМАН: Конечно. Она так энергично презирает всех других людей, которые, как ей кажется, хуже нее, чтобы быть лучше хоть кого-то.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И риса-то она не видела, притом что сама она из провинции приехала. Понятно.
Е. ШУЛЬМАН: Да. Это все, конечно, достойные Чехова выверты, вот насчет того, что «Ах, что это у вас такое? Вот никогда такого не видала». Это, опять же, не вызывает какого-то тяжелого отвращения у читателя, потому что видно, какая неуверенность, какая нервозность за этим стоит. Мурасаки другая. Мурасаки неприятная на свой иной манер.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она же то ли сделала неверную ставку, то ли ее заподозрили в том, что она сделала неверную ставку.
Е. ШУЛЬМАН: Там есть период охлаждения между ней и ее обожаемой императрицей, и это душераздирающее.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. И, кажется, он не на ровном месте возник. Я уже упомянула, что внутри разных ветвей дома Фудзивара тоже все было неблагополучно. Императрица Садако была дочерью канцлера, реального правителя.
Е. ШУЛЬМАН: Главный человек там – это не вот эти все министры, хотя левый и правый министры довольно важные люди. Правый важнее левого.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Левый важнее правого. Левый – первый.
Е. ШУЛЬМАН: Левое направление благополучно все. Прошу прощения, это мои европейские предрассудки.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, да, да. Это не просто запомнить. Мне даже потребовалось долгое время.
Е. ШУЛЬМАН: Но главный человек – это канцлер. Канцлер – это Фудзивара. Это дедушка будущего императора, соответственно, императорский тесть.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А также чаще всего двоюродный дядюшка. В общем, короче, состоит по многим линиям в родстве с императором. И она была дочкой одного из этих канцлеров, которого звали Митинага-но Фудзивара. И ее отец умирает. И канцлерство захватывает младший брат ее отца, который начинает императрицу Садако интенсивно оттирать, потому что он хочет, чтобы его дочь была, соответственно, наследницей всего этого богатства и славы и источником влияния на императора. И, соответственно, обожаемую императрицу начинают оттирать.
У императрицы есть брат, который, кстати, тоже появляется в этой книжке, он важный исторический персонаж, принц Корэтика он называется, который главный красавец и невероятный краш всех придворных девушек.
Е. ШУЛЬМАН: Считается, что это, возможно, один из прототипов вот этого блистающего принца, сияющего принца, собственно, Гэндзи.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Который пытается защитить сестру, но не из любви к сестре, естественно, а из желания сохранить положение при дворе.
Е. ШУЛЬМАН: Гэндзи тоже. В финале его карьеры его дочь становится императрицей. То есть он не может сам быть императором, потому что он незаконный сын. Не то что незаконный. Там нет понятия законности. Последнее, что мы скажем – мы скажем, на чем строился весь тамошний великий промискуитет. Но он становится отцом императоров, как Банко – сам не король, но отец королей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Соответственно, возникает вот эта сложная ситуация, в которой Сэй-Сёнагон, кажется, принимает сторону нового канцлера.
Е. ШУЛЬМАН: Вы думаете, что она все-таки как-то смотрела налево?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она несколько раз его упоминает с явным восхищением, потому что новый вот этот канцлер Митинага-но Фудзивара – это такая вершина.
Е. ШУЛЬМАН: Он долго проживет, и он долго будет править. Он упоминается в дневнике Мурасаки. Он, кстати, по-моему, вломился к ней за ширму.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, он к Мурасаки приставал. Сэй-Сёнагон оказывается вот в этом двойственном положении. С одной стороны, она фрейлина императрицы (императрица в опале), а с другой стороны, она вроде бы как примкнула к этому новому клану, и она подвергается абстракции.
