«Закладка»: Самый непопулярный роман Остин?
Я должна сказать, что вообще ведь Джейн Остин, вопреки распространенному мнению, она не певец романтической любви. Они всегда считают, у кого сколько денег. Они женятся друг на друге не только потому, что они друг друга любят, а потому, что они считают, что они друг другу подходят…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо Подкасты»
Е. ШУЛЬМАН: Здравствуйте, уважаемые слушатели, на этот раз не зрители, литературно-просветительской и душеполезной передачи «Закладка», известной также как «Клуб знаменитых радионянь». Традиционно, уже третий раз, в разгар летнего сезона наша передача «Закладка» выходит в аудиоверсии. Этот обычай возник из милосердия к соведущим, для того чтобы они не были вынуждены демонстрировать широкой публике свои обгоревшие носы и развившиеся кудри, и иные приметы активного и приятного отдыха. Поэтому вы только будете слышать наши полюбившиеся вам голоса. А как мы выглядим, вы узнаете в следующем месяце, когда мы приведем себя в божеский вид и сможем показаться в студии.
Также по сложившейся традиции третье лето подряд мы будем обсуждать роман Джейн Остин. Нельзя просто так взять и перестать обсуждать Джейн Остин. Но этот разговор будет, боюсь, отличаться от предыдущих. Это будет, не забегая вперед, скажу, непростой разговор.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нам нужно будет принять целый ряд непростых решений. Здравствуйте, дорогие радиослушатели. И сегодня мы будем говорить о, наверное, самом непопулярном романе Джейн Остин, который не любит почти никто, кроме Владимира Набокова, который называется «Мэнсфилд-парк». Мы давно с Екатериной Михайловной подступались к этому тексту, буквально наматывая друг вокруг друга круги, закладывая такие изящные дуги, как фехтовальщики, потому что это тот редкий случай, когда мнения наши о романе и главной его героине полностью несходны. Редко такое бывает, но вот этот день настал.
Е. ШУЛЬМАН: Каждая такая попытка поговорить об этом романе заканчивалась скандалом, дорогие слушатели. Есть большие подозрения, что так же будет и сегодня. Но мы проделали большую работу над собой, я проделала большую работу над собой, поговорила со своим воображаемым терапевтом, которого у меня нету, проработала отсутствующую детскую травму, проработала травму отсутствия у меня какой бы то ни было детской травмы, которая, возможно, скажу забегая вперед, лежит в основе моего отношения к этому роману и его персонажам. Поэтому я надеюсь, что мы будем тут столь же аккуратны, сколь и проницательны, и разговор этот будет отличаться содержательностью, а не только повышенными тонами.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я, в свою очередь, тоже проделала большую работу, искоренив из себя, напротив, детскую очарованность Фанни Прайс, главной героини романа «Мэнсфилд-парк», и решила перевести себя принудительным образом на жестко филологические рельсы. Поэтому я постараюсь также, проработав свою травму необоснованной, возможно, любви к главной героине, посмотреть на нее профессиональным трезвым взглядом филолога, который, я надеюсь, позволит нам и вам, дорогая Екатерина Михайловна, увидеть в этом персонаже не только малолетнего вампира – спойлер, – но и интересный образец литературы эпохи Регентства.
Е. ШУЛЬМАН: Прежде чем мы окончательно впадем в эту самую дискуссионность, давайте все-таки зададим дорогим слушателям некоторую удобопонятную рамку. Итак, «Мэнсфилд-парк» – это роман Джейн Остин. Это роман середины ее такой недолгой творческой жизни. Это самое длинное ее произведение.
Это действительно тот роман, который Владимир Владимирович Набоков взял в свой курс шедевров европейской литературы, курс, который он читал в Корнельском университете, преодолев собственные предубеждения относительно женских писателей. Он его называет гениальным произведением. Хотя надо признать, что та снисходительность, с которой он вообще пишет о Джейн Остин, коробит даже меня, хотя уж, казалось бы, ничто из того, что он говорит и пишет, не способно меня покоробить.
Роман «Мэнсфилд-парк» отличается от всей предыдущей и от всей последующей творческой продукции автора. Он стоит особняком в ее творчестве. Я сейчас попробую рассказать (а вы согласитесь со мной или нет), что именно хотел автор сделать и почему ни до, ни после она больше ничего подобного не совершала.
В одном из писем своей сестре Кассандре она пишет: «Я хочу написать теперь на совершенно новую тему. Я хочу взять новую тему – ordination». Ordination – это рукоположение в сан. То есть она хочет написать роман не просто с героем-священником, а роман о том, как человек находит свою миссию, как он становится священником. У Джейн Остин были персонажи такого рода в каждом романе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мистер Тилни мой любимый.
Е. ШУЛЬМАН: Наш любимый мистер Тилни – действительно это священник. Эдвард Феррарс из «Чувства и чувствительности» хочет стать священником, стремится к этому, семья ему не дает, он, наконец, достигает этой своей мечты. Есть комический священник мистер Коллинз в «Гордости и предубеждении». В общем, есть герой-священник, который тоже ждет своего места, службы, для того чтобы жениться, в романе «Persuasion». То есть много их там таких.
Но действительно в романе «Мэнсфилд-парк» главный герой, если там есть главный герой, проходит сложный путь, по большому счету теряя любимую женщину ради любимой профессии.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: В этот момент звучат некоторые раскаты грома, потому что, конечно же, любимую женщину он теряет не только из-за этого. Поставим здесь скобку и знак сноски. К этому мы еще вернемся.
Е. ШУЛЬМАН: Хорошо. К этому мы еще вернемся. «Мэнсфилд-парк» – роман моралистический. «Мэнсфилд-парк» – роман, который иногда производит такое впечатление, как будто часть повествования идет от имени мистера Коллинза. Автор внезапно не просто морализирует (автор всегда морализирует), но автор меньше иронизирует и больше читает мораль. «Мэнсфилд-парк» – роман гораздо более серьезного тона, чем все предыдущее и все последующее.
Моя рабочая гипотеза состоит в том, что Джейн Остин хотела написать взрослый роман, как у больших, серьезный, нравственный. У нее в этот период по ее собственным внутренним биографическим причинам было время увлечения евангелизмом. Опять же, вокруг нее много священников. У нее отец священник. Религиозные вопросы для нее важны. В другом письме она пишет той же своей сестре Кассандре, самому близкому своему человеку: «I’m not sure we should not all be evangelicals» («Я вообще не уверена, что мы все не должны стать евангелистами»).
Я не могу сказать, даже при всем наборе претензий, которые у меня есть к этому роману, что это был неудачный опыт. Я только замечу, что сразу по окончании романа «Мэнсфилд-парк» автор принимается писать роман «Эмма», который гораздо больше похож на «Гордость и предубеждение», чем на «Мэнсфилд-парк». Ничто не похоже на «Мэнсфилд-парк».
Вообще, если мы возьмем всю ее художественную продукцию от начала до конца, от ее не просто юношеских, а детских записей, вот эта ее знаменитые «Ювенилии», и до последнего отрывка незаконченного, который она не закончила, потому что умерла, романа «Сэндитон», мы увидим, что она родилась в одну эпоху, а публикующимся автором стала в другую.
Ее творческий генезис находится в XVIII веке. Ее вот эти юношеские записи, сатирические, абсурдные, очень смелые, довольно непристойные местами, жестокие, – это дитя безбожного XVIII века. А потом, когда она росла, вокруг нее начиналась эпоха, которую позже назовут викторианской. Она умерла до этого, но викторианская эпоха началась не с королевы Виктории, она началась раньше.
Это время, когда классицизм сменяется сентиментализмом и романтизмом, когда от культа разума приходят к культу чувства, когда начинается интерес к индивидуальному и одновременно народному. Европейцы открывают у себя национальность, которой раньше у них не было, начинают собирать всякий свой собственный фольклор. И то, что во времена Просвещения считалось диким, варварским, неопрятным и тем, что должно вообще высохнуть как болото на целительном солнце просвещения, вдруг начинает казаться, наоборот, интересным и важным.
