Скачайте приложение, чтобы слушать «Эхо»

Купить мерч «Эха»:

«Прямо сейчас» с Андреем Яковлевым

Андрей Яковлев
Андрей Яковлевэкономист
Полина Рыжова
Полина Рыжоважурналист

В Северной Корее люди тоже так живут, так жить можно. Но проблема для Кремля в том, что, с одной стороны, вот эта продолжающаяся война, на которую они тратят гигантские ресурсы, они просто сжигаются — она их вынуждает двигаться в сторону мобилизационной модели, потому что на самом деле если они сейчас остановят войну, им нечего будет сказать людям, ради чего это было, и что будет дальше. У них никакой идеи будущего нет…

«Прямо сейчас»23 сентября 2026

Задать вопрос прямо сейчас

Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»

П. РЫЖОВА: Всем привет! После выпуска новостей в эфире «Эха» программа «Прямо сейчас». Меня зовут Полина, и сегодня у нас в гостях Андрей Яковлев, экономист, приглашенный исследователь в Свободном университете Берлина. Андрей Александрович, здравствуйте!

А. ЯКОВЛЕВ: Добрый день!

П. РЫЖОВА: В России прошли выборы. Что теперь, чего ждать?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, теперь я думаю, что надо будет смотреть на реальные решения — так сказать, не на декларации, а на реальные решения, касающиеся изменений в госаппарате (потому что мне кажется, что они будут, в частности, в правительстве) и того, что будет касаться экономики. Ну и на самом деле самый такой первый вопрос, который явно будет решаться в ближайшие недели — это вопрос бюджета на следующие 3 года.

П. РЫЖОВА: Да, как раз вот сказали про дефицит бюджета, и Силуанов объявил, что он оказался почти в 2 раза больше, дефицит бюджета, чем планировали.

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, это не новость, он уже довольно давно большой. На самом деле в августе Минфин даже смог немножко его сократить. Но последние оценки — они сводятся к тому, что да, скорее всего, по итогам года дефицит будет в районе 7-7,5 триллионов. Это в 2 раза больше, чем это планировалось на текущий год.

П. РЫЖОВА: Да, вот это 3% ВВП — это вообще много или мало?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, смотря как считать. Люди в Кремле и в правительстве российском любят регулярно говорить, что это самые маленькие цифры среди стран «большой двадцатки», поэтому все стабильно, не беспокойтесь, все хорошо. Но такие цифры были бы хороши для, допустим, России 2000-х годов или 2010-х годов, потому что тогда Россия при необходимости могла занимать средства на мировом рынке под достаточно низкие ставки, как делают другие страны.

Если, допустим, сравнить ситуацию российскую со Штатами, в Штатах очень большой дефицит бюджета. Соответственно, на него приходится значительная часть госрасходов, он, по-моему, превышает уже 100% ВВП. То есть там как бы все не здорово. И, опять же, тот же Трамп приходил к власти как раз с лозунгами — причем оба раза, и в первый приход, и во второй приход, — с лозунгами сокращения госрасходов. По факту получается у него пока ровно наоборот, то есть у него долг только наращивается.

Но особенность Штатов в том, что доллар является уже много десятилетий, реально с конца Второй мировой войны, мировой резервной валютой. И долларом пользуются не только американцы, а пользуется большинство стран в мире — для инвестиций, для каких-то взаиморасчетов. И поэтому те облигации государственного долга, которые выпускает американское казначейство — их покупают не только американцы, но и покупает масса иностранных компаний и правительств, которые, по сути, финансируют госдолг США и дают американскому правительству финансировать свои расходы и тем самым стимулировать экономику.

Вот у российского правительства, у Кремля такой возможности сейчас нет от слова «совсем», потому что после введения санкций в 2022 году фактически внешние рынки для России закрылись, и финансировать госдолг можно только за счет внутренних ресурсов, которые объективно ограничены. Потому что государство, наряду с наращиванием госдолга (что оно сейчас делает достаточно интенсивно), одновременно вливает все больше денег в военный сектор, который, ну извините, производит, соответственно, дроны, танки, снаряды и так далее, которые уезжают в Украину и там сгорают.

То есть с точки зрения стимулирования экономики через наращивание госдолга, кейнсианская политика классическая — она предполагает, что стимулируется некое производство и некий спрос, который потом приходит в экономику с реальными товарами и услугами, и тем самым происходит расширение активности. Вот в случае с Россией сейчас вливаются большие деньги в экономику, но значительная их часть уходит на абсолютно непроизводительный сектор в виде армии и военной промышленности.

И вот пока, соответственно, была ситуация накопленных резервов, которые копились предшествующие 20 лет, благодаря Кудрину и не только ему, опять же, благодаря специфическому дизайну санкций, когда в 2022 году экспорт российский, соответственно, был всего лишь на 100 миллиардов долларов больше, чем в 2021 году, при всех декларациях западных, что вот санкции вводятся для того, чтобы ограничить финансовые возможности Кремля вести войну и так далее — так вот, это все дало возможность в 2023-2024 году наращивать госрасходы без большого наращивания госдолга на самом деле в тот период. И это создавало стимулы в экономике, когда был рост не только военной промышленности, но у нас хватало денег и на социальные расходы (их полностью покрывали), и на какие-то вложения в инфраструктуру. Строили много дорог, опять же, субсидировалась активно ипотека. Это был важный фактор, потому что через стройку давали стимул другим отраслям — и металлургии, и, соответственно, многим-многим другим секторам в услугах к тому, чтобы они росли.

Вот это все реально уже к 2024 году стало заканчиваться просто потому, что подобное вливание денег в экономику — оно стало порождать инфляцию именно потому, что не было ответной реакции достаточной с точки зрения роста производства тех товаров, которые могли покупаться людьми. То есть людям платилась зарплата, если говорить совсем просто — даже в той же оборонной промышленности. Люди приходили со своими деньгами, не знаю, в магазины, ездили в какие-то туры по стране, не знаю, покупали автомобили, покупали квартиры… Но для того, чтобы это все происходило, надо, чтобы были соответствующие услуги, товары, продукты и так далее. И, допустим, квартиры строились, но эти квартиры строились во многом благодаря льготной ипотеке. Соответственно, можно было ездить в туры по России, был бурный рост туризма. В плане товаров, извините, мощностей не хватало, потому что мощности уже и до войны были достаточно загружены, в целом по стране не было особо свободных мощностей. А с началом войны начались проблемы, связанные с нехваткой работников, когда была эмиграция — и первая волна, весны 2022 года, и потом вторая, осенью 2022 года. Там в сумме были разные оценки — говорили, что уехало до миллиона человек. Потом кто-то вернулся, но по-любому это были большие цифры. Одновременно была мобилизация осенью 2022 года и вот этот весь контрактный набор. Это было, по сути, изымание из экономики нескольких сотен тысяч человек, которые там работали. В итоге просто физически даже при наличии мощностей производственных у компаний не было людей, которые могли бы производить товары, которые были нужны с учетом этого выросшего спроса на рынке.

