«Закладка»: Непристойная «Мадам Бовари»
Чехов очень обязан Флоберу, и видно, что он его внимательно читал. Вот он тоже делает такие штуки: «Я вам сейчас покажу набор уродов, провинциальную, пошлую, мелкую, бедную среду. Но это будет так написано, что вы будете вот этим всем любоваться»…
Подписаться на YouTube-канал «Эхо Подкасты»
💫 Если подкаст вам понравился и вы ждете следующего выпуска, поддержите нас донатом — сделать это можно на платформе Патреон и другими способами.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Здравствуйте, дорогие друзья! Вы присутствуете на записи подкаста «Закладка», который также известен — уже теперь, по-моему, едва ли не более известен, — как «Клуб знаменитых радионянь». И сегодня мы поговорим о писателе, который не совсем чужой на сегодняшнем празднике. Как вы уже наверняка знаете, сегодня мы отмечаем здесь 150-летие Тургеневской библиотеки, и изначально, конечно, организаторы просили нас поговорить о Тургеневе, что было бы вполне логично. Но мы с Екатериной Михайловной совершили роковую ошибку, поговорив о Тургеневе буквально два месяца назад.
Е. ШУЛЬМАН: В сентябре.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И нам показалось, что столько Тургенева могут не вынести нежные сердца наших слушателей и зрителей. Поэтому мы решили поговорить о писателе, который, во-первых, местный, местночтимый, а во-вторых, имеет к Тургеневу, повторюсь, самое непосредственное отношение. А именно мы поговорим о Гюставе Флобере.
Собственно говоря, вы, наверное, знаете, что Гюстав Флобер был близким другом Тургенева, и они состояли в многолетней, я бы сказала, несколько экзальтированной, нежной переписке. Я почитала ее, готовясь к сегодняшнему разговору, и я должна сказать, что если бы эти люди состояли в переписке сегодня, они могли бы быть привлечены по закону о запрете пропаганды ЛГБТ, потому что сила чувства, сквозящая в их письмах, абсолютно неподдельна. Мы оставим в стороне те ласковые прозвища, которыми они друг друга награждали. Флобер обращался к Тургеневу «моя груша»…
Е. ШУЛЬМАН: Подождите, я думала, это Тургенев называл Флобера грушей.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет-нет. Тургенев называл Флобера «ротозей».
Е. ШУЛЬМАН: Флобер гораздо больше похож на грушу, чем Иван Сергеевич Тургенев.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Что мы, в сущности, знаем о…
Е. ШУЛЬМАН: О любви.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: …о форме груш в те времена? Может быть, с тех пор селекционеры проделали большой путь.
Е. ШУЛЬМАН: Это возможно. Также нельзя не заметить, что язык чувств, язык дружеских отношений, представления о допустимом и недопустимом, о формальном и неформальном также с тех пор довольно сильно эволюционировали. И та эмоционально окрашенная лексика, которая в наше очень пуританское время исключительно предполагает близкие отношения, тогда вполне могла употребляться между друзьями, коллегами, единомышленниками, творцами и так далее.
Те, кто читал, например, пушкинскую переписку, тоже помнят там много всяких довольно грубоватых нежностей, в том числе и по отношению к его мужским приятелям. Это не то, что вы думаете. Точнее говоря, это не то, что может подумать наш современник. Так что это следует…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Наш Роскомнадзор.
Е. ШУЛЬМАН: Вот именно. Ваш внутренний Роскомнадзор может не вполне вас тут правильно ориентировать во всех смыслах. Но, тем не менее, правда в том, что действительно Тургенев и Флобер были близки, были знакомы, общались на всякие литературные и политические темы, и, в общем, их творчество чем-то схоже друг с другом. Не только тем, что они были современниками, но и творческий метод, в общем, довольно сильно похож. Некоторые пассажи из «Мадам Бовари» — а мы не просто сегодня говорим о Флобере, мы говорим о его романе «Госпожа Бовари», — могли быть написаны Тургеневым, вот между прочим.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Прежде чем мы окончательно перейдем к Флоберу, я хотела бы сказать, что дружба с Флобером вышла для Тургенева боком. Вернее, едва не вышла. Они много общались в Париже, но Флобер имел неосторожность умереть ровно в тот короткий промежуток, когда Тургенев отлучился в Москву. И, соответственно, Тургенев приехал сюда, потрясенный горем от потери друга, с горячим желанием установить другу памятник. Он очень хотел, чтобы Флоберу был установлен достойный его памятник. Но французы очень как-то тухло скидывались на возведение этого монумента, и тогда Иван Сергеевич обратился к российскому читателю. Он сказал, что, дорогие, ну ладно французы, жадные и в литературе ничего не смыслят, но уж мы-то, русские люди, мы способны оценить величие духа.
Е. ШУЛЬМАН: Донатьте на памятник.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Донатьте на памятник», сказал Иван Сергеевич.
Е. ШУЛЬМАН: Во время очередного своего стрима.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И это было роковой ошибкой, потому что немедленно на Тургенева ополчились абсолютно все. Одни начали его обвинять в том, что у нас еще у Гоголя памятника нету…
Е. ШУЛЬМАН: А другие стали говорить: «Почему русские люди должны думать о каком-то французском писателе? Не попали ли вы, Иван Сергеевич, под зарубежное влияние?».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И несчастный Тургенев очень долго отбивался от упреков в том, что он любит французскую литературу больше, чем отечество, и в целом патриотизм его сомнителен. Надо сказать, что совсем незадолго до войны возник проект по установке памятника Флоберу — вопрос, где? — в Спасском-Лутовиново! Но, по-моему…
Е. ШУЛЬМАН: Он там бывал?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Нет, конечно. Он очень хотел. Тургенев его многократно туда приглашал, и в письмах они все время обсуждали, абсолютно в маниловском таком духе, как они классно поедут в Спасское-Лутовиново и как замечательно они проведут там время.
Е. ШУЛЬМАН: Воображаю этот памятник — «Памятник Флоберу, который очень хотел сюда приехать».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это как памятник Венечке Ерофееву на Красной площади.
Е. ШУЛЬМАН: «Стремился на Красную площадь, но так дотуда и не дошел». Слушайте, нет, я не знала эту удивительную историю.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но, к сожалению, пока что этот проект заморожен, так что не знаю, будет ли установлен.
Е. ШУЛЬМАН: А во Франции тут памятник Флоберу все-таки поставили?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Дорогие парижане…
Е. ШУЛЬМАН: Вопрос зрителям: «Проходя по улицам Парижа, случалось ли вам натыкаться на памятник Флоберу? Он такой полноватый, с усами».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Лысый. И в самом деле немного похож на грушу. В целом я подозреваю, что памятник где-то должен был быть установлен, но явно не усилиями Ивана Сергеевича, который совершенно…
Е. ШУЛЬМАН: Пожалел, небось.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я думаю, десять раз пожалел о своей необдуманной выходке. Гораздо тщательнее надо подходить к отбору тематизма в своих стримах.
Е. ШУЛЬМАН: Вот именно, и деньги на что попало не собирать, а собирать только на то, в чем совершенно уверен. Роман «Госпожа Бовари», собственно говоря, о котором мы хотим разговаривать, вышедший в полной, так сказать, форме, скандализировал современников. К чести Ивана Сергеевича, он не был скандализирован, но во Франции он стал предметом судебного разбирательства.
Это один из, я бы сказала, первых случаев в Европе, когда не церковь запрещает какой-то текст — это-то бывало, списки запрещенных книг многочисленные папский престол публиковал давно и часто, — а вот именно светский суд за непристойность, значит, судит автора. И, к чести Франции того времени, надо сказать, что Флобер суд выиграл, что вот это вот обвинение в непристойности было отвергнуто.