Одновременно вот это либертенство XVIII века начинает презираться. Этот поворот мыслей и чувств русскому читателю известен по знаменитой строфе «Евгения Онегина» насчет «старых обезьян»: «Разврат, бывало, хладнокровный наукой славился любовной, сам о себе везде трубя и наслаждаясь не любя». Вот это вот «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». «Но эта старая забава, – говорит молодой Пушкин, – достойна старых обезьян хваленых дедовских времян: Ловласов обветшала слава». Ловлас – герой другого английского романа, «Клариссы» Ричардсона.
Вот этот специфический момент, когда дети упрекают отцов за развратность, вот он наступил тогда. В России он тоже наступил, но несколько позже. Странным образом такого рода переходы довольно часто совпадают с политическими трансформациями, грубо говоря, от большей свободы к меньшей. Консерватизм и опора на традиционные ценности как-то идет рука об руку с некоторым закручиванием гаечек. Опять же, русскому читателю этот переход известен по вступлению романа Тынянова «Вазир-Мухтар»: «Вот были люди 20-х годов, выросшие на вольном воздухе наполеоновских войн». Применительно к России волюшка часто с войной связана и после войны уходит. А потом начинается николаевская эпоха, и все вот эти вот люди 20-х годов с их подпрыгивающей походкой оказываются не нужны.
Наступает протовикторианская и позже викторианская эпоха, и люди XVIII века, люди Просвещения, люди просвещенческой этики, становятся не то что не нужны. Они, может быть, сами себе не нужны, они сами себя хотят как-то реформировать, потому что цветные жилеты и юбки сменяются викторианскими черными платьицами с белыми воротничками.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Подождите, Екатерина Михайловна.
Е. ШУЛЬМАН: Хорошо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здесь я вынуждена прервать, поскольку действие «Мэнсфилд-парка» происходит все-таки, как рассчитывает нам с бесконечным присущим ему прекрасным занудством Владимир Владимирович Набоков, в очень конкретные месяцы и даже дни 1808 года, когда до черных платьиц и всего прочего еще семь верст киселя хлебать по скверным дорогам Норфолка и Ричмонда. Напротив того, в моде довольно легкомысленное, как мы знаем, очень вредное для здоровья платье в стиле ампир – вот эти вот голые платья, приподнятые юбки, когда видна, о, ужас, почти вся щиколотка.
И, кстати, в «Мэнсфилд-парке» есть прекрасное место, глубоко меня заинтересовавшее, в котором две героини перелезают через явление, называемое поэтичным словом «ха-ха». Это небольшая загородка с предшествующей ей небольшой канавкой. И вот, соответственно, понятно, что ни в каком викторианском платье это преодолеть нельзя. А в легкомысленном платье в стиле ампир, в античном стиле, в которых они еще все ходят, вполне себе можно, потому что его даже можно поддернуть. И это не будет считаться уж каким-то особенным нарушением всех приличий.
Но мне бы хотелось ненадолго заложить маленькую петельку назад и все-таки для тех наших слушателей, которые не успели прочитать 500 с лишним страниц «Мэнсфилд-парка» к нашей сегодняшней встрече, все-таки очень коротко напомнить, не углубляясь так сразу в теоретическую основу, про что же, собственно говоря, этот роман.
Семья лорда Бертрама, сэра Томаса Бертрама, и его супруги берет на воспитание старшую дочь младшей сестры леди Бертрам, девочку Фанни, которой 10 лет. Она приезжает жить из своего довольно суматошного, бестолкового и не слишком любящего семейства в тоже не слишком любящий, тоже довольно бестолковый, но гораздо более благоустроенный и добропорядочный дом своих дядюшки и тетушки. Она оказывается самой младшей в их семье, потому что лорд и леди Бертрам растят четверых детей: двух мальчиков и двух девочек. Мальчикам на тот момент 16 и 17, девочкам 13 и 14, а самой Фанни 11.
И дальше Фанни живет, растет, взрослеет в этом доме. Семью Бертрам сотрясают разного рода потрясения, связанные в первую очередь с соседями, а именно с мистером и мисс Кроуфорд, которые приезжают пожить по соседству и внедряются в эту семью буквально на висцеральном уровне, я бы сказала, а также с бестолковым, очень богатым и фантастически тупым соседом с другой стороны, мистером Рашвортом, за которого необдуманно выходит замуж одна из дочек семьи Бертрам.
Сейчас будет страшный спойлер. Уменьшите звуки своих радиоприемников, если вы еще не дочитали роман. Главная героиня Фанни с детства бесконечно любит своего кузена Эдмунда, младшего из двух сыновей семьи Бертрам, что тоже, на самом деле, очень важно, потому что она не может с ее скромным положением претендовать на старшего, и она с присущим ей благоразумием выбирает в качестве объекта своей любви младшего. Или, вернее, это Джейн Остин с пониманием социальных условностей выбирает для нее младшего, который тоже является образцом всех и всяческих добродетелей, как сама Фанни.
Именно он пытается и принимает те самые священнические обеты, о которых упомянула Екатерина Михайловна чуть раньше. И соответственно, именно с ним, пройдя целую череду разного рода испытаний и преодолев кучу препятствий, Фанни воссоединяется в счастливом, хотя и по нашим нынешним меркам несколько кровосмесительном браке.
А теперь мы можем вернуться к теоретическим основам этого текста и плавно двигаться в сторону нашего главного несогласия, которое касается, как вы уже, наверное, догадались, фигуры главной героини.
Е. ШУЛЬМАН: Не только ее, но ее тоже. Одно замечание по поводу структуры романа. Чем, собственно, он восхищал Владимира Владимировича Набокова, это своей чрезвычайной структурированностью. Джейн Остин действительно очень продуманный автор. Она никогда ничего не делает, не подумав, никогда ничего не делает непреднамеренно. Она автор таких текстов, которые, знаете, вот сколько ни увеличивай экран до кривых пикселей, вы никогда не доувеличиваете. Там, как в реальной жизни, всегда будет еще больше подробностей, вложенных внутри подробностей, и все это будет подчинено единому авторскому замыслу.
Хотя это самый длинный из ее романов, он также блистательно выстроен, как и все остальные. И его центральным, я бы сказала, постановочным эпизодом является то, что называется по-английски play within the play (пьеса в пьесе), как в Гамлете. Там есть своя пьеса «Мышеловка». Отец семейства, опять же, небольшое буквоедческое замечание, его жена леди Бертрам, он сэр Томас, он не лорд.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он баронет.
Е. ШУЛЬМАН: Он баронет, но он сэр Томас Бертрам, он не лорд Бертрам. Хотя, между прочим, он член Палаты общин, что там между делом упоминается только в связи с тем, что он может письма посылать бесплатно, не платить за марку. И таким образом Эдмунд показывает Фанни, что она тоже может своему любимому брату старшему Уильяму тоже отправить письмо бесплатно. Денег у нее, естественно, никаких нет.
Так вот, сэр Томас уезжает в свое имение, в свое поместье в Антигуа, где у него какие-то там сахарные плантации. Сейчас значительная часть дискуссий вокруг «Мэнсфилд-парка» – это дискуссия вокруг рабовладения и отношения к нему со стороны автора. Там это упоминается.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ровно одна строчка. Я, прочитав кучу всякой современной критики, решила, что как я была чудовищно невнимательна в молодые годы, читая этот роман в первый раз. И при нынешнем перечитывании я решила, что уж сейчас-то я там рабство найду. Ровно одна строчка. Когда сэр Томас возвращается, Фанни его спрашивает, задает ему ровно один вопрос касательно рабов. Один. Ответ сэра Томаса нам не приводится. Он сразу начинает рассказывать что-то невероятно увлекательное о своем длительном путешествии.
Е. ШУЛЬМАН: Эдмунд ей потом говорит: «Ты бы могла еще его порасспрашивать – ему будет приятно». А она говорит: «Мне не хотелось выставлять себя вперед его родных дочерей, которые, соответственно, ни о чем не спрашивают». Тоже пример такой характерный для Фанни вот этой сложной, петлистой логики.