Е. ШУЛЬМАН: Остракизму.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Остракизму со стороны императрицы и ее вот этого опального печального двора. Но печальный – это в японской традиции эпохи Хэйан вообще неплохо. Двор императрицы Садако, вот этот отлученный от императора двор, где все эти тетки сидят в своих потемках…
Е. ШУЛЬМАН: И вообще ничего не делают. Они и так ничего не делают, извините, пожалуйста. А вот тут они вообще ничего не делают. Но это придает им еще больше изящества.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как Вольтер говорил, что есть разные статусы несуществования. Вот это, очевидно, разные статусы ничегонеделания. Вот они падают на полное днище в этом смысле. Но в этом есть невероятное очарование. И Сэй-Сёнагон это очарование явно влечет.
Е. ШУЛЬМАН: Она, может быть, правда любила эту маленькую императрицу. Та была моложе ее.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На 10 лет.
Е. ШУЛЬМАН: Да, довольно здорово. Конечно, это ритуальные формулировки, когда там типа «я смотрела на августейшую чету и думала, как это вообще такие существа могут существовать в нашем грешном мире». Понятно, что это все придворный этикет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Даже в такой момент она была прелестна. Когда там императрица ее распекает за что-нибудь, потому что стишок про кукушку плохо сочинила или не сочинила вовсе…
Е. ШУЛЬМАН: Поехали на экскурсию специальную слушать кукушку. Японская кукушка – это отдельная тема для комментариев, потому что ее чаще переводят как соловья в европейской литературе. Но это не соловей. Но это и не наша кукушка, которая говорит «ку-ку». Это какая-то тамошняя птичка, чье пение считается очень поэтичным. И они всем этим отрядом своим октябрятским едут кукушку слушать. Эта экскурсия должна, естественно, принести поэтические плоды.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Массовое написание стихов.
Е. ШУЛЬМАН: Они возвращаются к императрице, и она говорит: «Ну!» А те говорят… В общем, у них writer’s block наступил.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Они на обратном пути под дождь попали, они там еще с каким-то чуваком пококетничали по дороге. Короче, отвлеклись.
Е. ШУЛЬМАН: Сбилось поэтическое настроение. Говорит: «Ну что, вообще ни строчечки, вообще ничего?» Вот вообще ничего.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Чё ездили?» – говорит императрица. «Но даже в этот момент она была прелестна», – как говорит нам Сэй-Сёнагон.
Е. ШУЛЬМАН: Да, совершенно верно. По поводу строчечек еще важный момент. Хокку еще нет. Такая поэтическая форма, как хокку, еще не родилась. Есть танка, пятистрочное стихотворение. Хокку зародилось как… Вот тоже что характерно для Японии, даже чуть более поздней Японии. Играли в буриме: ты пишешь три строчки, я пишу две, ты – две, я – три. В общем, так вот по кругу. Постепенно вот эти три последние строчки отвалились и стали самостоятельной поэтической формой. Первоначально хокку должны быть шутливые либо непристойные, как частушечки. Потом уже это становится высокой поэзией. Но это потом.
Пока у нас есть танка, вот эти вот пять строк определенного ритмического рисунка с определенным количеством слогов, и есть два великих поэтических сборника, которые надо выучить наизусть, для того чтобы быть образованным человеком. Один называется «Кокинсю», другой называется «Кокинвакасю», что значит пять тысяч строк и новые пять тысяч строк. Вака – это весна, а также что-то новое. Это я даже запомнила из тогдашнего японского языка. Вот это надо помнить.
Это как у нас понятно что. На цитаты надо отзываться. Если ты опознаешь, что есть что-нибудь… Там, не знаю, опять же, Зима. Что делать нам в деревне? Понятно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Крестьянин торжествуя.
Е. ШУЛЬМАН: Другой вариант. Крестьянин торжествуя. А если ты говоришь человеку: «Зима!», а он смотрит на тебя, как баран на новые ворота, понятно, что из провинции приехал.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот Сэй-Сёнагон на этой почве с одним из своих мужей развелась, потому что он был абсолютно глух к поэзии и не мог подхватить строчку.
Е. ШУЛЬМАН: И таким образом компрометировал ее в обществе, а также перед ее собственным чувством вкуса. Раз уж вы упомянули о муже, и раз уж мы обещали завершить рассказом о японском промискуитете, расскажем о тамошних брачных нравах и обычаях. Брачные нравы и обычаи состоят в следующем.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Начнем с потемок.
