«Прямо сейчас» с Артемом Клыгой
Те, у кого нет отсрочек или освобождений — они начинают довольно медленно наполнять свое личное дело. И очень часто этому способствуют родственники и родители. Я не скажу, что нам только призывники пишут. Очень часто это родители, которые прямо говорят: «Здравствуйте, моему ребенку 16 лет, мы еще на учете не стоим, но мы уже формируем стратегию». И я вам скажу, что в 99% случаев у этих людей все будет нормально…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
Л. ШТИГЛИЦ: Всем привет! Меня зовут Лиза Штиглиц, и это подкаст «Прямо сейчас», который выходит на YouTube-канале «Эхо». Сегодня у меня в гостях руководитель юридического отдела Движения сознательных отказчиков Артем Клыга. Артем, здравствуйте!
А. КЛЫГА: Лиза, здравствуйте! Спасибо за приглашение.
Л. ШТИГЛИЦ: Артем, мобилизация будет?
А. КЛЫГА: Любимый вопрос, который задают, наверное, нам, Движению сознательных отказчиков, раз в неделю, но стабильно. Чаще всего сейчас это журналисты.
Смотрите, не все так просто, как может показаться. Действительно, каждую попытку российских властей как-то улучшать воинский учет сейчас принимают за предстоящую мобилизацию. Но в условиях 2026 года на самом деле мы пришли к довольно простому выводу о том, что мобилизация нам не так страшна. Она лучше, чем то, что происходит сейчас в России. Потому что то, что мы видим со студентами, что мы видим с принуждениями к военным контрактам срочников в воинских частях, то, что мы видим с заключенными происходит, это все — ну, мы это называем такими практиками вербовки, — это все гораздо страшнее, чем возможная мобилизация, которая, по сути, рассчитана на запасников только, на специальных людей, которые находятся в запасе, у которых есть хотя бы какой-то процесс.
Несмотря на то, что современная Россия (многие сейчас в комментах напишут: «О каком праве можно говорить?»), но для мобилизации и для российского легистского государства требуется хотя бы создание соответствующих комиссий, принятие решений, возможность эти решения обжаловать. И, вспоминая 2022-2023 год, очень много решений впоследствии в конституционном порядке суды отменяли. Конечно, российскому государству это невыгодно, и они уже давно, с 2024-го где-то года, перешли именно к этим вербовкам. Потому что в вербовках можно не соблюдать правила. Можно в том числе обратиться к студентам, которые вообще не подвержены мобилизации, у которых есть отсрочка от срочной службы, которые не находятся в запасе. Можно в произвольном порядке кошмарить иностранцев, угрожая им выдворением из страны, угрожая выдворением их семье — хотя они тоже не субъект какой-то мобилизации, часто в силу просто отсутствия гражданства российского.
Поэтому вот эти разговоры про мобилизацию, которые были в 2023 году — мне кажется, они выходят в прошлое. Потому что сейчас мобилизация в том виде, в котором она есть, в том виде, в котором она формально может пройти — она уже нас не так пугает. Все эти практики вербовок гораздо страшнее. У них нет каких-то правил, и защищаться от них гораздо страшнее. Ты не можешь просто пойти и сказать: «Вот, было решение, пожалуйста, суд, отмени». Всегда будет аргумент про то, что человек якобы добровольно подписал контракт, и на него никто там не воздействовал.
Так что вот это, наверное, такие реалии 2026 года. Поэтому я могу сказать, что даже если возобновится мобилизация, нас это уже пугать не будет.
Л. ШТИГЛИЦ: А насколько распространена принудительная вербовка, когда у людей по факту нет возможности отказаться?
А. КЛЫГА: Ну, вот это то, к чему российское государство перешло в 2024, как мне кажется, году, и большим таким триггером, как это модно сейчас говорить, были боевые действия в Курской области. Тогда, по моему ощущению, развязались руки, и, например, практики, которые мы увидели со срочниками, которых активно сначала уговорами, потом обманом, потом принуждением психологическим, а уже потом физическим, заставляли подписывать контракт — это все появилось после августа 2024 года.