Так вот, когда папа уезжает – кот из дома – мыши в пляс – молодые люди ставят любительскую постановку. Любительская постановка – это пьеса «Lovers’ Vows» («Клятвы любовников»).
Г. ЮЗЕФОВИЧ: По-русски она называется «Обеты любви». Так что если вы захотите ознакомиться…
Е. ШУЛЬМАН: Она переведена на русский язык?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, она не переведена на русский язык, но существует довольно большое количество ее изложений, в том числе на русском языке. Есть переведенные фрагменты. Поэтому если вы будете искать, если вам захочется припасть к этому своеобразному тексту, то вы можете погуглить по словам «Обеты любви» и обрести себе немало ярких художественных переживаний.
Е. ШУЛЬМАН: Я прочитала эту пьесу. Это переделка на английский язык пьесы Коцебу немецкой. Первоначальная переделка, в свою очередь создана, тоже женским автором. Женского автора зовут Элизабет Инчбальд. Это довольно любопытная тетенька, актриса и драматург. Тоже можете прочитать про нее в Википедии.
Пьеса интересная. Пьесы вообще легко читать, они короткие. Поэтому если вздумаете прочитать, например, ее на английском, то много сил это у вас не займет. Это лучше прочесть. Потому что когда я это прочитала, мне наконец стал понятен расклад ролей в этой их любительской труппе. Когда прочитаешь пьесу и после этого читаешь вот эти главы, посвященные этой домашней постановке, становится понятнее позиция Фанни, которая категорически отказывается участвовать в этом шабаше, и становится понятнее, почему это действительно шабаш. Даже Владимир Владимирович Набоков, редактируя свои конспекты к лекции, пишет относительно Фанни: «Она совершенно права. В роли Амелии есть нечто похабное».
Амелия – это дочь барона, которая влюблена в своего учителя, бедного священника. И поскольку он робеет признаться ей в своих чувствах, она его буквально припирает к стенке. На самом деле, да. Там есть такая сцена, когда она вынуждает его объясниться ей в любви. А далее в этом тексте, в этой пьесе присутствует незаконный сын барона, его обесчещенная и брошенная мать, их воссоединение в конце.
Также там имеется персонаж, тупой и богатый жених этой Амелии, которая влюблена в бедного священника, своего учителя, в доме, который построил Джек. Тупой богатый жених до такой степени глуп, что он в какой-то момент разонравился отцу, и отец разрывает эту их помолвку.
При этом в одной сцене именно в уста этого богатого молодого дурака вложены такие реплики, которые ставят вот этот базовый моральный вопрос пьесы. А базовый моральный вопрос пьесы состоит вот в чем: а почему женщин осуждают, если они с кем-то спят вне брака, а мужчинам все сходит с рук? И вот этот самый парень, он как бы своего будущего тестя похлопывает по плечу, когда тот ему пытается рассказать эту историю, говорит: «Да ладно, папаша, у кого не было таких?» И тут папаша, который сам при этом до этого так думал и, в общем-то, всю жизнь так жил, начинает чувствовать моральный дискомфорт.
Как этот размышлял Вронский в «Анне Карениной», глядя на зарубежного принца: «Глупая говядина. Неужели я такой?» Вот он тоже смотрит на него и думает: «Глупая говядина. Неужели я такой?»
В общем, пьеса интереснее, чем может показаться. И когда ее уже прочитаешь, то читать «Мэнсфилд-парк» еще интереснее и немножко лучше понимаешь Фанни. Это я к тому, что я тоже не то чтобы огульно ее осуждаю. Я тоже пытаюсь ее каким-то образом понять.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Более того, эта пьеса, на самом деле, прекрасно надевается на тот расклад персонажей, который есть. То есть там все герои, по факту, играют если не сами себя, то нечто очень к тому близкое. И действительно они в дальнейшем продолжают разыгрывать эту пьесу, но только уже, что называется, в реальной жизни и с несколько большим драматизмом.
Вообще, пьеса по тем временам чудовищно неприличная действительно. И неприличие там состоит буквально в двух главных вещах. Это то, что между обесчещенной матерью и ее незаконным сыном возникают странные чувства, некоторым образом, такие инцестуозные, то есть они общаются не совсем так, как должно общаться матери и сыну.
А во-вторых, Амелия, одна из двух главных героинь (вторая – это Агата), первой объясняется мужчине и объясняется настолько агрессивным, я бы сказала, способом, что даже мисс Кроуфорд, такая разбитная, энергичная, светская дама с довольно условными представлениями о нравственности, в голове которой приличия полностью нравственность, с точки зрения главного героя, выжрали, даже она стесняется это говорить. Ей психологически сложно.
И не только потому, что она уж больно хорошо вписывается в роль, которую она играет, то есть не только потому, что она сама ведет себя как Амелия и буквально напрыгивает на доверчивого бедного священника, главного героя, но еще и потому, что вот это уж прям реально плюнуть в душу обществу. Даже она стесняется выглядеть настолько разбитной.
Но следует признать, что интересно не только это, а еще интересно то, что приехавший из Антигуа папаша, сэр Томас, сразу, забегая вперед, скажу, что единственный, как мне кажется, нормальный человек во всей этой компании, нормальный, спокойный, разумный мужчина, приезжает, видит весь этот шабаш и, надо сказать, довольно мягко, но абсолютно непреклонно его прекращает. И прекратив его в театре, буквально провоцирует, как мне кажется, его развитие в реальной жизни. То есть актеры недоиграли и после этого начинают играть ту же самую практически пьесу, но уже в реальности.
Интересно, что сама Джейн Остин, как мы знаем, была невероятной любительницей, ценительницей театра. И у них дома бесконечно ставились театральные постановки, причем иногда для семьи священника довольно тоже такого вот рискованного толка. То есть я не уверена, ставили ли они «Обеты любви», но что-то такое довольно дерзкое они тоже у себя дома играли.
Поэтому, конечно, – тут я согласна с вашим тезисом о том, что это роман, фиксирующий переходную эпоху, – то, что для семьи Бертрамов постановка этого спектакля – это что-то очень шокирующее, это, безусловно, правда. То есть вещь, которая была бы совершенно естественной и нормальной десятью годами раньше, тут уже выглядит как что-то очень-очень нравственно сомнительное. И сэр Томас прекращает весь этот шабаш ровно потому, что он возмущен даже не только содержанием пьесы. Кстати, я еще раз внимательно перечитала. Сэр Томас не знает, какую они пьесу ставят.
Е. ШУЛЬМАН: Он сжигает все копии, которые может найти. Они там, видимо, напечатали. Я не знаю, где они это все наксерили. Или кто-то сидел переписывал, Фанни переписывала.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно, Фанни. Она бесконечно что-то переписывает.
Е. ШУЛЬМАН: Да, она на подсобных работах активно там употребляется. Вот он все, что может обнаружить, немедленно сжигает. Я не знаю, действительно читал он пьесу или не читал. Лучше бы прочитал. Потому что он действительно попадает, может быть, не зная того, в роль вот этого барона, героя пьесы. Опять же, не знаю, были ли у него какие-нибудь незаконные дети. Где-нибудь там в Антигуа, может, у него было пятеро черных ребятишек. Это нам не сообщается.
Но вот эта коллизия – старшее поколение, которое вдруг задает себе вопросы о том, правильно ли оно, вообще-то говоря, жило и живет, начинает сомневаться в себе с нравственной точки зрения, – это ситуация, в которую попадает сэр Томас в конце романа, когда – спойлер-спойлер, опять же, сделайте потише – брак его старшей дочери распадается с чудовищным скандалом, когда выясняется, что все то, что он считал нормальным, вообще-то говоря, нормальным не является, что он верил своей золовке, сестре своей жены, что она такая активная, разумная, энергичная женщина, которая как бы уравновесит его летаргическую жену, и, таким образом, она будет следить за домохозяйством, а она совершенно не следила за домохозяйством, там дело хуже, чем если бы ее не было, что он считал своим долгом быть строгим со своей племянницей, опять же, из хороших соображений, чтобы она не воображала, что она мисс Бертрам и не раскатывала губу на то будущее, которого ей не положено, а потом выясняется, что она его любимая невестка и жена его сына, и единственный вообще член его семьи, с которым ему худо-бедно нормально жить, то есть он тоже вот этот барон, который в молодости прижил ребеночка и не чесался, а потом вдруг, когда у него есть уже свои дети, он начинает думать, а так ли это хорошо, так ли это правильно.