В итоге начался рост импорта, в первую очередь из Китая. Скажем, те же автомобили завозились массово и масса всего другого. Этот рост импорта привел к тому, что началась девальвация. В 2023 году уже, соответственно, курс доллара вырос, по-моему, с 65 рублей за доллар где-то в районе весны до почти 100 рублей в конце 2023 года. И поскольку это было чревато удорожанием импортных товаров, Центральный банк стал повышать учетную ставку довольно резко. Опять же, она на лето 2023 года была 7,5%, потом она выросла до 16%, потом дошла до 21%.

И Центральный банк это делал для того, чтобы сдержать инфляцию. Но в итоге, при том, что Центральный банк, в принципе, делал все по правилам, так сказать, по учебнику, но, понимаете, когда у вас, извините, есть течь в трубе, причем такая довольно большая, а вы ставите заплатки в разных местах, это не очень помогает системе. То есть, грубо говоря, от того, что Центральный банк повышал учетную ставку для того, чтобы снизить спрос на самом деле со стороны и предприятий, и со стороны людей, для людей это все сводилось к тому, что высокие процентные ставки по депозитам в банках создавались с тем, чтобы людям не тратить деньги, а отнести их в банк. И тем самым сокращался спрос в моменте на потребительском рынке.

То есть это была вполне рациональная политика. Но проблема в том, что в итоге удорожались деньги для бизнеса. Для любого бизнеса, и для государственного, и для частного. Но в госсекторе, особенно в оборонной промышленности, всегда, и до войны, и сейчас, действуют разного рода специальные программы, которые компенсируют им высокие процентные ставки — так сказать, некое субсидирование процентных ставок. Поэтому оборонная промышленность от этого не особо страдала. А гражданский сектор — он стал реально стагнировать просто потому что… Ну, вот уже с 2024 года с осени все эти разговоры про то, что, так сказать, Центральный банк удушает экономику. Он удушает ее не потому, что он такой плохой, а потому что он пытается остановить инфляцию. Но когда вы пытаетесь одной рукой, соответственно, повышая процентные ставки, сдержать спрос и тем самым ограничить рост цен, но параллельно вы вбрасываете все больше и больше денег в экономику через военные расходы, у вас никакая инфляция останавливаться не будет. Ну, то есть номинальная инфляция тормозится, но при этом экономическая активность тормозится гораздо больше.

А правительство — помимо этого, оно еще одновременно повышает налоги. Вот было повышение, соответственно, первое, соответственно, с подоходным налогом, с корпоративным налогом, когда повысили налог на прибыль с 20% до 25% с обещанием, что это вот один раз, больше такого не будет, и так далее. После чего спустя всего год, вот с начала этого года, повысили НДС. А это налог на всех, и в первую очередь на бедных, потому что на самом деле у более состоятельных граждан доля расходов, на которые начисляется НДС, на самом деле меньше, а у бедных людей почти на все начисляется НДС.

П. РЫЖОВА: Это как?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, условно говоря, когда вы покупаете финансовые продукты какие-нибудь — те же акции, условно говоря, — вы не платите там НДС. Но акции покупает не очень много людей в России. А люди обычные, которые живут, извините меня, не в Москве, а в малых городах — они в основном покупают либо продукты питания, либо какие-нибудь услуги типа там, не знаю, прачечных и всего остального, где всегда есть НДС. И поэтому на самом деле повышение НДС — оно в первую очередь бьет в большей степени по бедным слоям.

П. РЫЖОВА: Ну вот когда я говорю кому-то про повышение НДС, мне часто говорят: «Ну вот НДС — это же не на нас налог. Это же добавляется к предпринимателям».

А. ЯКОВЛЕВ: Это добавляется к цене. То есть, условно говоря, вот вы покупали хлеб, не знаю, за… Я не знаю сейчас, какие цены на хлеб в Москве, просто я в Москве был довольно давно. Но, допустим, батон хлеба стоил 50 рублей. Если у вас ставка НДС 20%, то тогда на эти 50 рублей, на стоимость реальную, начисляется 20%, и тогда он стоит 60 рублей.

П. РЫЖОВА: А почему просто не у предпринимателей забираются 19%?

А. ЯКОВЛЕВ: У предпринимателей забирают прибыль, налог на прибыль. А НДС – это специфический налог. Его не в России придумали. Он хорош именно тем, что он берется с любой транзакции, и в этом смысле это гораздо более стабильный источник доходов для бюджета. Именно поэтому его так любят. Так вот, опять же, НДС у нас был 18% (это было давно), потом его повысили до 20% (это было еще до войны). Вот сейчас его повысили до 22%. Ну реально… Вот я говорю с примером: если батон хлеба по его реальной стоимости стоит 50 рублей, с НДС он будет стоить 60 рублей. Эти вот 10 рублей — их забирает себе государство и финансирует за счет этого разные расходы бюджета. Там могут быть не только военные. Там могут быть социальные расходы, здравоохранение, образование… Там может быть все, что угодно — социальная политика, допустим. Но если в итоге он, соответственно, не 20%, а 22%, то тогда все будут платить за этот же батон хлеба уже не 60, а 61 рубль.

П. РЫЖОВА: То есть бизнес здесь просто берет деньги у людей и передает их…

А. ЯКОВЛЕВ: Бизнес – это передаточное звено, да, не более того. Бизнес сам ничего не получает.

П. РЫЖОВА: Хорошо, мы вот с вами начали говорить про бизнес. Как вообще себя чувствует сейчас бизнес в России? Почему я спрашиваю? За последние несколько дней Путин передал под временное управление активы сразу нескольких западных компаний. Вот, например, активы одной из компаний получила структура, которую возглавляет племянник Рамзана Кадырова. В этом есть какой-то экономический смысл?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, во-первых, эта история не новая, потому что такого рода национализация активов в России идет с 2023 года, и была уже масса компаний, которые под нее попали. Причем, опять же, важно, что начиналось это с иностранных компаний в 2023 году, потом уже в 2023 году это перекинулось на вполне себе российские компании с российскими владельцами, с аргументами, что, типа, эти владельцы — у них там иностранные паспорта, они не в России живут, и поэтому они создают угрозу для национальной безопасности. И вот под таким соусом, извините, суды буквально за считанные дни принимали решения о передаче этих активов в собственность государства.

И процесс идет все время. То есть вот эти последние новости — просто это конкретно несколько сейчас именно иностранных компаний снова под это попали. Потому что последние уже 1,5 или 2 года это в основном были российские компании, причем крупные в том числе. Ну, скажем, из таких вот громких кейсов, относительно недавних, это, допустим, «Русагро» Мошковича. Это российский миллиардер, который сам создавал этот бизнес, он не приватизированный, но вот его у него, извините, забрали таким вот макаром.