Если вы читаете роман, так сказать, целиком, то вы увидите там посвящение одному знакомому Флобера, который в какое-то время занимал высокую должность председателя Сената, и которого он благодарит за то, что он помог ему своим, так сказать, авторитетом, своей позицией публичной помог ему этот самый замечательный суд выиграть: вот смотрите, благодаря вам, дорогой бесценный друг, вот этот роман, собственно, увидел свет. В чем была непристойность…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как насчет «во всем»?
Е. ШУЛЬМАН: Нет, вы знаете, был один момент, который особенно, собственно, фигурировал на суде в качестве примера того, какие безобразия возникают в романе, что нынче стали печатать. Сама по себе тема адюльтера не то чтобы является какой-то особенно новой во французской литературе. Бальзак, который был несколько старшим современником Флобера, в общем, только про это и писал. Это, пожалуй, основной сюжет всех его произведений. У него встречаются и незаконные дети, и многолетние связи, и воровство денег у мужа. Все это вполне благополучно происходит.
Ну, собственно, «Отец Горио», одно из наиболее известных произведений «Человеческой комедии», ровно все про это. Там есть жена, которая хронически изменяет мужу, у которой из троих детей двое от любовника, которая таскает деньги этому любовнику, там векселя, появляется ростовщик. В общем, все вот эти вот дела.
Но к Бальзаку никто не приматывался по поводу того, что у него там какая-то непристойность. При том, что, например — к вопросу о потенциальном Роскомнадзоре и пропаганде чем-нибудь не того, — кто читал «Утраченные иллюзии», а также роман «Блеск и нищета куртизанок», тот видел что-то и похуже банальной супружеской измены.
Но пристали именно к Флоберу. Почему? Сам по себе сюжет с адюльтером не мог никого особенно скандализировать, тем более что кончается-то все плохо. Если бы он изобразил какую-нибудь торжествующую грешную страсть и, скажем, отправил бы (спойлер-спойлер!) Эмму Бовари в Италию с одним из двух ее любовников или с двумя сразу, то это могло бы быть чем-то нехорошим. А тут-то, понимаете, «злонравия достойные плоды» проявляются во всей своей ужасающей наготе, кончается все чрезвычайно плохо, и, в общем, можно, дочитав роман, вспомнить ту эпиграмму, которую Некрасов написал на Толстого после появления «Анны Карениной»:
Толстой то доказал с терпеньем и с талантом,
Что женщине не следует гулять
Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,
Когда она жена и мать.
Вот в некотором роде эта же мораль, вполне обоснованная, находится и на донышке Эммы Бовари. Но там есть — или были, скажем так, — по мнению обвинения, соблазнительные сцены, в особенности сцена в дилижансе. Вот сцена в дилижансе была ему поставлена в упрек — что, типа, нехорошо такое, значит, расписывать на страницах художественных произведений.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Дорогие читатели, если вы уже перечитали «Госпожу Бовари», то я думаю, что вы должны быть потрясены силой фантазии цензоров. Потому что найти соблазнительной сцену в дилижансе — это требует очень большой фантазии.
Е. ШУЛЬМАН: Он раскачивается. Это неприлично. Опять же, не вполне мне понятна из тех материалов о суде, которые я нашла, позиция обвинения. То есть они считают, что люди, которые начитаются такого, захотят тоже все попрыгать в дилижансы и предаваться там распутной страсти, либо они считают, что это не столько соблазнительно, в смысле, подает дурной пример, сколько непристойно. Ну вот что нельзя с такой степенью детализации показывать процесс…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Использования общественного транспорта в целях супружеской измены является безусловным посягательством на нравственность общественной жизни.
Е. ШУЛЬМАН: Как бы то ни было, к чести Франции и французского правосудия, Флобер выиграл этот суд. Вот это вот для нас на самом деле важно. Потому что гораздо позже разных других писателей запрещали благополучно, в том числе в странах со свободой печати, и им не удавалось отстоять свое доброе имя в суде.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ужасно трогательно, что в лекции Набокова, посвященной «Госпоже Бовари», которую мы, кстати, тоже задавали читать к сегодняшнему дню, Набоков прямо сразу начинает с того, что «вот тогда можно было выиграть подобное дело — не то теперь, но не будем отвлекаться». И прямо слышна такая слеза в голосе.
Е. ШУЛЬМАН: Это еще он ведь не написал «Лолиту». Когда он написал «Лолиту», он уже не преподавал, ему не надо было. Но, тем не менее, к нему уже приматывались по разным поводам в разных его, скажем так, текстах, так что у него… А может быть, предчувствие овладело пророческой душой писателя, и он подумал: «Так вот и со мной будет».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так и родился замысел «Лолиты».
Е. ШУЛЬМАН: В этот момент. «А напишу-ка я что-нибудь такое, что ни один суд не оправдает». Как бы то ни было, Гюстав Флобер, о творческой лаборатории которого мы довольно много знаем, потому что он бесконечно писал письма, и не только Тургеневу, совершенно не ставил перед собой задачу ни скандализировать общественное мнение, ни, наоборот, уважить общественное мнение, ни пропагандировать адюльтер, ни осудить адюльтер. Его замысел состоял совершенно в чем-то другом. Вот почему, собственно, Владимир Владимирович Набоков так его любил, ценил, уважал и посвятил ему такую прекрасную лекцию — потому что Флобер сильно отличался от литераторов того времени в том, что он ставил перед собой художественные, а не социальные или моралистические задачи.
Бальзак хотел изобразить нравы своего времени. Он этот замысел описывает в предисловии к «Человеческой комедии» — что я вот хочу быть для общества тем, чем великие зоологи и палеонтологи нашего времени, ламарки всякие и прочие, чем они являются для природы. Вот как они описывают виды животных и их эволюцию, так я хочу описывать общество, его эволюцию и те типы, которые в обществе происходят. Иван Сергеевич Тургенев хотел тоже, так сказать, запечатлевать нравы своего времени. Не то чтобы исправлять их, но как бы вот их описывать и быть таким вот неким, так сказать, зеркалом перед Россией.
Флобер хотел написать совершенный роман. Поразительно, что «Мадам Бовари» — это его первый роман. До этого у него были некоторые новеллы, он писал, но это фактически его художественный дебют. И для дебютанта он очень продуманный, как нынче это называется, прошаренный автор. Он именно хочет выполнить самому себе поставленную художественную задачу — я бы сказала, художественный челлендж.
Челлендж это состоит вот в чем. Он хочет… Опять же, это мы пересказываем с его слов. В основном он об этом пишет своей возлюбленной Луизе Коле, которая тоже была поэтесса, хозяйка салона и его такая главная романтическая привязанность. Насколько это была, так сказать, именно связь, мы на самом деле не знаем. О биографии Флобера мы скажем пару слов. Она не очень увлекательна. Там есть пара моментов, не до конца понятных, скажем так, биографам, но, тем не менее, жизнь он прожил, в общем, недлинную и не то чтобы очень бурную. Он умер всего лишь в 58 лет. Вообще сейчас, когда смотришь, сколько люди раньше жили, удивляешься, как они вот это вот все успевали.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: По тем временам это была вполне приличная дата смерти, я бы сказала. Многие, как мы знаем, и до 38-ми не дожили.