Он пытается даже эту свою старшую дочь, эту Марию, избавить от этого брака, совершенно как герой пьесы, беседуя с ней наедине, говоря, что если она боится скандала, то ее от всего этого избавят, что он сам поговорит, что ей ничего не надо будет делать, что «скажи только слово, доча, мы отправим восвояси этого жениха твоего».
Кстати, accidentally, мистер Рашворт – самый богатый персонаж в творчестве Джейн Остин. На эту тему есть всякие отдельные дискуссии и исследования, кто там наиболее титулованный, кто наиболее богатый. Многие думают, что мистер Дарси самый богатый. Нет. Мистер Дарси – 10 тысяч в год, Рашворт – 12 тысяч.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И у него такой особняк. Собственно говоря, главная сестра, вот эта самая несчастная Мария Бертрам, которая сначала выходит замуж за мистера Рашворта, а потом драматически с ним разрывает отношения, она полностью ослеплена красотой его особняка. Они приезжают в его поместье, тут же перед нею открываются манящие возможности, как она это роскошное, но немного устаревшее поместье перестроит на новый лад.
И это все, конечно, абсолютно ослепляет ее и заставляет ее забыть о том, что мистер Рашворт так как-то гротескно туп. Он не только самый богатый герой Джейн Остин, но и, очевидно, самый образцово тупой, потому что он не может выучить 42 реплики. Ему досталось 42 строчки в пьесе, он совершенно не способен их выучить, что бы он ни делал. Зато он твердо помнит, что ему нужно выучить 42 строчки. Он всем этим бесконечно хвастается.
Е. ШУЛЬМАН: И что у него два сценических костюма. Он переодеваться будет еще. Потому что в одной сцене он там ходит на охоту, а в другой он там, соответственно, в домашней обстановке фигурирует.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я бы даже сказала, что, возможно, здесь мы имеем дело с медицинской картиной. И в иное время смеяться над мистером Рашвортом было бы сочтено зазорным, потому что, на мой взгляд, тут явная задержка в развитии. И судя по тому, как его опекает его матушка, возможно, она тоже это знает. И то, насколько она не способна примириться с плохим поведением своей невестки, возможно, тоже говорит о том, что матушка знает, что с ее мальчиком не все в порядке, и соответственно, включает режим гиперопеки, известный всем мамам детей, у которых есть какие-либо особенности в поведении.
Так что, возможно, зря мы издеваемся над мистером Рашвортом, и, возможно, зря над ним издевалась Джейн Остин. Но в те времена, гораздо менее чувствительные к такого рода вещам, чем нынешние, вероятно, это считалось просто проявлением образцовой тупости.
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, там есть пассаж в финале, когда все уже совсем плохо, насчет того, стоит ли его пожалеть, с ним плохо поступили, очевидным образом, злоупотребляли его доверчивостью, обманули его, опозорили. Но автор пишет, что муки тщеславия и малоумия редко в ком встречают сочувствие. И он знал, когда женился, что жена к нему равнодушна.
Я не уверена, что там что-то прям медицинское. Он похож на Роберта Феррарса, только без его светских навыков и вертлявости. Он действительно туповат, но, по-моему, не больше, чем все остальные люди. Ему нравится, что у него такая невеста красивая, популярная девушка в классе. Опять же, вы говорите, что бедняжку Марию ослепили виды этого его имения Сотертон. Но у нее свой дом нормальный. Это не то что Лиззи Беннет видит Пемберли в первый раз. Она привыкла к большому дому.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Подождите, ей этот дом не светит. Она привыкла к большому дому, но она прекрасно понимает, что в тот момент, когда ее старший брат женится, лучшее, на что она может рассчитывать, это на роль приживалки при старшем брате. А тут у нее возникают манящие перспективы стать хозяйкой.
Но, заметьте, внимательный слушатель наверняка уже обратил внимание на то, что мы с вами весело и с огоньком обсуждаем всех персонажей второго плана, и мы еще не перешли к самым ярким из них, а именно к брату и сестре Кроуфорд, которые, собственно говоря, и становятся катализатором всех драм в этом романе.
И мы совершенно не говорим про главных героев. И, как мне кажется, это не случайно, потому что сказать про них довольно сложно что-нибудь. Они ускользающе добродетельны. То есть Фанни – это прелести чистейший образец. Она безупречна. Она растет. Единственное, что она хорошо умеет делать, это заливаться краской. Главное, что она делает, это блажь. Она все время краснеет. Разные оттенки проявляются в ее покраснении. Иногда только щеки залились румянцами, иногда прям вся, включая декольте, порозовела. И она еще иногда плачет, выражая свои эмоции.
Избранник же ее, Эдмунд, второй сын семьи Бертрамов, он тоже абсолютная ходячая добродетель. Причем добродетель уже такая несколько даже гротескная. Он и на коне хорошо ездит, и красивый, как мы узнаем, и высокий. Кстати, о высоких. Можно маленькое лирическое отступление? Чтение любимых романов во взрослом возрасте открывает какие-то удивительные вещи. Например, все издеваются над мистером Кроуфордом за то, что он коротышка. Особенно это беспокоит мистера Рашворта, у которого, кроме денег, есть еще высокий рост из достоинств. Других достоинств за ним не замечено. Коротышка же этот, повторюсь, коротышистость которого – это такой его общепризнанный недостаток, имеет рост примерно 172-173 сантиметра.
Е. ШУЛЬМАН: А где мы это вычитали?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Там указано количество футов и дюймов, которые, конечно же, пересчитал мистер Рашворт. И в имеющемся у меня довольно дурацком комментарии к книге «Мэнсфилд-парк» это любовно пересчитано в сантиметры. То есть он говорит, что футов столько-то, а дюймов либо два, либо три. И вот, соответственно, рост его колеблется между 170-173 сантиметрами.
Согласитесь, когда мы думаем о людях начала XIX века, мы часто склонны недооценивать их рост. То есть 173 сантиметра – это такой чуть ниже среднего мужской рост сейчас. Мы склонны предположить, что тогда это, наверное, должно было быть ого-го. Так вот, это ни фига не ого-го, потому что это вызывающе маленький рост, который, соответственно, является существенным препятствием на пути к мужской привлекательности, которую мистер Кроуфорд, очевидно, компенсирует своим несколько агрессивно-сексуальным поведением.
Е. ШУЛЬМАН: Тут надо еще сказать, что его рост кажется маленьким в окружении вот этих великанов из семейства Бертрам. Джейн Остин всегда очень внимательна к семейным связям, к семейным сходствам. Она, между прочим, никогда не совершает ошибки многих литераторов, у которых одна сестра – Татьяна, другая – Ольга, и они ничем не похожи друг на друга вообще. Или, например, какие-нибудь там развратные братья и добродетельные сестрицы либо наоборот.
У нее всегда есть семейные похожести, причем иногда довольно неочевидные. Скажем, многие забавляются, высчитывая из пяти сестер Беннет, кто похож на каких родителей и в каких сочетаниях, потому что там действительно довольно-довольно забавно все это перемешано, кто на папу, кто на маму, кто на какую-то комбинацию между ними.
Так вот, леди Бертрам… Мы, кстати, не знаем, как ее зовут. Скорее всего, ее зовут Мария.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ее зовут Мэри, да. Это упоминается. В одном месте ее зовут Мэри Уорд в самом начале.
Е. ШУЛЬМАН: Да, точно. Maria Ward. Да, совершенно верно. Так вот, она красавица. И благодаря этой красавицкости своей она выходит замуж за баронета, что не вполне ее уровень. Там буквально в первом абзаце романа рассуждают на эту тему устами какого-то неназванного дяди-юриста, что вот, по крайней мере, на три тысячи фунтов больше она вышла замуж, круче вышла замуж на три тысячи, чем она могла бы рассчитывать. Она крупная блондинка, сонная и флегматичная.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Скажите, она похожа на кошку. Леди Бертрам – это кошка. Она ведет себя абсолютно как кошка.