Е. ШУЛЬМАН: Давайте начнем с брака, начнем с приличного, а потом перейдем к неприличному. Брак гостевой, и состоит он в том, что муж ездит к жене в гости. Понятно, что знакомят там их родители, для того чтобы выдать замуж приличную девушку. Он приезжает, сначала разговаривает через ширмочку, потом уже заходит за ширмочку. Он должен переночевать три ночи подряд, и дальше их кормят ритуальными какими-то пирожками, которые имеют определенное название. После этого они считаются женатыми. И он должен продолжать к ней ездить. Он может взять, да и перестать ездить. Большой мотив хэйанской любовной тоски состоит в том, что поездил и перестал. Ну, тоже, в общем, вопль женщин всех времен. Это тоже можно вполне себе представить.
Многоженство существует, но основная жена – это основная жена, за которой стоит ее клан. Поэтому ты ее не обижаешь. И ваши дети – это дети первой череды. Хотя все остальные дети тоже имеют право на твою любовь и заботу.
Понятно, что когда человек уже сам взрослеет, то он живет в своем доме и может, как Гэндзи, который на вершине своей карьеры строит себе дворец с павильонами для каждой из своих баб. Их, по-моему, не то пять, не то шесть. И это выражает не его развратность выдающуюся, а то, какой он заботливый, понимаете, что вот он настоящий правильный человек, он никого не бросает, в том числе каких-то довольно случайных своих подружек. Там есть одна красноносая принцесса, к которой он по ошибке, тоже темно было, сунулся, но потом, вместо того чтобы раствориться в предутреннем тумане, омочая полы своей охотничьей одежды росой, как полагается…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Там совершенно потрясающий момент, описывающий, как возлюбленному надлежит покидать ложе любимой. Это описано в мельчайших подробностях. Причем есть положительный пример, как незаметно завязывать шаровары, в то же время произнося, нашептывая…
Е. ШУЛЬМАН: Нашептывая ей на ушко что-то. Глядишь, а он уже оделся.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А есть еще и такие, которые прям вот шаровары-то напялили, ширмой стукнули…
Е. ШУЛЬМАН: Ищут свои, бормоча: «А где тут мой галстук?» И не умеют тихонечко отодвинуть нормальным образом дверь эту ползучую, а грохочут ею. И вообще торопятся. А она должна его торопить и говорить: «Дорогой, уже вот там то не кукушка, а соловей», как там в «Ромео и Джульетте». Кстати, вот эта сцена, между прочим, в «Ромео и Джульетте», вот она понравилась бы Сэй. Вот тут правильно любовники себя ведут. А он как бы нехотя уходит, но при этом все равно уходит.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И тут же, добежав до дома, первое, что он делает, он пишет стихи.
Е. ШУЛЬМАН: Он должен послать ей СМС-ку. Если он этого не сделал, то он сволочь последняя.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И СМС-ка должна быть украшена цветущей ветвью. И цветущая ветвь должна быть подобрана под его, ее и их общее настроение.
Е. ШУЛЬМАН: Она должна соответствовать сезону, и она должна, может быть, рифмоваться со стихом, который он ей напишет. Не обязательно свой прямо сочинять, можно что-нибудь процитировать, это тоже мило, но все это должно быть гармонично. Дальше так. Его СМС-ка приходит, она отвечает, он отвечает. Всё. Она дальше не беспокоит его своей навязчивостью, уже больше не пишет. Но вот этот exchange должен обязательно произойти. Так правильно. При том, что никто никого не видит, и вроде бы между мужчинами и женщинами огромное расстояние, если ты уже заполз за эту ширму, там можно все. Там уже вообще без проблем.
«Повесть о Гэндзи» примерно вся о том, как он заходит за какие ширмы, но он спит со всеми. Потом немножко он там остепеняется, но тем не менее.
У Сэй мы видим, как это происходило в так называемой реальной жизни. Конечно, все эти многочисленные Фудзивары, настоящие большие начальники, заходя в эти покои императрицы, чувствовали себя, как Николай I в балетном училище. То есть заходи за любую эту соломенную городушку, там все твое. Ты, правда, не знаешь толком, с кем ты имеешь дело.