А в отношении того, что происходит сейчас — мне кажется, что это на самом деле некие сигналы западным правительствам. Ну, в том числе одна здесь компания — она принадлежала американцам. Я сейчас не помню название. Ну вот что, типа, если вы не будете с нами договариваться, мы будем отбирать активы ваших предпринимателей. Но с точки зрения экономики здесь есть немножко другой смысл. В ситуации 2023-2024 года у бизнеса настроения на самом деле были, может быть, не сильно позитивные, но они стали сильно лучше, чем в 2022 году. Потому что в 2022 году было очень большое напряжение, очень большая неопределенность и, в общем, страх того, что будет катастрофа. Многие люди в бизнесе сидели на двух стульях, когда они отправляли детей за рубеж (необязательно в Штаты или в Англию — в Эмираты, допустим), выводили часть денег, но при этом они продолжали работать в России, пытаясь спасти свои компании. То есть такая была действительно идея: то есть санкции номинально вводились против Кремля, реально они стукнули по всей российской экономике, и, поскольку все-таки, опять же, для этих предпринимателей это был их бизнес, и они пытались его спасти, это было вполне рационально.

В 2023 году, когда выяснилось, что на самом деле военного поражения России нет, санкции оказались не столь эффективны, как все ожидали, опять же, начался экономический рост, в том числе в силу вот этого вливания массированного денег со стороны Кремля, не только в военную промышленность, но и во все остальные сектора, многие стали возвращаться. И детей привозить обратно, и деньги привозить обратно, и так далее.

Так вот, что происходит в последнее время? Кремлю с 2025 года, то есть уже 1,5 года как минимум, уже не хватает денег на то, чтобы финансировать растущие военные расходы, покрывать все социальные обязательства и обеспечивать, извините, компенсацию элитам за неудобства, связанные с санкциями. В этой связи — что, опять же, четко видно именно эти последние 1,5 года, — когда не хватает, извините, пряников, используют кнут. И вот кнут — это как раз именно история про национализацию, когда отбирают активы у тех, кто показался нелояльным. Одновременно их отдают тем, кому сильно хочется что-то получить и кто близок к власти. Ну, в частности, допустим, те же Ротенберги — они были одними из бенефициаров вот этой вот волны национализации последних двух лет. Кадыров тоже не первый актив получил в рамках всей этой истории.

П. РЫЖОВА: А вот такой кнут и пряник, когда мы просто забираем у одних и отдаем — он на экономику влияет, я подозреваю, негативно.

А. ЯКОВЛЕВ: Он влияет плохо, потому что он убивает стимулы. Опять же, это пока не разрушение рынка, потому что все-таки эти компании, даже у того же Кадырова, пока продолжают работать в рыночной экономике, где, в частности, цены пока формируются свободно. Цены не определяют Госплан, Госкомцен и правительство. На них пытаются как-то влиять иногда — сейчас, допустим, с топливным кризисом так, по сути, было. Но в целом пока экономика строится на рыночных ценах и поэтому остается рыночной.

Но вот с точки зрения стимулов к развитию в ситуации, когда у вас есть бизнес, и вы уверены в том, что он будет ваш, вы можете его передать детям, у вас есть стимулы к тому, чтобы его развивать, находить какие-то новые технологии, выходить на новые рынки, инвестировать. То есть не тратить все на себя в моменте, а что-то вкладывать в развитие. Но если вы знаете, что к вам может прийти, извините, дядя в погонах завтра или послезавтра и все у вас отобрать, у вас будут стимулы к тому, чтобы получить все, что можно, сегодня в моменте, что можно, спрятать, что можно, куда-нибудь вывезти, и, в общем, ничего не развивать. Потому что на самом деле, извините, а зачем это делать, если у вас это все могут отобрать в любой момент?

Вот это, к сожалению, то, что сейчас делает российское правительство и Кремль с этим отбиранием собственности. Но, опять же, они это делают, исходя из своей логики. У них логика не про рынок и не про экономику. У них логика сугубо политическая. Это логика политического выживания, когда у них сократилась, в общем, социальная база значимо, и им нужно для своих, так сказать, верных сторонников, которые пойдут с ними до конца, обеспечить необходимый уровень компенсации — людям типа Кадырова.

П. РЫЖОВА: Хорошо, а есть ли в России или в мире какие-то примеры, какие-то моменты, чтобы в такой ситуации какие-то государственные институты все равно эффективно работали?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну смотрите, все относительно. Если брать, допустим, советскую историю, был в истории, соответственно, сюжет про так называемые «шарашки», которые функционировали в ГУЛАГе и в которых, собственно, создавали и российскую атомную бомбу, и потом, опять же, тот же Королев придумывал все эти ракеты, спутники и так далее. То есть да, такое есть. Но понимаете, неслучайно при всем при том Штаты, Соединенные Штаты Америки, выиграли в рамках конкуренции с Советским Союзом. Потому что советская модель… К которой, опять же, России пока не пришла. Это отдельный вопрос, может ли она вернуться к модели мобилизационной экономики, которая была в Советском Союзе в 30-40-е годы, которая действительно позволила выиграть в войне, позволила создать военную промышленность, позволила создать бомбу, запустить спутник и так далее. Но эта мобилизационная экономика не позволила, извините, накормить людей. То есть люди реально, извините, жили в бараках, и уровень жизни, даже по официальным оценкам ЦСУ сталинского, в 1941 году был не выше уровня 1913 года с точки зрения производства продовольствия. То есть в итоге это была экономика не для людей. Это была экономика, которая работала на некие приоритеты либо государства в широком смысле, либо конкретных людей в этом государстве.

Так вот, особенность такой экономики в том, что она может сконцентрировать ресурсы на конкретном направлении, и на этом направлении обеспечить некий прорыв. Ну, допустим, тот же советский спутник — он действительно был шоком для мира. Когда Советский Союз запустил первым спутник в 1957 году, это на самом деле воспринималось как очень большая угроза, допустим, теми же Штатами, потому что считалось, что да, это очень большое достижение, и, соответственно, Советский Союз это смог сделать. Опять же, в космос тоже, извините, полетел первым Гагарин, это все было советское достижение. Но это делалось за счет того, что, по сути, изымались ресурсы у всех людей, и люди, извините, жили либо впроголодь, либо потом, скажем, они жили в хрущевках. Но, опять же, для понимания: хрущевки — по меркам конца 50-х годов это было очень большое достижение, когда люди из бараков переезжали в отдельные квартиры, которых у них просто не было вообще до того.

Я это к чему? К тому, что в истории были примеры, когда люди под дулом пистолета что-то придумывали. Это правда. Но из этого не следует, что это эффективная модель. Опять же, та же самая сталинская модель, извините, уничтожила реально сотни и тысячи ученых. Можно вспомнить одного Вавилова, допустим, но там масса людей. Кондратьев экономист был — очень знаменитый, известный, много чего сделавший еще в царское время, потом в советское время в 20-е годы.