Е. ШУЛЬМАН: Леди Бертрам – это такая большая кошка, не сиамская кошка, не изящная, подвижная.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет. Мейн-кун.
Е. ШУЛЬМАН: Она все время лежит на софе, делает какое-то рукодельное изделие «of little use and no beauty», малополезное и совершенно некрасивое. И любит она свою собачку в основном. Детей она не очень, по-моему, замечает. Можно, глядя из феминистической оптики, сказать, что она утомлена этим деторождением, что она, опять же, впадает в летаргический сон, потому что у нее нет никаких других опций для саморазвития в эту тяжелую патриархальную эпоху. Она вот эта сонная красивая блондинка.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Секунду. Прежде чем мы придем к дочерям, но фиксируясь на теме семейного сходства, ее сестра, которая матушка Фанни Прайс, собственно, матушка главной героини, она описывается ровно так же. То есть она тоже очень красивая. И, в принципе, она бы тоже хотела всю жизнь лежать на софе. У нее это не получается, но она к этому стремится.
А у нее есть все основания к тому, чтобы на софе не лежать, а навести хоть немножко порядка в своем доме, поскольку Фанни отсылают жить к дядюшке и тетушке, потому что Фанни то ли десятый, то ли одиннадцатый ребенок в семье. То есть она, наоборот, первый или второй, но все остальные, их там еще десять штук. И хорошо бы хотя бы некоторых из этих детей отмыть, но сестра леди Бертрам миссис Прайс, она совершенно не по этому виду спорта.
Так что, видимо, тут дело не в гнете патриархата. Потому что сколько этим сестрам ни создавай условий для самореализации, скажем так, все равно они бы хотели быть кошками.
Интересно, что в «Гарри Поттере» есть персонаж-кошка, которую зовут миссис Норрис. То есть третья сестра.
Е. ШУЛЬМАН: Старшая злобная сестра. Вот она как раз энергичная.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, бестолковая, но очень энергичная. В то время как, мне кажется, явной кошкой являются миссис Бертрам и миссис Прайс. Они вот типичные кошки. Хотя вот в «Гарри Поттере» кошкой стала третья сестра.
Е. ШУЛЬМАН: Когда действительно Фанни Прайс возвращается наконец в свое семейство с большими ожиданиями, что тут она найдет сердечный привет, искренность и вообще возвращение к истокам и находит черт знает что совершенно, она с удивлением обнаруживает, что действительно ее мама похожа на леди Бертрам и что при хорошем муже она бы тоже вполне прилично смотрелась, но что тетя Норрис, проклятие ее жизни, которая травила с самого момента ее приезда, была бы более респектабельной матерью многочисленного семейства при немногочисленных средствах. А тетя Норрис патологически скупа, причем она скупа за чужой счет, что особенно нехорошо. В общем, действительно все не слава богу в этом замечательном семействе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Интересная семейка, я бы сказала.
Е. ШУЛЬМАН: Абсолютно. Так вот, две дочери леди Бертрам тоже две высокие, красивые блондинки. Когда появляются эти Кроуфорды коварные, приехавшие из Лондона, то они двое маленькие черненькие. Про этого мистера Кроуфорда действительно говорится сначала, что он absolutely plain, black and plain (совершенно некрасивый, черномазый и некрасивый). Но потом оказывается, что зубы у него такие хорошие и манеры такие приятные, и фигура такая ладненькая. То есть вроде как-то он даже ничего.
А сестра – хорошенькая, маленькая брюнетка. И очень она им нравится, как замечает автор, именно потому, что ее стиль красоты совершенно отличается от их. Если бы она была высокая, роскошная, грудастая и прочее, то им, может, было бы как-то не по себе. А так, она была признана очаровательной молодой женщиной, а они были the finest young women in the country (самые роскошные молодые женщины не во всей стране, имеется в виду во всем их субъекте федерации).
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я бы употребила слово «шикарный». Слово «шикарный», мне кажется, описывает этих двух сестер.
Е. ШУЛЬМАН: Его никогда не употребила бы Джейн Остин, но да, имеется в виду именно это.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Безусловно.
Е. ШУЛЬМАН: И вот в этом вот здоровом, красивом семействе имеется одно исключение, а именно наша чахлая крошка Фанни, которая маленькая, дохленькая, все время болеет. И не выздоравливает, и не помирает. Бывают такие люди.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вы знаете, вот, кстати, она совершенно не болеет. Это ужасно удивительно. Потому что нигде ни разу не упоминается, что Фанни болеет. У нее не бывает насморка, она сидит в холодной нетопленной комнате.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: При этом комнату не топят, потому что тетушка Норрис считает, что нечего сиротку баловать, пускай сидит в нетопленной комнате. Но она при этом не болеет. Она, очевидно, просто физически не очень крепкая. То есть она отличается от своих вот этих вот кровь с молоком братьев и сестер тем, что она хрупкая. Но она не болезненная.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда. У нее все время болит голова. Она труслива физически крайне. Там вот по поводу того, что она катается на пони, есть пассаж, когда этот конюх восхищается этой Мэри Кроуфорд, которая, только начиная учиться, здорово скачет на лошади, и он ей говорит: «Как вот отличается от вас-то, мисс. Помню, как мы вас сажали на этого пони», – мол, вообще этим всем колхозом еле затащили.
То есть она робка физически. Она быстро утомляется, у нее головка болит. И она плачет и краснеет. Но при этом, действительно, вы правы, она и не болеет, и не помирает, и вообще не очень понятно, что там с ней не так. Может быть, это все у нее нервное.
Я как-то успела подумать, когда выходили всякие экранизации «Мэнсфилд-парка», где тоже пытались эту бедную Фанни приспособить к современным вкусам, сделав ее менее виктимной, что, если бы действительно был бы смелый режиссер, он бы снял актрису с ДЦП.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это, мне кажется, все-таки изрядное допущение, потому что, как мы помним, несмотря на то что Фанни устает, два часа отплясать на балу справляется не хуже людей. Человек с ДЦП едва ли мог бы блеснуть таким способом. Нет, она, конечно, такая классическая хрупкая особа той эпохи, которая должна быть бледна, нежна, хрупка, легко утомляться. Это все, на самом деле, достоинство. А вот эта некоторая такая робустность, не побоюсь этого слова, которая присуща сестрам Бертрам, в ней есть нечто смутно-вульгарное. Утонченность, она транслируется в том числе в некоторую физическую субтильность.
Е. ШУЛЬМАН: И это норма новой эпохи. До этого было все не так. Какая-нибудь, опять же, Кларисса у Ричардсона, она тоже кровь с молоком, точно так же как все остальные героини Джейн Остин предшествующие и последующие. Хрупкая, а потом и чахоточная героиня – это изобретение романтической эпохи, когда вообще весь этот туберкулез в мозгу начинает очень сильно прославляться как действительно признак душевной утонченности.
Юлия Вольмар, которая Руссо, Новая Элоиза, она тоже замечательным здоровьем пользуется. Опять же, точно так же как, еще раз повторю, все героини Джейн Остин.
Написавши этот роман про вот эту вот чахлую сиротку, которая, скажу все-таки, здоровеет, только когда чужой крови напивается, вот тогда у нее здоровье-то и поправляется сразу, Джейн Остин немедленно перешла к роману «Эмма», про героиню которого обожающая ее гувернантка говорит: «Вот вечно детей называют picture of health (изображение здоровья). Вот Эмма – это прямо картина взрослого здоровья». Вот прям здоровье так и прыскало с лица ее, как сказал бы Николай Васильевич Гоголь. Так что автор наш тоже, видимо, утомилась этой утомляемостью.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я бы хотела узнать, в какой момент Фанни выпила хоть каплю крови семьи Бертрам? Я бы сказала, что семья Бертрам долгое время если не пила ее кровь, то, во всяком случае, полностью игнорировала ее потребности.