Эти связи не осуждались. Я не знаю, как они поступали… Там должны у всех родиться дети, но они как-то не рождались. Холодно слишком было. Не знаю почему.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, что на самом деле дети в их мире просто не важны.
Е. ШУЛЬМАН: Почему? Она довольно часто пишет об этом, что вот, мол…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Хорошенький малыш.
Е. ШУЛЬМАН: Хорошенький малыш. Что печально? Там детская комната в доме, где уже пять лет есть муж, а там по-прежнему тихо. То есть нет, она все это понимает.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я думаю, что это ее беспокоит с точки зрения социальной. То есть женщина, которая не рожает своему мужу сына, это очень несчастная женщина.
Е. ШУЛЬМАН: Там дочки тоже ценились.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Если особенно Фудзивары.
Е. ШУЛЬМАН: Вот именно. Потому что твой сын не станет императором – твоя дочь станет императрицей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: У них же там какой-то специальный праздник, когда надо бить всех женщин по попе мешалкой, для того чтобы они родили сына. Так что есть у них вот это. Но в целом у них абсолютно отсутствует идея семьи в нашем понимании этого слова. То есть идея, что мама, папа, бабушка, дедушка и малыши сидят за столом…
Е. ШУЛЬМАН: Семья – это женщины (кстати, как-то очень по-русски) и ее дети, и ее родственники. Нет, слушайте, это клановое общество. Кланы важны.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но никто с детьми не возится, и они не вызывают вот этого нежного, умиленного чувства.
Е. ШУЛЬМАН: Это Сэй такая.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А мне кажется, что это у них в целом так. То есть ребенок – это то, что мешает тебе служить при дворе. То есть ты его родил, и дальше ты его отправляешь куда-нибудь.
Е. ШУЛЬМАН: У Сэй вроде бы был.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, у нее, кажется, даже двое детей было от разных мужей.
Е. ШУЛЬМАН: У Мурасаки была дочь, которая тоже, кстати, стала поэтессой.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Видимо, семейное. Но, кстати, и Сэй происходила из очень литературной семьи. Ее отец и дед были, несмотря на то что какие-то довольно жалкие и провинциальные, что уж особенно неловко и вымолвить, чиновники, но они оба…
Е. ШУЛЬМАН: За пределами Бульварного кольца.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, далеко за пределами. Километров восемь, я думаю. Короче, дорога туда уже давно заросла крапивой, проехать абсолютно невозможно. Но они при этом славились как стихотворцы. И Сэй все время этим тоже, как обычно, и кокетничает, и стесняется, что вот она не такой большой поэт, как вот папа-то с дедушкой. Но и она при случае может, конечно. Но не так, конечно
Е. ШУЛЬМАН: Сказануть, да. Уже четыре года мы с «Эхом» проводим традиционный первомайский стрим первого мая, в День международной солидарности трудящихся. В этом году он также состоится того же числа в 16:00 по московскому времени. Таинственный голос за кадром, голос, чье материальное воплощение никто никогда не видел, будет озвучивать вопросы дорогих слушателей в течение двух академических часов. Я, соответственно, буду на эти вопросы отвечать.
По ссылкам в описании вы можете свой вопрос тоже туда отправить, а также смотреть это душераздирающее зрелище как в прямом эфире, так и потом в записи.
Как вы, наверное, могли понять, развивать эту тему можно практически бесконечно. И мы надеемся, что наше несколько бессвязное…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Щебетание.
Е. ШУЛЬМАН: Повествование зародило в вас желание больше узнать об этом самостоятельно. И вот именно этой цели служит книга, которая является героем нашей рубрики «Колофон».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Напомню вам, что колофоном называлась специальная приписка, которую писец делал на последней странице своей рукописи. Это буквально было «я не договорила». То есть это была добавляющая какую-то мысль, образ или цитату запись, которая как бы не относилась напрямую к книге, но писалась на ее последней странице.
И наша рубрика «Колофон» для тех, кто впервые смотрит нашу передачу, это рубрика, в которой мы советуем некоторые книги, которые иногда по довольно сложному ассоциативному способу связаны с основной темой беседы, а иногда, как в данном случае, совершенно напрямую.