То есть я к чему? К тому, что у любой модели есть свои плюсы и свои минусы. Вот специфика мобилизационной модели, к которой Россия сейчас пытается двигаться — ну, Кремль, точнее (там получится или нет, это отдельный вопрос), — она заключается в том, что можно мобилизовать ресурсы на то, что нужно государству, но люди от этого лучше жить не будут.

П. РЫЖОВА: А способно, действительно, российское государство так мобилизовать ресурсы, чтобы…

А. ЯКОВЛЕВ: Вы знаете, это большой вопрос, потому что, с одной стороны, они сами к этому не готовы — в смысле, элита и Кремль. Потому что мобилизационная экономика — она предполагает довольно большие ограничения для элит.

П. РЫЖОВА: Например, какие?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, извините, просто по уровню жизни. Извините, все эти сталинские сановники и тот же Сталин при всем этом жили весьма-весьма скромно. Ну, то есть, опять же, они жили хорошо по меркам Советского Союза, по отношению к обычным людям, которые жили в бараках. Хорошо, был Дом правительства, допустим, на набережной, соответственно, в Москве, напротив Кремля, где были отдельные квартиры. Но из этих квартир, соответственно, приезжали по ночам «воронки» из НКВД и забирали. То есть как раз к вопросу про кнут и пряник: был пряник в виде возможности получения квартиры, дачи, машины, пайка, какого-то спецснабжения, но при этом у людей не было собственности. То есть можно было все отобрать в любой момент, опять же, через те же все эти «воронки» НКВД. И, опять же, был кнут в виде репрессий. Но, опять же, это было только для очень ограниченного числа людей, и сам размер элиты был гораздо меньше.

Ну, для примера, вот сейчас есть аналог такой модели — это Северная Корея. Да, страна существует 80 лет. Вот есть Ким Чен Ын, с которым Владимир Владимирович Путин очень дружит, опять же, в том числе просит помощи в войне. Корейские солдаты уже воевали в Курске, известно. Но я к чему? К тому, что в Корее на сегодняшний момент времени хорошим доходом считается заработная плата, эквивалентная 50 долларам в месяц. За такой зарплатой корейские рабочие рады ехать в Россию. Тоже для понимания: если пересчитать это на Советский Союз — я просто еще застал этот период, — тогда было понятие такого «черного курса» доллара, валютного курса, когда доллар стоил 5-6 рублей. Вот если пересчитать 50 долларов по тогдашнему валютному обменному курсу, это будет 250-300 рублей. Вот для Советского Союза, скажем, 70-х годов, начала 70-х, это были неплохие деньги. Но люди жили в ситуации дефицита, когда в Москве большинства товаров не было, нужно было стоять в очередях и ждать этих товаров. Квартиры тоже купить нельзя было — надо было много лет, иногда даже десятилетий, ждать очереди на квартиру. Машину купить было нельзя. Нужно было копить много денег и стоять в очереди, дожидаться, пока тебе дадут талон на эту машину. Вот это была как бы та экономика.

То есть еще раз: в Северной Корее люди тоже так живут, так жить можно. Но проблема для Кремля в том, что, с одной стороны, вот эта продолжающаяся война, на которую они тратят гигантские ресурсы, они просто сжигаются — она их вынуждает двигаться в сторону мобилизационной модели, потому что на самом деле если они сейчас остановят войну, им нечего будет сказать людям, ради чего это было, и что будет дальше. У них никакой идеи будущего нет. Есть сказки, которые рассказывают более-менее регулярно по телевизору по российскому господин Орешкин, такой придворный сказочник, и господин Путин. Но это все — как сказать? — чистые мифы. Так вот, в итоге сама ситуация толкает Кремль к тому, чтобы переходить к мобилизационной модели.

Но эта модель — она предполагает довольно большие ограничения для них самих, для людей во власти. И в этом смысле, извините, все эти кланы типа, не знаю там, тех же Ротенбергов, тех же Ковальчуков, Патрушевых, например — им туда не хочется. Они хотят жить на самом деле, как они жили и в 2000-е, и в 2010-е — не только в России, но и за рубежом, со всеми виллами, банковскими счетами и так далее.

И в этом смысле, если брать другую аналогию — ну хорошо, есть другой современный пример. Это Венесуэла периода Мадуро, то есть после Чавеса, когда это было реально мафиозное государство, которое управлялось в таком полицейском режиме. И на самом деле именно полицейский режим позволял задавить любые протесты. То есть протесты там были, но у них были открыты границы, в отличие от Северной Кореи, можно было выехать. Из страны выехало, по-моему, 20% населения, наиболее адекватных людей, которые могли что-то делать. В итоге была экономическая катастрофа. Там, извините, у них туалетной бумаги нельзя было купить реально. Тем не менее, все это держалось на штыках, потому что были в том числе возможности экспорта нефтяного, и был, опять же, наркотрафик, на котором они функционировали.

Но вот это другая схема, когда все эти люди во власти вокруг Мадуро — они жили вполне хорошо, себе ни в чем не отказывая. Но в итоге закончилось тем, что Мадуро, извините, американцы выкрали, просто потому что, видимо, американцы договорились с остальными игроками в этой элите и что-то им предложили такое, что, соответственно, их устроило в обмен на выдачу Мадуро.

П. РЫЖОВА: Правильно ли я понимаю: Россия движется сейчас к мобилизационной экономике, и элиты — они сопротивляются этому?

А. ЯКОВЛЕВ: Понимаете, в мобилизационной экономике не нужно столько бюрократии. Опять же, в советской плановой экономике и, собственно, в Северной Корее сейчас бюрократия в разы меньше, чем она сейчас в России. Просто размер бюрократии сейчас, госаппарата в России — он обусловлен тем, что это как раз рыночная экономика, которая требует довольно сложных взаимодействий, сложного регулирования, опять же, взаимодействий между государством и бизнесом. И это все создавалось 20 с лишним лет, и это все до сих пор пока работает. Но все это в мобилизационной модели не нужно. И вот, опять же, неслучайно госаппарат в советское время, не только при Сталине, но и потом, был гораздо меньше, чем он сейчас есть. Опять же, в такой модели будет больше людей в погонах — больше, чем сейчас в России. Их уже сейчас в России немало, но будет еще больше. Но вот всех остальных чиновников — их будет меньше, причем в разы меньше.

А в отношении бизнеса — в Северной Корее, в принципе, есть бизнес. Он возникал в момент реальной катастрофы 90-х годов. У них, по сути, сталинская модель классическая просуществовала до середины 90-х, а затем, в силу того, что закончились дотации от Советского Союза, который рухнул, у них стало не на чем ее поддерживать, и у них реально был голод, в рамках которого в середине 90-х годов, по консервативным оценкам, умерло порядка 2% населения. Гигантские цифры. В итоге у них начался стихийный переход к рынку снизу, когда просто люди начали что-то там выращивать у себя на огороде и это как-то продавать на каких-то местных рынках. Начался, извините, челночный бизнес с Китаем, благо там граница более-менее открыта.