Е. ШУЛЬМАН: Это поэты. Прозаики в среднем дольше живут по какой-то причине. Так что для прозаика это еще не очень. Так вот, он хотел написать такой текст, который будет ценен своей внутренней гармонической структурой, а не описываемыми там событиями. То есть он хотел сделать вот такую резную игрушку из слоновой кости, только не из слоновой кости. Он писал, что я не хочу, чтобы мой роман был занимателен своим сюжетом. В нем ничего не будет такого происходить, в нем не будет каких-то выдающихся героев и персонажей, но он должен быть как поэтическое произведение — весь гармоничный, весь пронизанный рифмами, весь цельный. Опять же, как в другом месте писал Набоков, который ценил такой подход, «я хочу свое яблоко очистить, не отнимая ножа». То есть вот очистить его цельной, неломающейся спиралью.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Надо сказать, что Флобер писал невероятно медленно, что тоже вызывало большое одобрение со стороны Набокова. Он писал порядка 60 страниц романа в год. И когда, опять же, в одном из писем своей возлюбленной (или не возлюбленной) он говорит, что вот я принялся за сцену, в которой происходит операция на ноге злополучного служителя в трактире, и он говорит: ну, эта сцена — она у меня отнимет месяца три минимум. А сцена — как вы, может быть, помните, она занимает буквально три страницы. И, тем не менее, вот с такой скоростью он чистил это свое яблочко. Впрямь никуда человек не спешил.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, опять же, зная, как мало ему было отмерено, он не то что никуда не спешил, а он видел, что ему надо, и только он видел, что именно он должен сделать. Он автор вот этого выражения «mot juste» — «справедливое, верное слово». То есть каждое слово должно быть на своем месте, каждое слово должно быть единственно верным. Не должно было быть, по его расчету, никаких общих формулировок, никаких туманных выражений, все должно было быть очень точным, узнаваемым и необходимым. Фраза должна быть гармонична как поэтическая строка.
А он еще… Опять же, каждый может хотеть написать гармоническое, прекрасное художественное произведение, которое будет все как поэма. Это понятная амбиция — кто же не хочет? Но он еще поставил себе совершенно почти невозможную планку — что вот эта вот вся поэзия, гармония и красота должна быть исключительно структурной, потому что то, о чем он пишет, его предмет, что называется, слова доброго не стоит.
Надо признать, что все последующие после Флобера авторы романов о том, как хорошо или нехорошо изменять мужу, все-таки не решались сделать всех героев почти без исключения такой дрянью, извините.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мы с Екатериной Михайловной внимательно перебрали поштучно всех персонажей в поисках хоть кого-нибудь, кто вызывал бы, ну окей, даже не любовь, но хотя бы сочувствие. И, в общем, кроме несчастного Шарля Бовари, который в целом тоже — не то чтобы мы хотели, например, с ним дружить, ходить к нему в гости или видеть его в числе своих друзей, — кроме него, во всем романе нет ни одного человека, который вызывал бы хоть какие-нибудь теплые чувства. Набоков ухитрился проникнуться теплыми чувствами к священнику, который все ж таки худо-бедно беспокоится о чем-то…
Е. ШУЛЬМАН: О своих прихожанах он беспокоится.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: О прихожанах, о бедняках, о людях, которым не хватает еды или дров зимой. И он все-таки проявляет какие-то признаки человечности. Но описан этот священник так, что только Набоков, мне кажется, мог найти в нем…
Е. ШУЛЬМАН: С его доброй душой.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: С его доброй, нежной, чувствительной душой смог найти для него доброе слово. Но действительно все персонажи представляют такой каталог отвратительностей разного типа.
Е. ШУЛЬМАН: Знаете, кто еще делал такие вещи? Чехов. Потом уже, после Флобера. Чехов очень обязан Флоберу, и видно, что он его внимательно читал. Вот он тоже делает такие штуки: «Я вам сейчас покажу набор уродов, провинциальную, пошлую, мелкую, бедную среду. Но это будет так написано, что вы будете вот этим всем любоваться. Не самими этими жуткими местами, не самими этими никчемными людьми…».
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Рылами, я бы даже сказала.
Е. ШУЛЬМАН: Да нет, ну слушайте, они не рылы никакие. Они…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, что у Флобера они вполне себе рыловатые.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, у Флобера есть, скажем так, два монструозных довольно персонажа. Это Лере, ростовщик, который, собственно, такая немезида этой бедной Эммы, и не только ее. Он такой, как упырь: он выбирает себе жертву, присасывается к ней и убивает. И действительно, вот мы, опять же, об этом спорили — я говорила, что у нее совершенно понятный финансовый мотив, а Галина Леонидовна говорила, что что-то там еще есть.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне как раз показалось, что… Это мы переходим к вопросу, который меня бесконечно волнует. Я, что называется, давно ждала возможности об этом поговорить — а именно о натурализме и реализме Флобера. Поскольку «Флобер» равно «реализм». Считается, что он буквально основоположник этого жанра.
Е. ШУЛЬМАН: Знаете, это ведь немножко как с любовной перепиской между мужчинами: очень стандарты изменились. Гоголя тоже называли основателем натуральной школы. Вы Гоголя читали, Николая Васильевича, натуралиста знаменитого? Вот это все, что он описывает — оно так в жизни и бывает: нос по улице ходит, Коробочка вот катается в этой своей колымаге удивительной, мертвые души продают. Вот прямо так Россия устроена, это понятно. Так что представления о натурализме были тоже своеобразные.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но, тем не менее, все-таки если мы открываем любой университетский учебник по литературе, то первое, что мы там читаем за словом «Флобер» — это «натуральная школа» и «реализм». И вот тут у меня возникает много вопросов, которые требуют незамедлительного обсуждения. А именно, во-первых, конечно же, природа зла.
Очевидно, что Лере, который действительно немезида мадам Бовари, который, собственно, такой профессиональный погубитель и ее, и несчастного трактирщика, которого он погубляет прямо перед ней — ростовщик, паук, плетущий свою паутину. Я совершенно не могу поверить в то, что скромный врач и его бестолковая жена являются настолько притягательной жертвой его финансовых махинаций, чтобы он столько лет их караулил.
Е. ШУЛЬМАН: А кто там еще-то есть в этом провинциальном местечке? Шарль зарабатывает своей практикой неплохо. У Эммы достаточно богатое было приданное. Она дочка богатого фермера. Почему, собственно, папа ее там учиться отправил и хотел ее выдать за образованного, что, собственно, и сделал. Там есть какие-то деньги. Там не так много такой добычи.
Поэтому мне кажется, что финансовый мотив присутствует. Но, например, у Бальзака Гобсек, который тоже ростовщик — он демон, так сказать, который осознает себя таковым. Но Гобсек работает в Париже, Гобсек работает с большими людьми, с большими суммами…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ну так что же, демоны бывают разного масштаба. Мне кажется, что это мелкий бес, абсолютно нереалистичный. Я не могу поверить в то, что выпасать вот эту никчемную парочку столько лет стоит его усилий.
Е. ШУЛЬМАН: Он же не только этим занимается. До этого он этого трактирщика разорял.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Он получает доход на свои инвестиции через очень много лет. На это уходят годы ожидания. Он с этим плащом… Собираясь бежать с любовником, госпожа Бовари заказывает плащ, за который деньги получает его поставщик буквально через несколько лет. То есть он инвестировал в этот плащ и получил довольно скромный доход на свои инвестиции очень нескоро. Мне кажется, что только демоническая природа может объяснить такое истинно сатанинское терпение.
Е. ШУЛЬМАН: Может быть. Хотя, опять же, это его работа, и у него может быть много, так сказать, клиентов. Они все же не умирают одновременно, а как-то, может быть, последовательно друг за другом. Мне гораздо менее правдоподобной показалась, что называется, основная линия романа, а именно успехи Эммы в ее прелюбодейных делах.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я как-то все больше про деньги, а вы про чувства сегодня, Екатерина Михайловна.
Е. ШУЛЬМАН: А я про логистику, да. Про, так сказать, организационные проблемы. Значит, действие происходит не просто в провинции, а в вымышленном маленьком провинциальном городке. В таких местах все смотрят друг за другом.