Ведь, собственно, в какой момент зарождается любовь Фанни к Эдмунду? Когда она сидит на лестнице и в три ручья рыдает одна. Ей 10 лет. Она переехала из своей большой семьи, в которой она была. Старшая сестра, мамина помощница, всем очень нужная. Она переезжает в огромный холодный дом, в котором она не может написать письмо своему любимому брату. А написать она письмо не может, потому что у нее бумаги нет. И ей никто не сказал, где взять писчие принадлежности. В этом доме живет четверо подростков, мама, папа, тетушка, чертова прорва прислуги. И только кузен Эдмунд замечает, что девочка несчастлива. Можно ли говорить, что это она неблагодарная тварь?
Кстати, она все время себя чувствует недостаточно благодарной. При том, что по большому счету Бертрамы начинают к ней относиться как к человеку, когда она становится взрослой и хорошенькой. До этого они, как говорила Корделия, любят ее, как долг велит, не больше и не меньше. А долг велит им не то чтобы прям много.
Так что я хотела бы все-таки услышать объяснение, в какой момент происходит момент кровопийства.
Е. ШУЛЬМАН: Хорошо, я попробую это объяснить. Кстати говоря, раз уж вы упомянули Корделию, существует статья, которая утверждает, что «Мэнсфилд-парк» – это, в том числе, пересказ «Короля Лира» на современный лад: сэр Томас в качестве короля Лира, отца семейства с неблагодарными и неудалыми детьми, и Фанни – это его Корделия. У него есть две дочки, которые Регана и Гонерилья. Две сестры влюблены в одного человека и загрызли друг друга за обладание им. Действительно, что-то есть. Там, правда, этот Эдмунд, Эдгар, эти имена распределены немножко по-другому, а зловещего этого Кроуфорда зовут Генри. Но тем не менее. А вот есть третья, правильная, Корделия, дочь его сердца – это как раз Фанни, потому что в конце именно у них двоих бондинг большой случается в финале.
Я не хочу сказать, что Фанни неблагодарна сама по себе. Она пытается быть благодарной. Ей все время внушают, что ей большое счастье привалило, а она не чувствует себя счастливой и от этого чувствует себя нехорошей. Она не то чтобы неблагодарна. Она приносит несчастье. Она вот тот подкидыш, приемыш, который, будучи принят в семью, почему-то вдруг начинает здороветь и расти, а все остальные начинают болеть и чахнуть. Она свивает свое счастье на руинах разрушенного дома. Не потому, что она его разрушила. Хотя миссис Норрис именно так и говорит.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот-вот, я как раз и заподозрила вас, Екатерина Михайловна, в духовном родстве с миссис Норрис, потому что вы сейчас озвучиваете абсолютно ее точку зрения.
Е. ШУЛЬМАН: Осознавать это неприятно. Это правда. Это действительно так. Миссис Норрис, по сути, говорит то, что говорит Мэри Кроуфорд, что если бы эта дрянь паршивая вышла замуж за Генри, как ее просили, то ничего бы этого не было, никаких вот этих вот ужасных последствий, которые действительно разрушили это королевство Бертрамов, этих последствий бы не случилось.
Она не обязана выходить замуж за человека, который не просто ей не нравится, а который ей морально антипатичен, потому что она наблюдала за тем, что он вытворяет, когда никто не видел, а она одна молчала и смотрела. Но в этой роли молчаливого, осуждающего наблюдателя, вот кого-то, кто в доме живет, твой хлеб ест, не возражает, но при этом тебя внутри себя молча судит, есть нечто малоприятное.
Говоря о моем внутреннем терапевте, которого у меня нету и к которому я пыталась таким образом обратиться, я должна признать, что ладно, хорошо, бог с ней с миссис Норрис, но, конечно, по природе своей я-то старшая дочка. Хороша дочь Аннушка, хвалят мать да бабушка. Я мачехина дочка, вот эта вот Мария Бертрам, которая здорова, которая, как эта Эмма Вудхаус, handsome, clever and rich. Поэтому вот эти вот все болезненности болезненных этих вот, они меня не раздражают, нисколько не вызывают во мне никакой нежной жалости.
Но в Фанни Прайс есть нечто зловещее, даже если не глядеть на нее из позиции старшей любимой дочечки. Она отличается от всех остальных героинь Джейн Остин одним очень важным обстоятельством. Романы Джейн Остин всегда построены вокруг раскрытия тайны либо узнавания чего-то неизвестного. Как заметил кто-то, к сожалению, не я, все романы – это детективы без преступления. Они написаны по принципу детектива. Всегда есть какая-то загадка, которую надо разгадать. И эта загадка – это сердце человеческое.
Героиня Джейн Остин меняется сама, либо осознает свои ошибки, либо осознает самою себя так, как она раньше не понимала. У каждой из них есть тот момент, в котором она восклицает, как Элизабет Беннет: «Till this moment I never knew myself» («До этой минуты я себя не знала»).
Кэтрин Морланд воображает готические ужасы, при этом не понимая, что этот ее будущий свекр действительно не очень хороший человек, но не по той причине, по которой она подозревала.
В «Чувстве и чувствительности» тайна состоит в том, кого любит Эдвард Феррарс и что с ним не так. С ним действительно что-то не так. На героиню обрушивается чужой секрет, который она должна хранить. Но другая героиня находится в иллюзиях относительно человека, о котором она думает, что она его любит, и который, как она думает, любит ее.
В «Гордости и предубеждении» героиня заблуждается относительно другого героя, к которому она расположена, и недолюбливает другого героя, которого ей предстоит полюбить.
Эмма неправа в десяти случаях из десяти. Все, что она полагала, все не так.
В последнем романе, «Persuasion», который мы договорились перевести как «Власть совета», героиня, кстати, Энн похожа максимально на Фанни Прайс тем, что она тоже младший сиблинг, которого обижают. Ну, не то что обижают, но не замечают. Но у нее совершенно другая динамика, развитие ее характера, у нее другой возраст, у нее другая история. Поэтому она гораздо симпатичнее. Ее легче любить, чем Фанни Прайс. Но она тоже про себя думает, что в ее пожилом сердце 27-летнем уже все чувства покрылись пеплом. На самом деле, это не так. Она думает, что ее бывший жених к ней равнодушен. Это не так. Ей тоже предстоят открытия.
Фанни Прайс в первой главе романа обозначена как любящая своего брата и своего кузена. В конце романа она любит своего брата и своего кузена. Она не заблуждается и не делает никаких открытий. Она не растет. В какой-то момент ее суровый дядюшка говорит ей, когда он приглашает погостить ее этого обожаемого брата Уильяма: «К сожалению, я боюсь, что он найдет свою сестру в 18 слишком похожей на свою сестру в 9 лет». Это он говорит просто потому, что ему кажется, что надо сказать ребеночку что-нибудь строгое, чтобы он развивался. Но, по сути, он говорит правду. Вот это вот, опять же, существо, которое ест и не растет, идут годы, и она не меняется – это все-таки немножечко упырек чуть-чуть.
В моем детстве была такая книжка, завершу этот психоаналитический пассаж, называлась она «Сказки одного дня», советского автора по имени Владимир Келер. Там было много всяких сказок и очень хорошие иллюстрации творческого содружества Траугот, которое состояло из отца и двух сыновей, книжных иллюстраторов, прекрасных совершенно художников. Кто помнит советское двухтомное собрание сказок Андерсена, вот там тоже их иллюстрации.
Так вот, там была сказка, обозначенная как страшная, называлась она «Кира, Мара и Чхахана-Хара». Я прочитала ее в детстве. Она произвела на меня глубокое впечатление. Там описывается семейство доброго крестьянина, который нашел девочку на улице. У него были уже свои две дочери, вот эта самая Кира и Мара, и он взял еще эту, которая как-то там чихала, поэтому ее так назвали. В общем, вот она оказывается натуральным вурдалаком. Сначала она съедает его двух дочерей, потом его – жену, потом – его самого, а потом – и всю деревню.
Далее, поскольку это все-таки сказка для детей, с башни спускается какой-то мудрец и говорит: «Боже мой, это же мой гомункулус, он у меня из колбы убежал. Сейчас я ее приберу». И дальше при помощи волшебного состава, в который он подливает еще каплю из сосуда с надписью «Забывание», он воскрешает всех покусанных.