Но это все происходило в отсутствие права собственности. У них до сих пор — прошло уже 30 лет с того момента времени, — у них по законодательству возможна только личная собственность. То есть вы можете иметь машину, квартиру, потребительские товары, но вы не можете владеть бизнесом. В итоге бизнес, который у них есть — у них сейчас есть бизнесы, — он оформляется таким образом, что приходит человек с деньгами, скажем, полученными из торговли, какой-то рыбной ловли и так далее, в госпредприятие и говорит: «Давайте вы откроете филиал в другом городе, назначите меня туда директором, и я вам буду отчислять, скажем, 20% дохода. Я куплю все оборудование, буду сам платить зарплату рабочим, и буду получать доход». Но в итоге это ему принадлежать не будет. Это будет оформлено все на это госпредприятие. Вот такая модель.

И, опять же, стимула для развития там нету. То есть там есть стимулы к тому, чтобы обеспечить доход себе — купить, не знаю, новую машину, куда-то поехать отдохнуть, если можно вообще выехать из страны. Опять же, у них тоже элиты не выезжают из страны. У них из страны на бронепоезде выезжает Ким Чен Ын.

П. РЫЖОВА: Вернемся к российскому крупному бизнесу. Вот, например, снятие санкций с Усманова и Фридмана как вы оцениваете?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, это совсем другая история. Для меня это на самом деле очень странное решение. Причем не потому, что надо или не надо было снимать санкции с этих двух людей. В моем понимании, сама идея включения в санкционные списки нескольких тысяч человек — изначально она была порочна. У меня просто были в свое время разговоры с людьми из российского бизнеса в отношении санкций 2014 года, потому что уже тогда тоже ряд и чиновников российских, и предпринимателей попали под санкции. Но при том, что санкции 2014 года не были безболезненными, они тоже были вполне существенными, но отношение к ним было относительно нейтральное в том плане, что, так сказать, ну да, история с Крымом и Донбассом не была инициативой российского бизнеса, а была инициативой Кремля — ну вот это как бы ответ на это. И в эти списки тогда попали люди, которые имели отношение к этим решениям.

Что произошло в 2022 году? В санкционные списки включили реально сотни тысяч людей, которые ни на какие решения не влияли вообще. При этом мало того, что их включили — нет никакого понятного объяснения, как из-под санкций выйти. То есть санкции – это сигнал, это инструмент давления. Но, понимаете, если вы оказываете давление на кого-то, то надо понять, зачем вы это делаете и, допустим, скажем, чего вы ожидаете от того, на кого вы давите.

Ну хорошо, вот есть пример, допустим, Воложа, который уехал из России, и с него сняли санкции. Но, понимаете, это один конкретный кейс, детали которого известны, наверное, 10-15 людям, которые занимались этим кейсом. При этом, по моим коммуникациям даже, в общем, десятки, а может быть, сотни людей с российской стороны были бы рады из-под санкций выйти. Они не понимают, что от них для этого требуется. Это нигде не сказано.

То есть когда вы не заявляете стратегию выхода из-под санкций, это получается инструмент, который в итоге работает на консолидацию элиты. То есть, по сути, людей затолкнули обратно в страну вместе с их деньгами, не объяснив, чего от них хотят и как они могут из-под санкций выйти. Ну и в итоге почему надо ожидать, что эти люди будут сейчас бороться с Путиным?

Ну, то есть, еще раз: вот это решение — на мой взгляд, оно очень странное. Потому что проблемой Европы, на мой взгляд, большой, является отсутствие какой-либо стратегии в отношении России после войны и после Путина. И вот эта история с этим самым исключением из-под санкций Усманова и Фридмана — она ровно из этой серии. То есть никакой внятной стратегии в отношении санкций. То есть, условно говоря, санкции для чего вводились, чего они ожидают от людей, находящихся под санкциями, и что они должны сделать, чтобы оттуда выйти. Вот если это будет как-то сказано, тогда можно было бы интерпретировать как-то, зачем эти двух людей исключили. Потому что, опять же, 3 тысячи остальных людей оставили на 3 года.

То есть, на мой взгляд, это, к сожалению, скорее индикатор или сигнал отсутствия стратегии у Европы. Ну, там были какие-то комментарии насчет того, что вроде бы там французы, инициировавшие этот процесс, хотели освободить каких-то там французских граждан, арестованных в Азербайджане, и так далее. Я не знаю, так это или не так, но, еще раз, если нет стратегии, то тогда начинается торговля людьми или какие-то, извините, мелочные переговоры по каким-то локальным сюжетам без понимания, чем это все закончится. А по факту пока вот с этим решением альтернативным, параллельным, про то, что 3 тысячи человек остальных оставили на 3 года под этими санкциями… Ну, как бы их заперли в стране. Извините, у них нет никаких стимулов сейчас для того, чтобы что-то менять.

П. РЫЖОВА: А почему у них нет никаких стимулов? Они, например, увидели: вот, с некоторых людей сняли санкции, с целых трех людей.

А. ЯКОВЛЕВ: Знаете, абсолютно непонятно, почему с этих сняли. Тем более, что, опять же, эти люди ничего публично не сделали для того, чтобы с них сняли санкции, кроме какого-то лоббирования, извините, в Кремле, скорее всего. Опять же, тот же Усманов — он хорошо известен тем, что он с Кремлем очень много работал по самым разным линиям. С Фридманом там по-разному может быть, но Усманов — он именно кремлевский человек. Ну то есть здесь нет логики.

П. РЫЖОВА: Нет логики, но есть надежда для элит.

А. ЯКОВЛЕВ: Понимаете, надежды здесь тоже нет. Потому что, опять же, вот эти люди как раз — они близки к Кремлю. Опять же, у этих людей могли быть какие-то политические выходы на какие-то европейские структуры, допустим. Это именно олигархи верхнего уровня. У массы людей, которые находятся в этих списках, нет таких выходов. Поэтому это плохое решение именно потому, что оно не системное, а оно по какому-то конкретному необъясненному поводу, и в итоге оно порождает ровно обратные сигналы. Ну то есть оно порождает, извините, ощущение, что Европа не понимает, что она хочет, что она делает и зачем ей это все надо.

П. РЫЖОВА: И можно ей крутить, в принципе, как угодно.

А. ЯКОВЛЕВ: По факту, да, к сожалению.

П. РЫЖОВА: Вопрос из чата: «Что после Путина? Есть ли у России при компетентном ее реформировании потенциал для взрывного экономического роста?».

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, взрывной рост я бы пока не обсуждал. Нам бы после Путина хотя бы не свалиться, извините, в катастрофу.

П. РЫЖОВА: Хотя бы после Путина что-то случилось.

А. ЯКОВЛЕВ: Нет, опять же, то, что при Путине ничего хорошего не будет — это правда. Все возможности что-то при нем сделать уже закончились. И действительно, сейчас надо начинать думать о том, что может быть после Путина, это правда. В отношении роста — на самом деле он возможен, и в том числе с опорой на некоторые нетрадиционные источники.