Кроме того, у семейства Бовари есть еще один друг, так сказать, второй большой отрицательный персонаж романа – это аптекарь Оме. Оме любовно выписан Флобером. Это один из самых наливных пошляков в истории мировой литературы. Он всем хорош. Он красноречив и труслив, он болтун и лицемер. Он после смерти бедного Шарля занимает его место и получает Орден Почетного легиона. Он пишет статьи в газеты под псевдонимом, в которых описывает свое собственное блистательное выступление на ярмарке сельскохозяйственной — центральная сцена романа, прекрасная совершенно. Слушайте, это действительно написано блестяще. Действительно, когда видишь, как это сделано, забываешь, о чем, собственного говоря, идет речь.
Так вот, этот самый Оме, естественно, провинциальный сплетник. Ему на самом деле делать нечего. Опять же, пока он Шарля не отправил на тот свет, у него не было особенно большой аптекарской практики. Он вольнодумец, он практически якобинец, он такой передовой товарищ. Флобер же издевается над всем. Он издевается над религиозным чувством и над антирелигиозным чувством. Он издевается над консерваторами и над либералами, над крестьянами и над буржуа, над богатыми и над бедными. Там все хороши, вот просто пробы ставить не на ком буквально. Но такой человек, как Оме, естественно, будет совать свой нос везде, где только можно.
Очень трудно себе представить, что за эти годы, когда у Эммы было два меняющихся любовника, ни разу никто ничего не заподозрил. И, конечно, в центре этой загадки находится ее собственный муж, который тоже каким-то образом ни разу не понял, что она уходит от него ночью.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Трепетно, между прочим, в нее влюбленный. Вопреки расхожим тогда обычаям, они спят в одной спальне, они спят в одной кровати.
Е. ШУЛЬМАН: Да, это прямо вот отдельно описано. Там есть такая действительно довольно чувственная сцена, когда там после свадьбы он смотрит на нее, просыпающуюся рядом с ним в постели.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Ребеночка отправить жить непонятно к какой кормилице – это пожалуйста.
Е. ШУЛЬМАН: Это тогда такой обычай был. Он действительно дикий, и там есть жуткая совершенно сцена, когда она приезжает с любовником своим…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Тогда еще не любовником.
Е. ШУЛЬМАН: Ну хорошо, да, это платоническая фаза у нее еще с этим Леоном. Да, верно. Она приезжает навестить эту несчастную Берту, которую потом, когда все они помрут, отправят на прядильную фабрику. То есть это такая, конечно, история абсолютного распада…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Тут начинается роман Виктора Гюго «Отверженные».
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно. Продолжение читайте у Виктора Гюго. Там даже у Козетты все-таки какая-то мать была, которая там эти зубы передние продала, чтобы ее прокормить. А тут вообще никого: мать отравилась, отец умер, бабка умерла… В общем, бедную Берту жалко. Какие-то есть, кстати, сиквелы, кто-то писал про Берту Бовари. Ну, потому что такое продолжение грех не написать. А написал кто-нибудь про эту самую, маленькую Аню Каренину, интересно, роман, что с ней сталось? Но с ней не должно быть ничего плохого. Она будет при Каренине, а тот-то вроде помирать не собирается. Такие люди долго живут обычно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Этот нас всех переживет.
Е. ШУЛЬМАН: Он и сейчас жив и занимает свою должность, да. С ним все хорошо.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Есть некоторые наблюдения.
Е. ШУЛЬМАН: Так вот, вернемся, собственно говоря, к «Госпоже Бовари». Каким-то образом этот Шарль — да, он наивный, да, он туповатый, да, он ей верит, — но как он не видит, что она по ночам уходит? Как он ни разу не проснулся и не понял, что рядом с ним там никто не лежит? Можно, конечно, сказать, и тут мы выходим в ту сферу…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Родольф кидает в окно их общей спальни горстями песок, чтобы привлечь внимание возлюбленной.
Е. ШУЛЬМАН: И ни разу муж не открывает окно и не высовывается туда, чтобы спросить: «Мужчина, вам что?». Хорошо, мы предположим, что она не на всю ночь уходит. Она как-то отбегает и потом возвращается быстро — сколько там требуется времени на порядочный адюльтер? Но, тем не менее, все это, конечно, когда вот это читаешь уже не в первый раз и не так увлечен этой сменяющейся последовательностью событий…
А действительно, при том, что ничего особенного в романе не происходит, от него трудно оторваться. Он прекрасен вот этими своими переходами, которые Флобер назвал «movements» — как это по-французски будет? — движениями, незаметными переходами, которые позволяют сюжету продвигаться. Он не позволял себе таких примитивных приемов, как там, скажем, со следующей главы рассказываем про что-то следующее. А там, например, Шарль смотрит на Эмму и там, так сказать, смотрит, какая она, типа, замечательная, и дальше мы переходим как бы в ее голову и видим, что она об этом думает в этот момент, и дальше следует рассказ о ее детстве, то есть как бы это ее размышление.
Это очень тонко сделано и это тянет за собой читателя. Но когда перечитываешь это в какой-нибудь раз, например, готовясь к какой-нибудь передаче, то действительно в какой-то момент возникает подозрение, а не приснились ли ей все эти любовники. То есть, может быть, она, будучи психически нестабильной женщиной, выдумала себе вот это все, а когда ее эта фантазия уже совсем перестала биться с реальностью, тут-то она и отравилась мышьяком. Тоже, что называется, версия не хуже всякой другой.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мы, по своему обыкновению, поставили два-три крайне убедительных психиатрических диагноза Эмме Бовари. Екатерина Михайловна заподозрила ее в галлюцинациях, я же предположила, что она страдала от тревожной депрессии, от которой, собственно говоря, и померла. Екатерина Михайловна поддержала мою гипотезу, сказав, что от тревожной депрессии люди и впрямь регулярно умирают. Так что мы сделали немало важных открытий литературоведческого толка.
Е. ШУЛЬМАН: За эти буквально недолгие минуты, которые, собственно говоря, мы обсуждали этот вопрос. Ну, слушайте, медикализация — это такое же свойство нашего грубого и бесчувственного времени, как определение людей в какую-нибудь сексуальную категорию раз и навсегда.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: На основании переписки.
Е. ШУЛЬМАН: На основании обращений в переписке, да. Раньше люди добрее были и понимали, что сердцу не прикажешь, что, так сказать, чужая душа потемки, что люди испытывают всякие разные неконвенциональные чувства, и для того, чтобы умереть от несчастной любви, не обязательно сойти с ума предварительно, хотя это, конечно, помогает.
При этом заметим, что госпожа Бовари умирает ни от какой ни от несчастной любви. Мы с вами сказали некоторое время назад, что все последующие люди, так сказать, после Флобера, которые писали на похожем сюжете — никто из них не решился иметь такую несимпатичную героиню.