А она, кстати, с каждой следующей жертвой становится все энергичнее, шустрее и лучше нюхает и слышит в темноте. Вот это вот завершение моего пассажа.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Позволю себе, несмотря на то что времени мы уже проговорили изрядно, разразиться ответным пассажем. Я обещала выступать с позиции филолога. В ней я и постараюсь зафиксироваться. Мне кажется, что вы недооцениваете то, как мастерски, как виртуозно Джейн Остин работает с образом Фанни Прайс.
Фанни Прайс проявляется от начала к концу. В начале она присутствует исключительно как точка входа. Главное, чем занята Фанни Прайс – она задвигается в угол и оттуда смотрит. Мы смотрим ее глазами. Она слушает, она смотрит. Ее вообще нет. Мы про нее периодически забываем. Собственно, мы так долго говорили про второстепенных куда более ярких героев именно потому, что про Фанни очень легко забыть. Она сама к этому стремится. Она же чудовищно застенчивая. Ей сказать длинную фразу, она начинает это делать уже к второй-третьей романа дай бог. И тогда она это делает, только когда она в хорошей психологической форме.
Она невероятно тихая. Она мебель. Собственно говоря, весь этот роман, по крайней мере первая его половина, он написан из позиции мебели. Фанни просто не существует.
А дальше начинается абсолютное литературное чудо. Она начинает проступать. На нее начинают смотреть впервые, когда она становится девушкой, когда она начинает становиться более привлекательной внешне. У нее сначала там ухо отросло, потом рука появилась, потом – нос. То есть как на фотобумаге в стародавние времена проявлялось изображение в лучах красного света в лаборатории, вот с ней происходит именно это. Она появляется.
У нее в начале нет никаких мнений и суждений. Она абсолютно никакая. Она чистый лист. Постепенно у нее проявляются чувства, с которыми она, на самом деле, если на секунду покинуть филологическую позицию и переметнуться в вашу психоаналитическую, абсолютно не в контакте. Читатель уже давно понял, что она любит Эдмунда. Слово «любит», что она любит Эдмунда, звучит, вот я сейчас не могу точно назвать страницу, но примерно за 100 страниц до окончания этого довольно объемного романа. Этого слова просто не произносится. Уже все поняли. Но этого слова нет. Она учится. Это мебель, которая учится чувствовать, мебель, которая учится говорить, мебель, которая становится человеком. Это буквально рождение героини, которое происходит у нас на глазах.
И в конце она уже вполне сформированная. У нее есть много мнения. Она понимает, что она любит, что она не любит. Она, например, понимает, что ей очень плохо с родной семьей в Портсмуте и все вот эти Бертрамы, которых она недооценивала, что они на самом деле ее семья. Она набирается наглости, и она плохо говорит о мисс Кроуфорд, потому что мисс Кроуфорд надеется, что старший брат Эдмунда помрет и Эдмунд станет наследником, и она сможет выйти за него замуж, не уронив своего достоинства. И она про это прям так и говорит, что хорошо бы этот 25-летний парень, кровь с молоком и вообще не сделавший в жизни ничего дурного, помер.
Конечно, Фанни от этого приходит в абсолютный ужас и негодование, и она впервые разрешает себе почувствовать дурную эмоцию, не угрызаясь совестью, не чувствуя себя виноватой.
Поэтому, с одной стороны, можно сказать, что она напитывается вот этой кровью яркого окружения, в котором она существует, и проявляется. Но мне кажется, что кровь эта чисто литературная. Она никому из них не причиняет вреда. И то зло, которое происходит в семье Бертрамов, по большому счету они сами его себе заслужили. Потому что мой любимый сэр Томас, который отец семейства… И реально он добрый. Но его, очевидно, жизнь не готовила в одиночку воспитывать детей, в то время как его жена пребывает в вечном анабиозе – такая красивая толстая кошка лежит на софе и иногда помахивает грациозным хвостом, как мама Ягуариха из сказки про броненосцев.
То есть он не справляется. Не справляется мамаша. Миссис Норрис, тетушка, только вредит. Дети растут как трава. Их учат быть умными, их никто не учит быть хорошими. Эдмунд скорее удивительное исключение. И еще одна вещь. Эдмунд же, по сути дела, единственный воспитатель Фанни Прайс. Он ее выращивает. И почему я в самом начале сказала, что любовь их носит немножко кровосмесительный характер? Потому что Эдмунд, которому в начале 16 (а ей 10), он буквально берет над ней шефство. Он ее учит жить. Это он ее проявляет. Он такой Пигмалион.
И в этом смысле он мне напомнил персонажей более раннего нашего выпуска, посвященного книге Андрея Леонидовича Зорина «Появление героя». Буквально мы видим появление героя. Книга «Мэнсфилд-парк» – это появление героя, героя которого нет, который в конце обретает плоть и жизнь.
Так вот, Эдмунд выступает в той же роли, что Иван Иванович Бецкой по отношению к своей воспитаннице Глафире Алымовой, которую он вырастил, чтобы на ней жениться. Вообще, идея вырастить жену из зернышка и потом на ней жениться, она абсолютно созвучна как раз-таки XVIII веку. Это уже не XIX век, это именно XVIII. То есть они в этом смысле действительно балансируют где-то на стыке. Что султан Оросман себе эту Заиру вырастил в драме соответствующей, что Иван Иванович Бецкой пытался себе несчастную эту Глафиру вырастить.
Е. ШУЛЬМАН: Она убежала.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот. А Фанни не убежала, напротив того. То есть Эдмунд же выращивает Фанни.
Е. ШУЛЬМАН: Да, он действительно отцовская фигура для нее.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Конечно. И там есть чудесная строчка: «Они танцуют на балу, но держатся они так добродетельно, чтобы никто не подумал, что сэр Томас вырастил жену для своего младшего сына». На самом деле это младший сын вырастил для себя жену и, немножко пометавшись, к ней пришел.
Так что мне кажется, что ваши претензии лежат в сфере какой-то, я бы сказала, действительно психоаналитической, но на самом деле все то, о чем вы говорите, оно разворачивается в пространстве литературы. При том, что, повторюсь, «Мэнсфилд-парк» самый всенародно нелюбимый роман Джейн Остин, самый непопулярный. Вот все, кто перечисляют, они его вспомнят последним. И тем не менее в нем есть вот это восхитительное литературное чудо, когда мебель обретает жизнь, голос, эмоцию.
И на входе, вы говорите, она одинаковая. Она вообще не одинаковая. Ее в начале нет, а в конце она очень есть. И это, знаете, как на гравюрах Эшера, когда у тебя вдруг рука вылезает из листа. Вот для меня этот роман является именно такого рода литературным чудом.
Е. ШУЛЬМАН: Сэр Томас эмоционально тупой. А Эдмунд, к вопросу о тупых, еще и всеми остальными местами тоже, мягко говоря, очень несообразителен. Очень. Соображают они все плохо. Фанни нервная и чувствительная. Но при этом, когда она попадает к себе домой, она абсолютно безо всякого сочувствия смотрит на свою мать и на своего отца. Она их только стыдится. Она их не жалеет и не пытается никому из них помочь.
У нее образуется какой-то бондинг со следующей по возрасту сестрой Сьюзан, которую она потом повезет в Мэнсфилд-парк, чтобы там была тоже какая-то племянница. Обязательно должна быть дежурная племянница. Но она никого их не любит, никого их не жалеет. Она, кроме своего Уильяма и своего Эдмунда вообще ни к кому не испытывает…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Они ее тоже не любят. Она туда приезжает с открытым сердцем. Они ей не рады. Они ее не спрашивают ни о чем. Первое, что начинает ей говорить мама, которая ее не видела много лет, это как трудно в Портсмуте найти нормальную прислугу. Это единственное, что она может сказать своей дочери. Она вообще ни о чем ее не спрашивает. Братья на нее плевать хотели. Отец ее не замечает. Он приходит в гостиную, видит, что она там сидит, потому что, повторюсь, Фанни – мебель, и он на нее реагирует, как на мебель.