У нас просто был с коллегами проект большой, который назывался «Платформа нормализации» — как раз мы позавчера представляли книжку по мотивам этого проекта. Так вот, мы, анализируя экономическую ситуацию, показывали, что при всех деформациях, порожденных войной, порожденных политикой Кремля, на самом деле есть некоторые точки, на которые можно попытаться опереться.

Как ни странно, например, ситуация с санкциями 2022 года привела к тому, что возникли новые ниши на российском рынке, откуда физически ушли, допустим, иностранные компании. И туда пришли новые российские компании. Там возникли в том числе довольно много малых и средних предприятий, которые стали там что-то делать. Опять же, можно обсуждать уровень качества, но, тем не менее, это был новый бизнес. Ну, мы уже говорили про туризм — у нас был не только туризм, но и много еще чего производство.

Соответственно, было изменение в политике крупных компаний, потому что крупные компании, которые строили свой бизнес много десятилетий на импорте европейского оборудования, европейских технологий — они предпочитали для поддержки этих технологий и этого оборудования в основном обращаться к европейским поставщикам, как раз в том числе не только крупным, но и малым и средним. Ну, они просто более надежные, с хорошей репутацией, с хорошим качеством. Так вот, санкции, по сути, отрезали эти компании от российского рынка. В итоге крупные российские компании оказались вынуждены искать российских поставщиков, выстраивать кооперацию с ними и на самом деле вкладываться в повышение компетентности этих компаний российских.

Ну, я знаю, скажем, такое в свое время делала IKEA: когда она приходила на российский рынок, она сознательно выращивала местных поставщиков. Но российские компании такого часто не делали. Вот сейчас они оказались вынуждены это делать. И эти российские компании новые, вот эти самые малые и средние поставщики крупных компаний — они есть, они могут работать.

Дальше. Ну, извините, вот даже история с обходом санкций, когда масса малых и средних компаний создавалась для того, чтобы закупать что-то, не знаю, в Турции, в Китае, еще где-то, и поставлять это на российские компании. Опять же, это уже не производство, это торговля, но, тем не менее, это новый бизнес. Ну, извините, в свое время у нас нечто подобное происходило с челночным бизнесом в 90-е годы: из челночного бизнеса потом выросли довольно многие крупные компании. Это был, так сказать, некий первоначальный капитал. Так вот, этот предпринимательский потенциал — он есть. Да, он сейчас используется, по сути, в интересах войны. Но эти люди вполне будут рады работать в нормальных условиях, если, опять же, будут защищенные права собственности и будут понятны правила.

В отношении других опций. Традиционно Россия в свое время рассматривалась как пространство большое между Китаем и Европой. И вот то, что, скажем, Китай выстраивает этот самый свой «Один пояс — один путь», торговую структуру — пока Китай обходит Россию. И это понятно почему: потому что на самом деле эта страна при этом режиме непредсказуема. Но если Россия будет нормальной страной, то на самом деле вполне возможно выстраивание экономических отношений взаимовыгодных не только с Китаем, как сейчас происходит — и на самом деле очень сильное смещение в пользу Китая сейчас и зависимость от Китая, — но в условиях баланса при наличии торговых отношений с Европой можно будет и с Китаем договариваться на более выгодные условия. И сама вот эта включенность в мировую торговлю, из которой Россия сейчас в значительной степени выпала… Она остается там с энергоносителями, но по многим другим товарам Россия сейчас оказывается сильно зависимой от Китая. Так вот, Россия на самом деле может быть зоной, где возможно взаимодействие, в частности, между Европой и Китаем.

Ну и у нас есть сектора типа, допустим, сельского хозяйства, которые в России являются важными с точки зрения природных преимуществ. Потому что на самом деле спрос на продовольствие в последние десятилетия во всем мире рос за счет экономического роста в развивающихся странах, и Россия на сегодняшний день обладает наибольшим объемом плодородных земель. Сельское хозяйство — оно и сейчас функционирует. Но вот тот экспорт сельхозпродуктов, который начался еще до войны, начался еще до 2014 года на самом деле — вот он мог бы быть гораздо более эффективным, если был бы доступ, в частности, к западным технологиям. Потому что у России есть земля, есть неплохой климат во многих регионах, но, допустим, те же технологии, связанные с выращиванием семян, с выращиванием скота — они в значительной степени западные, и от них сейчас Россия отрезана.

То есть на самом деле возможности у страны есть. Но это все будет упираться в то, насколько, во-первых, удастся удержать страну от скатывания в хаос после неизбежного кризиса, к которому ведет страну Владимир Владимирович Путин. И второй момент: насколько после этой стабилизации, которая должна будет на первом шаге происходить, удастся договориться на самом деле внутри России между разными социальными группами и элитными группами о нормальных правилах игры, которые все будут соблюдать.

П. РЫЖОВА: Вернемся к первому вопросу: Россия после выборов, голосования. Мы с вами обсудили дефицит бюджета, и я бы хотела спросить, что будет с регионами.

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, с регионами на самом деле, я думаю, ничего хорошего не будет. Вот была на этой неделе дискуссия Собянина с Силуановым на этом самом Московском финансовом форуме, с каким-то почти  что стендапом со стороны Собянина. Но, на мой взгляд, это чистая игра на публику. Ну то есть там Собянин выступал как некий такой…

П. РЫЖОВА: Да, Собянин сказал, что у центра…

А. ЯКОВЛЕВ: Нужна автономия регионов, большая самостоятельность, регионы хорошие, и все остальное.

П. РЫЖОВА: Потому что у Москвы нет возможности финансировать регионы и давать такие дотации, как было…

А. ЯКОВЛЕВ: Не совсем так. Соответственно, у Москвы много денег, у Москвы все хорошо. Но Силуанов парировал это тем, что может же Москва сама горизонтальные трансферты давать со своих больших денег другим регионам. На что Собянин сказал, что да, они что-то делают, но извините, все-таки это не наша функция.

Проблема в чем? Проблема в том, что регионам в том числе в 2023-2024 году и в 2022 году давали деньги из тех самых и резервов, и дополнительных доходов от экспорта, а уже с 2025 года трансферты перестали расти. В этом году регионы — это я просто помню, допустим, из выступления Зубаревич, — стали адаптироваться, когда у них систематическое превышение расходов над доходами, которое было типичным для 2025 года, закончилось, и они начали балансировать бюджет за счет того, что они реально сокращают расходы.

Сокращают расходы пока не в виде зарплаты, а в виде, допустим, инвестиций. Ну, скажем, например, вот по тому же здравоохранению зарплаты платятся, но расходов на покупку нового оборудования или на ремонт оборудования уже не хватает. По образованию, насколько я помню, произошло абсолютное сокращение расходов. Там пока небольшие цифры, но тем не менее. Опять же, пока зарплаты платятся, но вот, извините, ремонты, стройка, приобретение нового оборудования — все это сжимается. При этом рассчитывают, что федеральный центр откуда-то возьмет деньги и их регионам даст. Ну, нет никаких оснований.