Ну, например, считается, что пьеса Островского «Гроза» — это прямой ответ на «Госпожу Бовари», что это такая русская мадам Бовари. Действительно, пьеса написана буквально через два года после публикации «Госпожи Бовари». По-моему, 1857 год — это Флобер, а 1859 год — это Островский. Ну действительно, значит, молодая жена, тряпка-муж, властная и недовольная всем подряд свекровь, замкнутая провинциальная местность, ей, значит, делать нечего — только у госпожи Кабановой, в отличие от госпожи Бовари, у нее нет детей, она там по этому поводу тоже тоскует. Вот у нее появляется любовник, любовник тоже трусоват, и она кончает с собой. Но у госпожи Кабановой есть религиозное чувство, которое ее мучает и которое, в общем, практически и доводит ее до самоубийства. И для нее это важно. Она говорит своему любовнику: «Я для тебя греха не побоялась — побоюсь ли людского суда?». У Эммы Бовари, несмотря на то, что она воспитана в монастыре, нет никакой религии. Она Бога не боится, людей не стыдится, никаких религиозных чувств у нее нет. Она как-то иногда пытается себя на это настроить — вот, собственно…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: У нее происходит довольно длинный, как, опять же, говорит Набоков, роман с Богом. У нее же между двумя любовниками происходит некоторое духовное, с позволения сказать…
Е. ШУЛЬМАН: Поиск.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Духовный поиск, который ее приводит к чему-то смутно духовному. Но там, конечно, тоже совершенно прекрасно: когда Эмма Бовари пытается ненадолго влюбиться в Бога, больше всего она хочет иметь усыпанный изумрудами ковчежец, который бы висел у нее в изголовье, чтобы она могла к нему время от времени прикладываться.
Е. ШУЛЬМАН: Да, это, конечно, поразительное существо. Так вот тот кюре, которого вы с Набоковым упоминали — он, собственно, тоже ей там что-то такое пытается внушать. Точнее, она к нему приходит со своей мятущейся душой и сексуальной неудовлетворенностью, а у него голова забита его несчастными прихожанами, голодными и холодными, и он ей отвечает невпопад.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Это, кстати, тоже характерный для Флобера прием. Мы сейчас вернемся к вопросам реализма, а также есть еще один вопрос, который меня беспокоит едва ли не больше, чем реализм — это социальность этого романа. Но прежде чем мы вернемся туда, я хотела бы отметить важнейший художественный прием, который использует Флобер несколько раз. Это прием контрапункта. Уже упомянутая великая сцена на сельскохозяйственной ярмарке — она сочетается с любовным объяснением первого любовника, любовника-1, Л-1, и госпожи Бовари.
Объяснение, крайне пошлое, грубое и выглядящее как пародия на любовное объяснение, перемежается выступлениями чиновников на сельскохозяйственной ярмарке, и разговоры о невероятном урожае каких-то тыкв или дивной красоте местных свиноматок перемежаются репликами, содержащими в себе романтические какие-то пассажи.
Точно так же, когда мадам Бовари в первый раз приходит в церковь в надежде поговорить со священником о чем-нибудь душеполезном, она приносит ему… Ну, собственно, она к нему идет так, как сегодня женщина пошла бы к психотерапевту. Но психотерапевт — он на тебе сфокусирован, а у священника вокруг скачут дети, которых он должен готовить к первому причастию, а дети абсолютно распоясались и творят в церкви черт знает что. Поэтому ее реплики чередуются с его репликами, адресованными этим детям. И вот это действительно выглядит как поэзия, причем, я бы сказала, такая поэзия современная, такая немножко с элементом Дмитрия Александровича Пригова, я бы сказала. То есть такой легкий поэтический абсурд, который вторгается в эту невероятно такую пошлую и убогую ткань бытия.
Е. ШУЛЬМАН: Разговоры ни о чем, реплики такие какие-то абсурдные или, наоборот, бытовые, за которыми что-то стоит, такой разговор людей, которые друг друга не слышат — это потом Чехов поднимет на следующий уровень, когда люди не могут говорить о том, что у них на самом деле на душе, и не понимают, что у них, собственно, на душе, и поэтому говорят про ерунду какую-то. Вот чеховские пьесы, многие сцены из которых кажутся действительно абсурдными или абсурдистскими, точнее говоря — вот они построены во многом на этом приеме.
Описывая свои страдания по поводу сцены сельскохозяйственной выставки в письме к Луизе Коле, Флобер пишет, что, по-моему, это первый раз в литературе, чтобы насмехались над главной героиней и ее возлюбленными, чтобы они были предметом какого-то осмеяния. Ну, на самом деле Джейн Остин делала это до него задолго.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но с гораздо большей любовью и теплом. То есть это была доброжелательная усмешка, а не вот это отвращение.
Е. ШУЛЬМАН: Она не боялась ставить своих героинь в смешное положение, чтобы они выглядели ошибающимися, нелепыми, глупыми и ведущими себя совершенно не так, как надо. Это она себе позволяла, и вот тогда это была действительно новация. Но сделать главную героиню вот такую — это, конечно, смело. И чем глубже вчитываешься в текст, тем больше понимаешь действительно художественную смелость Флобера.
Я тут в процессе подготовки к нашей передаче пошла посмотреть — думаю, а чего умные люди-то на эту тему рассказывают, и послушала в Ютубе запись давней программы на канале «Культура». Там был такой цикл «Игра в бисер». Там сидели какие-то тоже почтенные литературоведы. Надо сказать, что, послушав этот выпуск, я немножко подумала, как генерал Чарнота: запишусь в радикальные феминистки, скажу, что я хочу сказать, и выпишусь.
Значит, трое мужчин, ведущий и одна женщина — и она единственная, кто, похоже, читал текст и пытается сказать что-то по делу, и ее все перебивают. А все остальные, трое великовозрастных, значит, деятелей — каждый говорит о своем. Один рассказывает в больших подробностях, как он подростком познакомился с Алисой Коонен и состоял с ней в переписке. Другой рассказывает, что он вообще думает о женщинах и какая вот она бывает. Всем очень хочется поговорить о сексе с нехорошим оживлением в глазах. Минут через десять они забывают про Флобера и не вспоминают о нем до самого конца.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да не уподобимся же мы.
Е. ШУЛЬМАН: Вот, вот мы не такие. Я к чему вспоминаю этот прискорбный эпизод? Потому что, в принципе, поскольку роман стал классикой, и о нем рассуждают даже те люди, которые его не читали, то Эмма Бовари вошла в эту сомнительную галерею вечной женственности и считается, так сказать, привлекательным персонажем. Вот она такая, понимаете ли, как говорили…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Осмелюсь спросить, это кем она считается привлекательной?
Е. ШУЛЬМАН: А вот вы бы послушали вот эту вот передачу, которую я послушала — вы бы услышали там этого всякого такого. Что она вот как стихия, она, понимаете ли, женщина и этим она права, что она какую-то там нутряную силу, уж не знаю…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот это как раз рубрика «Радикальный феминизм»?
Е. ШУЛЬМАН: Да-да, она продолжается. То есть я к тому, что мужские читатели определенного возраста могут вычитать в любом тексте вот это вот одно-единственное. Поэтому вот то, что хотел сделать Флобер, от них может ускользнуть легко. Поэтому важно нам с вами это все-таки проговаривать.
Толстой, когда писал свою «Госпожу Бовари», а именно госпожу Каренину, конечно, выбрал совершенно другую героиню. Анна Аркадьевна не просто прелюбодейка. Во-первых, она не из провинции и она не такого ужасного социального слоя. Она цельная глубокая личность. Она любит своего сына. Эмма Бовари никого не любит.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Отношения Эммы Бовари с ее дочерью – это, пожалуй, самая травматичная черта этой героини. Я должна сказать, что — вот сейчас я тоже немножко включу передачу телеканала «Культура», — когда я читала этот роман в университете, у меня еще не было своих детей, и я совершенно не обратила внимания на то, насколько Эмма Бовари отвратительна в своем материнстве.
Когда она смотрит на свою дочь Берту и говорит: «Удивительно непривлекательный ребенок», — в этот момент как-то я поняла, что те хрупкие ростки сострадания, которые в юности в моем сердце все-таки прорастали в отношении этой особы, тут прямо зачахли у меня на глазах.