И как будто из-за этой практики, из-за того, что в том числе командование увидело, что так можно делать с молодыми парнями… Почему так нельзя, например, делать с иностранцами, которых со всей этой мигрантофобией, которая сейчас есть в России, с ужасным отношением к иностранцам, мы не ожидали, что не будут их пытаться, например, отправлять на войну. Те же руководители ФСИНа в исправительных колониях — им тоже это развязало руки: чтобы заключенных, так же их не отправлять? Пригожин начал эту практику, потом увидели, как на срочников давят, ну и сейчас это в том числе огромный ресурс. Я читал, журналисты — по-моему, это были «Важные истории», — написали, что число людей в исправительных колониях очень сильно снижается, и далеко не потому, что у нас меньше людей стали судить и приговаривать к реальному сроку.
Ну и дальше пошли вот студентов кошмарить с декабря 2025 года, придумали эти беспилотные войска. Ну а почему нет? Если все это можно, то нужно все возможные группы мужчин вовлекать в эти вербовки. Ну и мы даже сейчас видим, и женщин в целом тоже — пока еще не принуждают, но отправляют повестки, просят явиться в военкомат, просят уточнить данные воинского учета. Опять же, те, у кого есть военно-учетные специальности, тоже под риском того, что их заставят подписать контракт, ну или обманом, например.
Л. ШТИГЛИЦ: А как устроена эта вербовка в беспилотные войска среди студентов? Идет ли хотя бы иногда речь реально о беспилотных войсках?
А. КЛЫГА: Ну, во многом да. В агитации, и в тех публичных выступлениях, которые там делали со студентами весной, в индивидуальных беседах, о которых мы получаем информацию, в том числе напрямую от родителей и непосредственно самих призывников, всегда идет речь о беспилотных войсках. Это подается как некий безопасный вид войск, что на самом деле, любой военный эксперт подтвердит, не так.
И в основном сначала, когда мы еще не видели каких-то документов, нас активно пытались убедить в том, что ну да, вот человек, вот наберем необходимое число людей в беспилотные войска — и все, они там будут служить. Ну и придумали еще эту известную лживую формулировку про то, что якобы они один год будут служить. Ну а дальше ожидаемо появились все те приложения к контракту, которые якобы добавили к основному типовому контракту, где мы увидели, что все упирается в отбор.
Отбор в российской армии, как до войны, так и после, на конкретную военно-учетную специальность можно было просто не пройти. То есть это нужно быть очень наивным, чтобы полагать, что на сложную военно-учетную специальность (оператор БПЛА — это сложная военно-учетная специальность) можно просто попасть, потому что ты хочешь. Нет. Есть отбор, и мы видели требования: и к знанию базового английского языка даже есть, и требования к моторике рук есть.
И, опять же, нужно понимать, что, во-первых, человек может этот отбор не пройти, во-вторых, он может получить ранение, и больше у него не будет никакой способности продолжать исполнять обязанности военной службы как оператор БПЛА. И тогда что произойдет — его уволят? Нет. Если он не прошел отбор, его просто переведут. Должностей, где не нужно каких-то сложных военно-учетных специальностей, в российской армии, особенно современного вида, достаточно. Ну, часто штурмовиков вспоминают в этом контексте. А если человека ранят, с ним что, расторгают контракт? Тоже нет. Там военно-врачебная комиссия может спокойно признать, что ну да, категория годности В, например, с которой тоже можно продолжать службу, и тоже человека определяют в другой род войск на более простую военно-учетную специальность.
Из каких-то, наверное, положительных случаев, с которыми мы тоже, конечно, встречаемся, но крайне редко, это когда человека переводят на какую-то небоевую должность, которая не предполагает хотя бы участия в активных боевых действиях. Но это не крайне часто в нашей практике.
Л. ШТИГЛИЦ: Пытаются ли эти студенты, завербованные на войну, как-то потом оспаривать то, что с ними происходит?