Е. ШУЛЬМАН: Да, тут у нас простой совершенно выбор. Мы рекомендуем вам книгу, я бы сказала, классического американского япониста Айвана Морриса «Мир сияющего принца». Вот эта книжечка, которая у меня тут лежит, это английский перевод Сэй-Сёнагон того же Айвана Морриса с его же комментариями. Это очень большой был специалист по Японии вообще и по вот этой классической Японии эпохи Хэйан в частности. Его книга «Мир сияющего принца» – это некий развернутый комментарий к…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я прошу прощения, в русском замечательном переводе она называется «Мир блистательного принца».
Е. ШУЛЬМАН: Прошу прощения.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Потому что если вы будете искать русский перевод, то ищите по такому названию.
Е. ШУЛЬМАН: По-английски называется The World of the Shining Prince. Это можно прочесть как развернутый комментарий к «Гэндзи-моногатaри», о котором мы много тут упоминали, но можно прочесть как совершенно самостоятельное произведение, потому что он последовательно рассказывает о разных сферах жизни эпохи Хэйан. То, что мы тут вам нащебетали, это в некотором роде пересказ Айвана Морриса своими словами.
Про русский перевод этой книги, хоть я и перепутала его название, я имею историю. История следующая. Когда-то в давние времена, в день ясной луны, пришла я на ярмарку…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Седьмой.
Е. ШУЛЬМАН: Седьмой. Вот сейчас, опять же, сейчас у нас третья луна. Как пишет Сэй-Сёнагон, первый день нового года и первый день третьей луны особенно приятен при ясной погоде.
Так вот, в какой-то ясный день пришла я на ярмарку Non/fiction в далеком городе Москва, путь к которой зарос крапивой. И там народ толпился возле разных прилавков. Я тоже толпилась у прилавков. Это давно было, сразу хочу сказать, много лет тому назад. И там я разговаривалась с неким молодым человеком, который тоже, наверное, какую-то книжку выбирал. И, между прочим, среди прочего всего молодой человек говорит: «Я думал перевести, даже вот почти уже перевел, Айвана Морриса Shining Prince, но вот думаю, это же, наверное, не нужно никому. Кому это нужно? Наверное, никому не нужно».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Юношу этого достойнейшего, благородного, явно не из провинции, звали и продолжают звать Дмитрий Харитонов. Спасибо ему большое за это.
Е. ШУЛЬМАН: Я тогда совершенно не знала, как его зовут. Но вы можете себе представить мою реакцию. Я вцепилась в него и сказала: «Это вообще всем нужно. Это больше всех всем нужно. Вот всем этим людям нужно только это. У них жизнь складывается неправильно, потому что нет русского перевода нормального Айвана Морриса». Он как-то отцепился от меня и торопливо ушел. Но книга вышла.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да. И я думаю, что примерно двумя годами позже я была встречена на той же самой ярмарке Non/fiction тем же самым Дмитрием Харитоновым, который уже сам вцепился в меня и сказал, что совершенно необходимо, чтобы я прочла эту книгу. Я, в отличие от Екатерины Михайловны, не являюсь таким специфическим фанатом этой литературы. Моя любимая книга из этой серии – это уже упомянутая Нидзё «Непрошеная повесть», которая мне кажется абсолютно невероятно душераздирающей и драматичной.
Е. ШУЛЬМАН: Вам надо погрустнее, да?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Поэтому я хмыкнула, но книжечку-то взяла, поскольку красивая книжечка в целлофане, что тогда еще не означало ничего дурного, скорее напротив, и унесла ее в логово. И там прочитала за два дня, осветила в ныне запрещенном медиа «Медузе», а также одарила ею некоторое количество своих друзей и родственников.