Е. ШУЛЬМАН: Вот, опять же, хочется сказать: так выпьем же за Флобера, который сумел вот из этого такого сделать роман, от которого невозможно оторваться. Действительно, героиня умирает не от любви, героиня умирает от долгов. Она покончила с собой, потому что она не может платить по векселям. Ее погубил не Родольф и не Леон, а ростовщик Лере. Он ее довел до цугундера. Опять же, все последующие мадамы Бовари все-таки умирали от любви. Катерина Кабанова кончает с собой, потому что она не может жить с этим грехом в душе. Анна Аркадьевна кончает с собой, потому что она не верит…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она больше вообще не может.
Е. ШУЛЬМАН: Она вообще больше не может, да, ее все достало. Потому что она чувствует травму отвержения, как сказал бы современный психолог, и отвергает тем самым сама себя. Ну и, кроме того, злоупотребляет опиумные настойки на спирту, а это тоже до добра не доводит. Но все-таки материальные проблемы не играют значимой роли в ее жизни. А Эмма Бовари пережила, хоть и заболела каким-то якобы воспалением мозга…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: К вопросу о реализме: может ли человек…
Е. ШУЛЬМАН: Она пережила потерю первого любовника, но заболела воспалением мозга.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Может ли человек 43 дня пролежать в кровати, страдая ни от чего?
Е. ШУЛЬМАН: Человек, который любуется своими страданиями бесконечно и которому вообще заняться нечем, и вдруг у него такое страдание, будет еще дольше лежать.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И вот тут мы переходим ко второму важнейшему вопросу, а именно, является ли роман Флобера социальной драмой? Сам Флобер считал, что нет. Флобер в 1854 году прочитал дошедший до Франции роман Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» и плевался дальше, чем видел. Потому что его этот роман глубоко оскорбил своей исключительной социальностью и политической направленностью и тенденциозностью, и это он находил просто пощечиной хорошему вкусу. Особенно его возмущало то, что люди при этом это читают. Это же был колоссальный бестселлер, и это Флобера оскорбляло просто невероятно.
Е. ШУЛЬМАН: Зато Гарриет Бичер-Стоу способствовала освобождению рабов. Роман действительно «сахар в мармеладе», и художественные достоинства его крайне невелики. Хотя кто в детстве не переживал за эту героиню, которая прыгает по льдинам, чтобы добраться на канадский берег, у того нет сердца.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Но Флобер отказывался видеть в своем романе какие бы то ни было признаки социальности. И Владимир Набоков радостно ему вторит и говорит, что негоже автору писать социальные романы — вот Флобер приличный человек, у него это исключительно про страдания индивидуальной человеческой души.
А я вот хотела бы сказать, что все-таки — быстренько тоже впишусь в радикальный феминизм, — считаю, что если бы Эмме Бовари можно было заняться чем-нибудь осмысленным, и более того, если бы социум от нее этого ожидал, а также если бы были доступны разводы, то всей этой драмы не было бы. Таким образом, не можем ли мы прочесть «Мадам Бовари» все-таки как социальную драму о том, что пускай уже женщины не только поучатся чему-нибудь бесполезному в монастыре, но и, например, поработают, и почему бы все-таки не узаконить разводы? Аптекарь Оме был бы со мной согласен.
Е. ШУЛЬМАН: Я не согласна с вами и с аптекарем Оме. Хотя я всегда за то, чтобы поработать — дурь из головы вылетает только так. Это всем хорошо — мужчинам, женщинам.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А заметьте, между прочим: у мадам Бовари есть одно хорошее свойство — она не боится крови. Она вполне сносно ассистирует своему мужу в тех случаях, когда это необходимо сделать. То есть она в обморок падает только от любовника бросившего, а не от каких-то довольно неприглядных сцен, которые при ней разворачиваются.
Е. ШУЛЬМАН: Она с этим Родольфом своим злосчастным знакомится над тазом с кровью. Она держит таз с кровью.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И не испортила никакого… То есть либидо не пострадало, скажем так, от этого ужасного зрелища.
Е. ШУЛЬМАН: То есть вы хотите ее отправить на фельдшерские курсы?
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, представьте себе: пошла бы она на бестужевские курсы поучиться на фельдшерицу, и как было бы хорошо.
Е. ШУЛЬМАН: У нас с вами какой-то диспут 20-х годов — в смысле, 1920-х. Суд над Онегиным. Вот мы тут, значит, судим бедную Эмму Бовари и выносим вердикт, что все это, знаете, от безделья. Но я все-таки…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Так безделье-то, оно не ее имманентное свойство. Это свойство социума, который ожидает от женщины деятельного безделья.
Е. ШУЛЬМАН: Могла бы, между прочим, хозяйство вести и о ребенке заботиться.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Она периодически вела хозяйство.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, там написано, что какую-то посуду она купила, да. Подождите, мы с вами совсем уходим…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Фестончики навязывала на светильники, новенькие.
Е. ШУЛЬМАН: Украшала быт, да, как могла. Джентрифицировала его, я бы так сказала. Потому что у нее есть вот эти ее аристократические aspirations. Она же хочет подняться выше своего социального слоя. Она хочет, чтобы у нее было практически все как в замке. Один раз ее свозили в замок, и это снесло ей крышу окончательно.
Но все-таки в чем мое возражение? Значит, можно еще себе представить, что развод помог бы Анне Аркадьевне. Если бы она могла бы в тот момент, когда она узнала, что она беременна, развестись со своим госслужащим, выйти замуж за Вронского, родить нормального ребенка, и никто бы их не дергал, и приглашали бы их дальше в гости, ей бы, может, полегче бы жилось. Потому что действительно часть вот этой разбалансированности ее психической связана с этим противоестественным положением, когда она думает, что она, так сказать, привязана и несвободна, а Вронский свободен, он куда хочешь ездит и может жениться, в принципе, на порядочной девушке, а ей уже деться некуда, это ее сводит с ума дополнительно. Но Эмме Бовари развод никак не поможет ничем. Ни один из ее любовников не жаждет на ней жениться.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Вот тут она и выходит на работу.
Е. ШУЛЬМАН: Ага. Значит, не один развод нам нужен. Нам нужен еще женский труд, возможность открывать счет в банке без согласия супруга и распоряжаться деньгами.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Право на образование.
Е. ШУЛЬМАН: Это очень хорошие вещи. Вы знаете, в любой ситуации. Я бы сказала, нет такого художественного произведения, героям которого нельзя было бы помочь расширением их прав и свобод. Начиная от Гильгамеша, всем бы стало, конечно, гораздо, гораздо лучше, если бы работал трудовой кодекс. Но это не делает «Госпожу Бовари» социальным романом. Это не роман в пользу женских прав отнюдь. Дело даже не в том, что Флобер не имел этого в виду — дело в том, что там этого никак не написано.
Если вы почитаете любое советское предисловие к изданию Флобера, там будет написано, что он обличал буржуазию. У Флобера действительно не было худшего слова в словаре, чем «буржуазный». При этом буржуазность он понимал эстетически, а не социально. «Буржуазное» для него было пошлое, заурядное, общепринятое, притворное. Поэтому романтически-сентиментальные мечтания Эммы точно так же буржуазны и пошлы, как псевдопередовые, псевдолиберальные декларации аптекаря Оме. То есть они тут в этом смысле друг друга стоят, точно так же, как все герои друг друга стоят. Набоков замечает, что в сцене сельскохозяйственной выставки, сельскохозяйственной ярмарки, когда какую-то крестьянку награждают за 50-летний труд на одной ферме — значит, она там, типа, 50 лет работает на одного хозяина, — то все герои одинаково буржуазны. И эта крестьянка, которая, получая медаль, говорит: ой, я закажу нашему кюре там какие-то мессы, — она религиозна.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: «Отнесу кюре, пусть он за меня молит».