П. РЫЖОВА: А есть какой-то шанс, что регионы станут в плане бизнеса и финансов действительно более автономными, вот как сказал это Собянин?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну смотрите, при Путине шансов ноль. Вот то, что будет после Путина — там неизбежно нужно будет договариваться с регионами о некотором размене, когда, опять же, дать денег регионам будет особо не из чего. Нужно будет разбираться с массой последствий, извините, начиная с компенсации Украине и включая на самом деле взаимоотношения с бизнесом: снижение налогов, скорее всего, нужно будет проводить в каком-то виде, в той или иной форме.

Но что можно будет дать регионам? Кажется, регионам можно будет дать большую степень автономии. В каком-то смысле по модели, которая была в 90-е годы, когда, при всех проблемах 90-х годов, как раз автономия регионов и их собственные усилия во многом сохранили страну. То есть проблем было много, но наша страна не развалилась, потому что, извините, были достаточно сильные губернаторы. Да, кто-то из них был бандитом — типа Наздратенко, допустим, во Владивостоке. Но были, извините, Шаймиев в Татарстане, не знаю, Россель в Екатеринбурге, которые понимали, как работать с людьми, как договариваться с бизнесом, и находили варианты, извините, в рамках автономного функционирования, как удерживать экономику от коллапса.

П. РЫЖОВА: А можете привести пример? Вот, например, какой-нибудь автономный регион, и как он эффективно договаривался с бизнесом?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, хорошо, вот, допустим, тот же Шаймиев в 90-е годы. Он, с одной стороны, давил на Кремль довольно сильно в плане, соответственно, результатов голосования, когда в нужный момент времени либо там не было вообще людей на избирательных участках, либо они приходили потом и голосовали, как нужно было либо Шаймиеву, либо с учетом договоренностей Шаймиева с Кремлем.

Одновременно Шаймиев договорился о том, что в Татарстане не была реализована федеральная модель приватизации. Они проводили собственную приватизацию с некоторым запаздыванием. В итоге у них в значительной степени активы, которые были на территории республики, достались местным элитам. Причем, опять же, скажем, в отличие от Башкирии, где было все гораздо сложнее. Вот в Башкирии Рахимов в значительной степени забрал все себе и своей семье. И пока центр был слабый федеральный, это, в общем, как-то работало. Но когда центр окреп, в начале 2000-х, это очень сильно ударило обратно бумерангом по Рахимову. А у Шаймиева на самом деле, по сути, получился пакт с бизнес-элитами, когда он забрал не только все себе и своей семье, но и много чего дал другим людям из местной элиты. В итоге люди получили активы, люди в них стали вкладываться.

Опять же, из интересных моментов: во многих регионах региональные власти специально долгое время не приватизировали землю под предприятиями, и они это потом использовали как рычаг давления на бизнес. Опять же, когда у вас есть предприятие, но при этом земля под ним не ваша, у вас возникают риски на предмет инвестиций. Так вот, Татарстан — они как раз начали приватизацию земли гораздо раньше остальных регионов именно потому, что предприятия в значительной степени принадлежали людям из местной элиты. В итоге Татарстан в 90-е годы прошел значительно лучше, чем многие другие регионы, и затем он демонстрировал, в общем, постоянно некую позитивную динамику. Это как раз пример относительно автономного региона.

П. РЫЖОВА: А при путинском режиме автономия региона невозможна из-за политической зависимости.

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, при путинском режиме это тоже было по-разному. Опять же, в 2000-е годы, допустим, был кейс Калуги при Артамонове, когда Калуга была довольно бедным регионом, зависимым, дотационным. Причем реформа отношений с регионами начала 2000-х годов, которую проводил Козак, кстати говоря, строилась именно в логике обеспечения зависимости регионов от центра. То есть специально так распределять полномочия, чтобы у муниципалитетов, практически у всех, всегда не хватало денег на полномочия, которые они должны исполнять. Это принуждало мэров, глав администраций ходить к губернатору просить денег. Тем самым они, будучи номинально выборными, оказались зависимыми. То же самое было с большинством регионов. Но, тем не менее, формально модель была федеральная, федеративная, и регионы имели некоторую долю налогов, которую могли собирать сами, и у них было право, соответственно, снижать налоги, если они хотели создать стимул для бизнеса.

Вот ровно это делал Артамонов во второй половине 2000-х годов с целью привлечения инвесторов, в частности иностранных. Он создал кластер достаточно большой автомобильный, ориентируясь на то, что уже начался экономический рост в Москве — ну, в России в целом, и, в частности, был довольно большой спрос в Москве. При этом Калуга была не очень далеко от Москвы. Была реально, по сути, прямая трасса — по-моему, 200 километров или 200 с чем-то. И в Калуге была довольно дешевая рабочая сила, оставшаяся еще от советского ВПК.

И вот на этом, по сути, были выстроены преимущества для инвесторов, для автомобильных заводов, которые приходили, зарубежных, на предмет постройки там новых заводов и организации российского производства с привлечением рабочих. Но при этом, опять же, тот же Артамонов для них создавал промышленные парки, давал некие налоговые льготы — и по налогу на прибыль, и по другим налогам, — и за счет этого запустил экономический рост.

Опять же, это было еще в 2000-е годы, когда при всех изменениях, введенных Козаком, тем не менее, были полномочия губернаторов и была все-таки относительно здравая экономическая политика со стороны экономического блока. Ну, там тот же Кудрин был, Греф и многие другие в тот период. Но вот сейчас, на мой взгляд, возможности у регионов почти не остается для того, чтобы самостоятельно что-то делать.

П. РЫЖОВА: Мы также еще говорили о том, что будут перестановки в правительстве после голосования — вы, точнее, предполагаете.

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, это мое предположение. Я бы сказал, что в элите бюрократической есть довольно высокий уровень напряжения. Люди сильно устали. При этом те компенсации, либо статусные, либо финансовые, которые раньше работали, сейчас уже не работают. Ну, люди под стрессом находятся уже 4 с лишним года. И для этой системы на самом деле важна возможность какого-то карьерного продвижения. Ну то есть люди, которые приходили в госаппарат, скажем, начиная с тех же 2010-х годов, в значительной степени ориентировались на какой-то карьерный рост, и система, при всем при том, этот рост им старалась обеспечивать. Так вот, ситуация, когда у нас действует правительство Мишустина уже с 2020 года, и там пока довольно мало изменений — ну, она не очень создает стимулы для госаппарата. А для подобной модели перестановки в госаппарате — они важны именно в плане создания стимулов.