Е. ШУЛЬМАН: У меня так и нет русского перевода. У меня есть английский оригинал. Но тем не менее. Главное, что книга есть и доступна тем, кто ее хочет прочесть. А как вы вообще первоначально узнали про это все? Потому что я сейчас стала вспоминать, откуда я вот это взяла. А вы откуда это взяли? Кто вам первый рассказал о том, что вообще эта эпоха Хэйан существует?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: У меня в доме была книга Сэй-Сёнагон «Записки у изголовья». И она была в одном томе с Кэнко-хоси «Записки от скуки». Это более поздняя, XVII века, книга, уже написанная писателем-мужчиной, но написанная как бы по модели Сэй-Сёнагон. И я, будучи читателем крайне некритичным в свои, допустим, 11 лет, это просто все прочитала. Я тогда могла читать подряд «Пармскую обитель» и упаковку от манки, не чувствуя…
Е. ШУЛЬМАН: И пармскую ветчину.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Пармскую ветчину… Ну кто же ее видел-то в нашем детстве, Екатерина Михайловна? У вас какие-то хэйанские представления о роскоши. Тогда, собственно говоря, я и узнала о существовании Сэй-Сёнагон и такой манеры письма, которая мне как читателю некритичному не показалась сколько-нибудь удивительно экзотичной, как мне ничто не казалось тогда удивительно экзотичным.
Е. ШУЛЬМАН: Потому что мы в этом возрасте не знали, как надо, поэтому ничто не казалось нам исключением.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Абсолютно, да. И после этого как-то оно среди меня проросло. А потом, уже лет в 14, уже зрелым читателем, я прочитала фрагменты «Непрошеной повести» Нидзё, которые тоже выходили в каком-то сборнике «Японская классическая литература». И после этого я обратилась назад. Но вот до вашего любимого «Гэндзи» руки у меня не дошли, видимо, в силу его выдающегося размера.
Е. ШУЛЬМАН: Размер у него дай бог каждому.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я до сих пор смотрю и волнуюсь.
Е. ШУЛЬМАН: Я, будучи юным, но уже самостоятельным читателем, в годы моей московской самостоятельной же юности прочитала в «Русском журнале», одном из первых русских онлайн-изданий, в рубрике «Чтение без разбора», может быть, помните, была такая, очерк одного из авторов как раз про «Повесть о Гэндзи». Это меня заинтересовало. Я пошла такое искать и обрела двухтомник в переводе Соколовой-Делюсиной, тоже с прекрасными совершенно комментариями и рисуночками. А теперь у меня есть трехтомник, это новое издание, и даже с дарственной надписью от Соколовой-Делюсиной, которая мне это передала, чем я особенно горжусь. Я это все прочитала. Ну и дальше…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И вот мы здесь.
Е. ШУЛЬМАН: И вот я здесь.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И вот до чего нас это довело.
Е. ШУЛЬМАН: Да, вот до чего мы докатились. Теперь почему-то снимаюсь в совершенно лохматом виде в качестве некоторого смутного оммажа Сэй-Сёнагон, а также Мурасаки Сикибу одновременно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Все наши выпуски доступны раньше других для спонсоров «Эха» в Ютубе и Патреоне. Присоединяйтесь к сообществу и смотрите «Закладку» раньше всех. Всю необходимую информацию вы найдете в описании к этому видео.
Ну что ж, на этом мы, пожалуй, закончим дозволенные речи, как сказала героиня совершенно другого произведения в другой исторической эпохе. И опять же, мы по сложившейся традиции должны рассказать вам о том, о чем мы будем разговаривать в следующий раз. Сердцу девы нет закона, как известно.
Е. ШУЛЬМАН: Никакого.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Поэтому от давно умершей японской женщины мы перемещаемся к умершему не так давно русскому, русскоязычному мужчине. И в следующий раз мы поговорим о всенародно любимом писателе Сергее Донатовиче Довлатове, конкретно о его сборнике «Чемодан». Сразу скажу, что выбрать этого автора предложила Екатерина Михайловна.
Е. ШУЛЬМАН: Как ни странно, да.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А мне за это была дарована честь выбрать его произведение. Я выбрала произведение «Чемодан», поскольку мне оно кажется исключительно созвучным нашему горестному времени и в то же время несущему в себе некоторый заряд оптимизма. На этом мы прощаемся с вами. Всего доброго.
Е. ШУЛЬМАН: До новых встреч.