Е. ШУЛЬМАН: Да-да, совершенно верно. И Оме, который, глядя на это, вздыхая, говорит: «Боже, какая вообще отсталость, какое мракобесие», и те, кто вручает эту медаль, и те, кто смотрит на это, и Эмма со своим Родольфом, который ей там втирает какую-то тоже третьесортную совершенно псевдоромантическую ахинею — все они в глазах Флобера были буржуазны. Предполагал ли он, что какой-то курс законодательных реформ может вылечить этих людей и сделать их чуть более достойными личностями? Я думаю, что он не об этом думал. Тогда бы у него не получилось выполнить вот эту его задачу, которую он поставил перед собой — вот из этого мусора сделать такую необычайную гармоническую, красивую композицию.
Я сказала, между прочим, в самом начале, что некоторые пассажи из «Госпожи Бовари» могли быть написаны Тургеневым. Описания природы Флобера недооценены. У него изумительный глаз, он видит детали. Пруст потом пытался делать похожие вещи. Вообще, текст Эммы Бовари удивительно поэтичен. При том, что там речь идет о таких крайне непоэтических материях, в общем, о какой-то такой жизненной грязи, тем не менее, это действительно прекрасно. Вот когда это читаешь, чувствуешь: боже, как это хорошо написано!
Это краткий роман. Это роман действительно без каких-то отступлений, без побочных сюжетных линий. Опять же, если сравнивать его, скажем, с Бальзаком или с братьями Гонкур, то есть с теми, кто немножко постарше и немножко помоложе, он, конечно, как художник, как мастер, выше их довольно-таки намного.
Интересно, что сам Флобер, конечно, оценил эту свое дитятко. Собственно, почему он сказал, что госпожа Бовари — c’est moi. Я думаю, что это ведь пародия на фразу Людовика XIV «L’Etat c’est moi» («Государство — это я»). Опять же, имеется в виду не то, что он похож на госпожу Бовари, или госпожа Бовари похожа на него или списана с него. Когда Людовик XIV говорил «Государство — это я», он имел в виду, что он заполняет собою всю вот эту государственную машину, что он тождественен Франции. Точно так же Флобер тождественен своему роману. Ему же тоже принадлежит знаменитая фраза, что автор в романе должен быть как бог — всезнающ, вездесущ и невидим. Во многом Толстой писал потом так же. Толстой так же, как Флобер, знает все о своих героях, проникает внутрь их в любой момент и описывает их изнутри.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Кстати, Вирджиния Вулф, когда писала свое блистательное абсолютно эссе о Тургеневе, она сказала фразу, которая, мне кажется, описывает любого хорошего, по-настоящему хорошего, великого писателя: «Он знает о своих героях все, но говорит только то, что необходимо». И вот это, мне кажется, тоже очень флоберовская вещь. Потому что, очевидно, многие поступки Эммы выглядят абсолютно немотивированными, они выглядят странными. Ну вот, например, ее внезапное увлечение религиозностью или внезапные ее материнские порывы, когда она вдруг хватает свою несчастную Берту, моет ей ушки, умиляется. И понятно, что за этим стоит какое-то крайне неглубокое, но эмоциональное движение, которое ничем не подготовлено ни до, ни после, из него ничего не выходит.
И мне как раз кажется, что это хороший пример флоберовской всеведущести. Он знает больше, чем он нам показывает. Это внезапный ее порыв, это проявление какой-то той стороны ее личности, которая Флоберу известна, но она не нужна ему для той истории, которую он нам рассказывает.
Е. ШУЛЬМАН: А вот смотрите, по поводу деточки. Эмма Бовари действительно периодически как бы натягивает на себя какие-то костюмы: ей хочется быть такой, ей хочется быть сякой. Это начинается с ее чтения беспорядочного еще в монастыре. Вот она там хотела быть героиней Вальтера Скотта или героиней…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Кто ж не хотел?
Е. ШУЛЬМАН: Хорошо. «Поля и Виржини» Бернардена де Сен-Пьера и каких-то других сентиментальных или романтических текстов. Вот точно так же она воображает себя религиозной или она воображает себя страстной матерью. Эти усилия ни к чему не приводят, потому что ничего это ее не зажигает. Но, как выясняется, ее зажигает спать с какими-то посторонними мужиками.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И то не очень.
Е. ШУЛЬМАН: И то не вполне, да. Но вот смотрите, в «Анне Карениной» есть тоже сцена, когда Анна играет со своей дочерью. И там описано очень как-то даже believable, что вот, мол, она смотрела на нее черными этими бессмысленными круглыми глазами и крепко стучала по столу какой-то там игрушкой. И, конечно, нельзя было там ее не погладить и не дать ей палец, который она там пожевала, но, значит, глядя на нее, Анна еще раз поняла, что то, что она к ней испытывала, было даже не любовь по сравнению с ее чувством к Сереже. Толстой переворачивает эту ситуацию. Мы можем сказать, что Эмма не любит дочь, потому что она от нелюбимого человека, а Анна не любит дочь от любимого человека, потому что она слишком любила того ребенка, и тогда ей некого было любить.
То есть на самом деле Анна ведь дочку свою не любит и ею не занимается. И Вронский это знает и в момент ссоры укоряет ее этим — что нельзя любить чужих детей каких-то и не любить свою собственную дочь. То есть он это чует. Но мы как-то ее, так сказать, понимаем в этом, а бедную Эмму обругали уже всеми словами, какими только можно.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Я предлагаю оставить вот эти два вопроса, а именно, реалист ли Флобер… Вы помните, как у Чехова: был ли Пушкин психолог, обсуждается в рассказе «Учитель словесности». И там один говорит, что, конечно, всенепременно был, потому что иначе ему бы не поставили памятник на Тверском бульваре, а второй говорит, что точно был, и приводит в подтверждение этого факта две строки из Лермонтова. Я предлагаю аналогичным образом оставить подвешенными в воздухе два вопроса, которые меня бесконечно волновали — вы можете подумать о них на досуге, — а именно был ли Флобер реалистом и что вообще такое реализм применительно к литературе. Особенно к литературе XIX века, описывающей реальность, которую мы знаем довольно поверхностно на самом деле.
Е. ШУЛЬМАН: И в основном из этой же самой…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Из этой же самой литературы.
Е. ШУЛЬМАН: Получается какая-то нехорошая рекурсия. То есть мы вот это все читаем и говорим: вот так-то люди и жили. Более того, люди, которые тогда жили — они же тоже это читали. Поэтому, например, мемуарная литература часто подстраивается под художественные образцы. Ну, если у вас нет ярко выраженного таланта, то когда вы будете писать, как вам кажется, свою собственную индивидуальную историю, вы невольно будете все равно применять какие-то шаблоны, заимствованные вами чаще всего из массовой культуры. Культура массовая того времени была как раз романами.
Так что это я к тому, что нам не узнать, какая была жизнь на так называемом самом деле. Набоков прямо писал, что все великие романы – это сказки, все писатели – это сказочники, и, типа, не ищите никакого тут реализма, его вообще не существует. Реализм состоит в том, что художественное произведение достоверно внутри самого себя, достоверно по своим собственным законам. Собственно, когда мы задаем вопрос, реалистичен ли вот этот вот беспробудный сон Шарля Бовари, мы не имеем в виду…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: И исключительная расчетливость Лере, ростовщика и галантерейщика.