Я должна сказать, что вообще ведь Джейн Остин, вопреки распространенному мнению, она не певец романтической любви. Они всегда считают, у кого сколько денег. Они женятся друг на друге не только потому, что они друг друга любят, а потому, что они считают, что они друг другу подходят. Мистер Тилни не любит Кэтрин Морланд. Он на ней женится после того, как ему говорят, что он не должен на ней жениться ни в коем случае, после того, как он понимает, что она в него влюблена по уши, и после того, как ему сообщают, что состояние ее не так мало, как казалось его отцу. То есть это абсолютно трезвый расчет.
Вы правы в том, что здесь действительно по-другому строится интрига. Обычно героини Джейн Остин понимают, что они кого-то любят, по щелчку. Фанни понимает, что ее любовь к брату носит не сестринский характер, очень медленно. И как раз очень важно, что она в начале любит Уильяма и Эдмунда, и в конце она любит Уильяма и Эдмунда. Но ее любовь к Уильяму статична, а ее любовь к Эдмунду проходит огромную и не вполне ею самою отрефлексированную эволюцию.
Е. ШУЛЬМАН: Хорошо. Дорогие слушатели, вы, наверное, убедились в том, насколько это непростой, многослойный и увлекательный роман. Если вы до прослушивания его еще не прочитали, мы верим, что наши разговоры были небесполезны и побудили вас его все-таки прочесть. Скажите, пожалуйста, дорогая Галина Леонидовна, есть ли приличные русские переводы?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, есть ровно один русский перевод Облонской. Я других переводов не нашла. Возможно, они существуют. Что называется, надо свериться с замечательным проектом разбора переводов, который делали студенты Александры Леонидовны Борисенко на сайте «Горький». Нужно посмотреть, есть ли он там.
Е. ШУЛЬМАН: Ой, это такая прелесть! Это ужасная прелесть! Все должны бежать читать вот эти вот разборы переводов. Я последний читала про «Рикки-Тикки-Тави». Это такое наслаждение. И про Джейн Остин там тоже было.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я вот только, единственное, не помню, было ли там про «Мэнсфилд-парк». Я не посмотрела.
Е. ШУЛЬМАН: По-моему, нет.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Перевод Облонской мне показался тяжеловесным. То есть я, естественно, читала и любила его в детстве. И когда я сейчас готовилась к нашей передаче, я прочитала по-английски, а потом решила заглянуть, как переводятся некоторые места. Мне показалось, что там переводчица немного злоупотребляет архаизацией. То есть вот этот чистый, простой, очень ясный язык Джейн Остин она немножечко стилизует под Фонвизина. И выглядит это чутка тяжеловесно, на мой вкус. Но это нормальный, добротный перевод советского времени. Безусловно, ничего ужасного в нем нет.
Что называется, мы все живем надеждой, что однажды все романы Джейн Остин от начала и до конца переведет бесконечно их любящая и лучше всех знающая Анастасия Завозова. Поэтому в тот момент, когда больше ничего совсем уже нельзя будет другого переводить в нашем многострадальном отечестве, в этом будут и свои плюсы, как я продолжаю надеяться несмотря ни на что.
Так что мне кажется, что это тот случай, когда, конечно, не стоит сильно полагаться на перевод. Но для первого знакомства, безусловно, подойдет.
Также хотела бы предложить нашим дорогим слушателям – хотела сказать, зрителям, но нет, в этот раз исключительно слушателям – писать в комментариях, что вы думаете о Фанни Прайс, вампир она или прелести чистейший образец, тонкими буквально акварельными мазками проступающая от начала к концу и понимающая сердце свое так, как мало кому из героинь Джейн Остин доселе удавалось.
Е. ШУЛЬМАН: Последнее, что скажу, и мы перейдем к рубрике «Колофон». Мы перейдем к рубрике «Колофон»?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Безусловно.
Е. ШУЛЬМАН: В которой мы, как известно, советуем книги, по бессознательной филиации идей кажущиеся нам подходящими к основной книге, которую мы обсуждаем. Так вот, могла бы быть у нас в «Колофоне» «Джейн Эйр», потому что это еще одна история про сиротку.
Но в пользу Шарлотты Бронте хочу сказать, что она свою сиротку сделала агрессивной, энергичной и красноречивой. И ей сочувствовать гораздо легче, чем вот этой полумертвой какой-то лягушонке которая, опять же, как в пьесе Оскара Уальда «Как важно быть серьезным», никак не может решить, она вообще выздоравливает или она помирает. This shilly-shallying with the subject is absurd, как говорит там леди Брэкнелл, еще один из литературных персонажей, с которыми я чувствую большое душевное родство. Пусть ваш этот инвалид уже решит, он помирать собрался или он не помирать собрался. Хватит уже этих экивоков.
Так вот, «Джейн Эйр» не будет у нас в «Колофоне». В «Колофоне» у нас будет другая книга, выбранная проницательной Галиной Леонидовной.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Позволю себе коротко напомнить, что само слово «колофон» означает «я не договорила». Это такая приписка, которую в рукописных книгах делали на последней страничке, когда у автора или у переписчика чуть-чуть не хватило места, чтобы вставить туда еще что-нибудь.
И я бы хотела вам в пандан к Джейн Остин порекомендовать книгу совершенно современной и даже довольно молодой ирландской писательницы Салли Руни. Это ее дебютный роман, который называется «Разговоры с друзьями». Собственно, он примерно к этому и сводится. Две девушки молодые, в прошлом у них была какая-то романтическая связь, которая постепенно переходит в дружескую, они знакомятся с супружеской парой существенно старше себя, и дальше между ними начинают разворачиваться тоже такие сложные, многослойные отношения.
Ведь на самом деле, если бы мы задались целью пересказать «Мэнсфилд-парк» самым коротким способом, то мы, не упустив ни одной сюжетной линии, пересказали бы его минут за пять. Потому что, на самом деле, основу письма Джейн Остин составляют вот эти тончайшие эмоциональные переливы из пустого в порожнее, от которых совершенно невозможно оторваться, и когда герои по сорок страниц ходят из пастората, домика священника, в господский дом туда и обратно, по дороге переживая множество сложных душевных метаний.
Так вот, роман Салли Руни похож на Джейн Остин ровно этим. Это роман, в котором по большому счету вся интрига пересказывается в один абзац. Я не буду ее вам пересказывать, потому что, поверьте, это не то, ради чего вы, возможно, захотите прочесть этот роман. Это роман, который, с одной стороны, так же, как романы Джейн Остин, невероятно точно, с такой истинно, да простят меня за это слово истинные феминистки, с женской цепкостью взгляда фиксирует приметы реальной жизни, реальной жизни 2010-х годов XXI века, как мы теперь понимаем, счастливой эпохи в жизни человечества. С другой стороны, он полон тонкими, сложными, эмоциональными переживаниями, которые невозможно пересказать, но с ними очень легко можно себя соотнести.
В принципе, вообще, Салли Руни – очень хорошая писательница. У нее первый и четвертый роман самые ценные, с моей точки зрения. Но именно первый роман, «Разговоры с друзьями», наиболее джейностиновский во множестве разных отношений. Так что если вам хочется чего-то похожего по эмоциональной подробности, но при этом основанного на современном материале и написанного современным языком, то можете попробовать почитать Салли Руни.
Е. ШУЛЬМАН: В следующий раз, дорогие слушатели, мы с вами встретимся, надеемся, уже в студии, где мы обе будем присутствовать очно. И мы будем обсуждать книгу, которую, я надеюсь, вы успеете прочитать до этого нашего выпуска. Она не длинная. Возможно, вы ее уже читали. Тогда перечтите. Если вы ее еще не читали, то прочитайте в первый раз. В то время, как у всех – «Одиссея», у нас будет «Одиссея капитана Блада», Рафаэль Сабатини. Несмотря на итальянское имя автора, написан этот роман по-английски. Но существует классический и памятный многим с детства русский перевод. Так что читайте. А мы обсудим это в сентябре.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: До встречи на Тортуге!