П. РЫЖОВА: А какие? Как создаются стимулы карьерные?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, извините, отставка правительства — это назначение нового премьера. Опять же, для понимания: есть люди, которые вполне были бы рады оказаться на месте Мишустина, и которые, например, могли бы начать двигать российскую экономику в сторону мобилизационной модели. Это, например, Андрей Белоусов. Он вообще всегда был амбициозным человеком, и я думаю, что он вполне не отказался бы от такого предложения. Другой вопрос, если его назначат — он человек не номинальный, он реально будет что-то делать, и, скорее всего, это будет вступать в конфликт с интересами разных элитных групп.

Вот насколько Путин готов пойти на такой шаг в плане ущемления этих элитных групп — не знаю. Но, с другой стороны, его жизнь может заставлять. Опять же, сейчас, допустим, была недавняя история с перестановками в ФСБ, когда было, соответственно, некое давление на группу Ротенбергов с арестом их топ-менеджеров, которая закончилась в том числе арестом этого самого Трабера из Петербурга, давнего знакомого Владимира Владимировича. Так вот, извините, потом этого товарища отпустили, перед ним извинились — такая вполне уникальная ситуация для России. Одновременно пошли некие отставки внутри ФСБ, вроде бы связанные с этим делом Трабера. Якобы, по разговорам, сначала Путину сообщили, что Ротенберги и какие-то их приближенные, типа, играют против Кремля, и он этому поверил. Потом зашли другие товарищи, объяснили, что нет, это была дезинформация. В итоге, соответственно, Ротенбергов реабилитировали, Трабера отпустили, а вот этих высоких чинов ФСБ поснимали. Вот это как бы из игр, для этой модели вполне типичных.

Так вот, я просто к чему? К тому, что на самом деле то же самое может быть и в правительстве. Ну, просто там не будет игр а-ля ФСБ. Но для людей, работающих в этой модели, возможность карьерного движения — она важна. И системе надо хотя бы иногда такую возможность обеспечивать.

П. РЫЖОВА: Не будет ли такого, что они перегрызут друг другу горло?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, безусловно, это гадюшник, да, наверное. Насколько перегрызут — ну, посмотрим. Понимаете, вот в той же Северной Корее, допустим, или в той же Белоруссии Лукашенко, смены происходят довольно регулярно. Пока не перегрызли, потому что и там, и там, соответственно, главный начальник держит все под контролем. Но все-таки отличие Северной Кореи и Белоруссии в том, что они в разы меньше, чем Россия, и они, соответственно, гораздо проще устроены. А в России на самом деле элита довольно большая, и масса людей и в бюрократии на самом деле, и в бизнесе в особенности, и на самом деле даже в силовом аппарате, от всего происходящего довольно сильно устала, от всей этой движухи имени Владимира Владимировича.

П. РЫЖОВА: А как до сих пор удается этой большой элитой управлять?

А. ЯКОВЛЕВ: Силовым образом.

П. РЫЖОВА: Других вариантов, получается, у Владимира Владимировича нет?

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, еще раз, это строилось много десятилетий на том, что были другие стимулы. Когда, скажем, с бизнесом Путин договаривался, что да, вот Ходорковский — он поступил неправильно, он выступал с политическими какими-то идеями. Вот Ходорковского показательно наказали, а вот если вы не будете вмешиваться в политику и отдадите все политические полномочия Кремлю, то будете спокойно жить, зарабатывать свои деньги и так далее. И они так жили 20 лет. Но сейчас за ними тоже пришли — за тем же Мошковичем и не только, за многими другими людьми.

С бюрократами та же самая была логика. Хорошо, вы делаете свое дело, строите вашу рыночную экономику — ради бога. Регулирование, финансовые рынки там, Центральный банк — пожалуйста. Но большая политика – дело не ваше, вы туда не лезьте. Да, они тоже так работали. Им давали хорошие соцпакеты, статус, власть, карьеру делали. Но вот сейчас карьера заканчивается у некоторых людей, типа Старовойта, допустим — и не только Старовойта, а многих других.

То есть я просто к чему? К тому, что пока у системы была возможность давать некие пряники, Кремль договаривался. Опять же, то же самое было с губернаторами, в общем и в целом. То есть губернаторов довольно сильно ограничили во власти, но одновременно еще сильнее ограничили муниципалитеты, и губернаторам, по сути, дали возможность управлять регионом. Да, с указаниями из Кремля, но, тем не менее, внутри региона губернатор, в общем, извините, местный царь, перед ним только что на коленях не ползают.

Вот это все работало до тех пор, пока были ресурсы, пока можно было в том числе под все эти властные полномочия давать финансовые ресурсы и какие-то кадровые ресурсы. Сейчас с этим становится все тяжелее. Как раз история про то, что пряники заканчиваются — начинается кнут. Но, извините, сталинская экономика работала тоже так же. Там репрессии были очень важным элементом этой модели.

П. РЫЖОВА: Последний вопрос возьмем из нашего чата. «Будут ли девальвировать рубль, чтобы таким образом скрытно изъять у населения деньги?».

А. ЯКОВЛЕВ: Ну, девальвация рубля уже произошла — не очень сильно, но процентов на 20 фактически за последние несколько месяцев. На самом деле Минфин был бы рад девальвации, потому что девальвация позволит решать некоторые проблемы бюджета. Ну то есть, условно говоря, та же бочка нефти будет стоить на сколько-то десятков рублей дороже, и это будет пополнять доходы бюджета и закрывать дыру в бюджете. Но пока это все происходит в рамках рыночной модели, просто так девальвировать по указу рубль нельзя.

Девальвация возникает тогда, когда есть спрос на валюту. Спрос на, соответственно, валюту настоящую в виде долларов или евро — он есть, но он скорее в плане личных сбережений сейчас, чем в плане спроса со стороны бизнеса. У бизнеса есть спрос скорее на юани. Но, опять же, этот спрос упирается в то, что бизнесу нужны свободные деньги для того, чтобы можно было купить юани и на эти юани купить, например, какие-то товары в Китае, либо купить оборудование, либо что-то еще — какие-то услуги, допустим.

Так вот, нынешняя политика Центрального банка с высокой учетной ставкой — она приводит к тому, что у бизнеса, особенно у гражданского бизнеса, денег сейчас реально нет, и поэтому нет спроса большого на импорт. И поэтому ожидать девальвации именно рыночным образом не получается. То есть, еще раз: девальвация может быть, если, например, Центральный банк в итоге начнет отпускать ставку — в смысле, опускать ее, — и начнет печатать деньги. Тогда девальвация будет. Это, безусловно, приводит к инфляции и к тому, что будет, по сути, съедание части реальных доходов у населения. Но этот процесс не совсем зависит от решения Минфина в данном случае.

П. РЫЖОВА: Спасибо вам большое! Спасибо вам большое, что пришли сегодня, и за этот интересный разговор. А нашим зрителям и слушателям я напоминаю, что эфир «Эха» не заканчивается. Если вы слушаете нас по радио, то сразу после нас будут новости. Всем пока!



Сейчас в эфире
«Американский акцент»: Измены, подозрения в шпионаже и связи с Трампом: что происходит вокруг главы Nvidia Дженсена Хуанга
Далее в 05:00Все программы