Е. ШУЛЬМАН: Да, ростовщика, который… Так сказать, огонь этот, который не угасает. У него действительно адский пламень в его душе долгие годы. Мы не имеем в виду, вели бы себя так настоящие люди в настоящей Франции. Этого мы знаем и никогда не узнаем. Мы имеем в виду, реалистично ли это, достоверно ли это, правдоподобно ли это внутри самого романа. То есть, если, например, все остальные герои заурядны, страсти их обыденны и не очень, так сказать, страстны, а вдруг среди них какой-то вот такой сатанинский герой появляется — гармонично ли это? Или если все персонажи, что называется…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Страдают от расстройства сна, а один спит как сурок…
Е. ШУЛЬМАН: Как абсолютное бревно, да. Ну вот, кстати, вот тот, который спит как сурок — вот он-то умрет от любви. Не от просроченных векселей, не от общественного мнения…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Даже не от мышьяка.
Е. ШУЛЬМАН: Даже не от мышьяка, а от разбитого сердца. Одна из корневых, так сказать, ироний этого очень иронического романа состоит в том, что божественная любовь озаряет самого заурядного из персонажей. Бедный Шарль любит свою жену. Она это в какой-то момент даже чуть-чуть понимает. У нее нет такой, так сказать, сцены, как у Анны Карениной, когда она в родильной горячке вдруг начинает любить своего мужа, отчего тот свихнулся окончательно после этого, но, тем не менее, она, бедная Эмма, тоже вдруг чует и тоже практически перед самой смертью, что Шарль-то любит ее на самом деле, и она как бы напоследок его жалеет, потому что до этого она никого не жалеет, кроме как самое себя.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Таким образом, мы можем считать вопрос, является ли роман «Госпожа Бовари» социальным романом или все-таки исключительно психологическим и эмоциональным, разрешенным скорее в пользу психологии и эмоциональности. Но я позволю себе все-таки оставить такой небольшой minority report в том духе, что…
Е. ШУЛЬМАН: Особое мнение.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да, особое мое мнение состоит в том, что все-таки я склонна видеть в этом некоторую социальную сатиру и критику современного автору буржуазного общества, как учат нас все предисловия к Флоберу, которые вам когда-либо доводилось и доведется прочитать.
Мы же переходим к завершающей рубрике нашей литературно-просветительской передачи, которая называется «Колофон». На всякий случай напомню вам, что колофон — это маленькая приписка, которую делает автор рукописной книги, когда место уже практически кончилось, а сказать надо еще что-нибудь. Вот это «я не договорила» — это та самая рубрика «Колофон», в которой мы рекомендуем вам те книги, которые, как нам кажется, было бы полезно и приятно почитать в дополнение к той книге, о которой мы говорили сегодня развернуто.
Е. ШУЛЬМАН: В этом выпуске рубрику «Колофон» Галина Леонидовна великодушно передала мне. Уже поэтому…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А у меня было много-много идей.
Е. ШУЛЬМАН: Это правда, это правда. Тем выше ценность вашего великодушия. Исходя из этого, дорогие зрители и слушатели уже могут догадаться, какого автора я порекомендую. Сколько мне ни достанется рубрик «Колофон», все они будут, видимо, заполнены одним-единственным автором.
Значит, логика «Колофона» состоит вот в чем. Ну, во-первых, договорить недоговоренное, а во-вторых, действовать по логике, знаете, предложений в онлайн-магазинах: если вам понравилось вот это… Вот если вы купили пылесос, наверняка вы захотите купить второй пылесос. Такая логика обычной контекстной рекламы: и вы захотите приобрести ему, так сказать, братика или сестричку.
Так вот, если вам понравилась «Госпожа Бовари» не как женщина, а как роман, и вы хотите прочитать еще одну историю про то, к чему приводит супружеская измена, написанную человеком, который высоко ценил уроки мастерства, преподанные Флобером, то прочитайте повесть Владимира Владимировича Набокова «Камера обскура».
«Камера обскура», которая в английском автопереводе называется «Laughter in the Dark» — это высокоморалистическое произведение. Владимир Владимирович вообще был моралист большой. Он это скрывал всячески и как бы маскировался, но у него моральный, так сказать, урок в каждом произведении обязательно проведен, буквально как в поэме другого Владимира Владимировича про то, что такое хорошо и что такое плохо: «папы этого ответ помещаю в книжке».
«Камера обскура» — это история о том, как плохо, в свою очередь, изменять жене и какие от этого происходят чудовищные совершенно последствия. Там тоже действуют довольно пошлые герои. Там тоже, между прочим, персонаж, который кажется наиболее заурядным, не, так сказать, пронизанным какими-то художественными амбициями, сквозь эту кость не проходил луч животворный Аполлона — он оказывается наиболее хорошим человеком. И благодаря просто своей, так сказать, простой человеческой доброте он оказывается более проницателен, чем герои, которые себя считают талантливыми, умными, выдающимися, и другими почитаются тоже за таковых.
Это в некотором роде мещанская трагедия — ну да, не драма, а даже трагедия. В ней есть прямые цитаты из «Манон Леско», которые мы хотели обсудить, но, может быть, еще обсудим. И мне кажется, что тень «Госпожи Бовари» там витает. Это повесть о том, как шаг за шагом человек идет по дороге морального падения, как он буквально теряет зрение. Это материализация метафоры «любовь слепа».
Очень страшная история, страшная-престрашная. Хотите, читайте по-русски, хотите, читайте по-английски. Еще лучше прочитайте по-русски, потом почитайте по-английски, потому что это, еще раз скажу, автоперевод — очень любопытно, как автор обращается с этим материалом. Кроме того, если вы читаете русский текст, то вы увидите историю с немецкими героями, происходящую в Берлине в межвоенное время. И, как всегда — хочется сказать, как всегда у Набокова или как всегда в литературе о том времени, — вроде бы речь идет об обстоятельствах частной жизни, но какая-то страшная тень над всем этим нависает. И вот то, как ведут себя герои, и вот эти случайные персонажи, так сказать, простые добрые немцы — вот на них эта страшная тень лежит. И нельзя не думать, читая это, чем они будут все заниматься еще через очень небольшое количество лет.
В общем, теперь, когда я вам разрекламировала это жизнерадостное произведение, вот как раз берите и читайте. И, вступив в брак, выполняйте свои обязанности, иначе будет хуже.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Словом, если вдруг…
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, если мы не рекламируем традиционные ценности, то я не знаю, кто вообще их рекламирует.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Мне кажется, мы ходячие… То есть если по каким-то причинам в романе Флобера вам не хватило исключительно неприятных людей, то вы можете почитать про исключительно неприятных людей в романе Владимира Набокова «Камера обскура».
Е. ШУЛЬМАН: Это абсолютная правда. Если вам еще нужна ярко и выразительно описанная женская дрянь, то там вы найдете ее во всей ее красе.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: А в следующий раз мы с Екатериной Михайловной обсудим книгу о людях исключительно приятных.
Е. ШУЛЬМАН: Кстати, да, там практически все…
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Да просто все. Там все.
Е. ШУЛЬМАН: Они хорошие. Это может так не показаться с первого взгляда, но вообще-то они очень хорошие.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Как вы, наверное, заметили, к нам неудержимо приближается Новый год, и мы решили, что для Нового года нам необходима книга, в которой много любви, тепла и симпатичных персонажей.
Е. ШУЛЬМАН: А также действие происходит зимой.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Также действие происходит буквально в Новый год. Поэтому в следующий раз мы поговорим о романе Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него», и это будет наша новогодняя «Закладка».
Е. ШУЛЬМАН: Какова реакция публики! Вот что значит правильный выбор.
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Удачно выбрали.
Е. ШУЛЬМАН: Дорогие слушатели! Еще раз благодарим вас за ваше снисходительное внимание, за ваше бесконечное терпение, за вашу любовь к литературе, которая преодолевает все. Вы были прекрасной аудиторией. Мы надеемся не в последний раз с вами встретиться. Спасибо вам огромное!
Г. ЮЗЕФОВИЧ: Спасибо!