А. КЛЫГА: Да, конечно. И здесь тоже есть несколько интересных правовых ловушек, я бы сказал. Опять же, у многих возникает желание пойти в условный военный суд и рассказать о том, что контракт был заключен под принуждением, не было ни воли, ни волеизъявления заключать контракт, была нарушена процедура…
Процедура, кстати, тоже довольно сложная для заключения контракта. Ее можно сравнить в каком-то смысле с трудовым правом немного условно, с заключением человеком трудового договора на работу — там тоже не один документ ты заполняешь. Но вот у нас Министерство обороны опускает большинство этапов: собирает с человека только заявление о том, что он хочет поступить на добровольную службу по контракту, ну и, соответственно, уже во впечатанном контракте, где указаны ФИО, год рождения, срок, человека просят только поставить шариковой ручкой подпись. И то это не все такие случаи. Вот со срочниками мы видели, где вообще ничего не просят, просто фальсифицируют документы.
Но, собственно, да, возникает желание посудиться. И тоже из последней, наверное, практики, что происходит? Человек находится в зоне боевых действий, и если он подает, например, исковое заявление в суд, его там принимают, назначают дату заседания, мы начали сталкиваться с тем, что все эти суды приостанавливают. Причина — потому что человек находится в зоне боевых действий. И все это идет к 2023 году, когда у нас был принят целый ряд законопроектов, в которых говорится о том, что если человек судится — неважно, в каком процессе: в гражданском, в административном (а это вот как раз тот самый процесс административный, когда человек пытается отменить, по сути, приказ командира, с которым был заключен контракт), да даже в арбитражном если вдруг, — то такой суд подлежит приостановке. Судебное заседание приостанавливается, откладывается, пока человек находится в зоне боевых действий.
Л. ШТИГЛИЦ: Откуда уже не выберешься.
А. КЛЫГА: Да. Это так вот льготу придумали для тех же участников СВО, якобы чтобы не могли их просудить, например, по гражданским делам. Дали вы в долг этому человеку, долг он не вернул — вы идете в суд, а суд вам приостанавливает весь процесс, потому что он находится в зоне боевых действий. Но вот это сыграло в том числе и против тех, кто хочет в административном порядке оспорить вообще факт заключения контракта и отправки себя в зону боевых действий.
Мы стали сталкиваться с таким, и я могу сказать, что крайне мало положительной практики вообще с этими военными судами. Из того, чем можно похвастаться, и даже не за 2025-2026 год, а больше за период сразу после мобилизации, 2023 год — когда некоторые иностранцы, кто заключали контракт, использовали аргумент, что они не понимали языка, на котором, собственно, контракт этот изложен. И это в некоторых случаях — в двух или трех, сейчас плохо помню, — становилось основанием для того, чтобы иск удовлетворили.
Ну и еще там везло тем, кто сразу одумывался после того, как сам заключал контракт, в пункте призыва (в московском, например) и подавал в суд, успевая, по сути, до того момента, пока еще приказ не был утвержден. Ну, там я знаю один случай, где суд отказал человеку, но в решении прописал, что никакого контракта не было заключено, ничего не успели там опубликовать, поэтому иск необоснован, подлежит отклонению. Но человек не стал после этого военнослужащим. Но это вот по пальцам пересчитать. Во многом из правовых способов очень мало уже тех, которые могут реально сработать.
Л. ШТИГЛИЦ: Что касается других правовых способов, для других категорий. Недавно в Госдуму внесли законопроект про лишение призывников судебной защиты. Что сейчас происходит с этим законопроектом? Какие у его принятия могут быть последствия?
А. КЛЫГА: Ну, тут сразу стоит всегда оговариваться, что депутаты еще в 2023 году захотели полностью отменить вот этот институт судебной защиты для призывников. Не в плане, что они не могут в суд обратиться — нет, это конституционное право, — а в плане, что решение призывной комиссии автоматически всегда приостанавливалось в случае, если вы подаете заявление в суд. Не нужно было какого-то дополнительного действия — просто сам факт того, что вы судитесь, должен был стать основанием, что призывная комиссия не исполняет решение. То есть вас никто не везет на сборный пункт, вас никто не штрафует, вас никто не привлекает к уголовной ответственности — все ждут решения суда.
В апреле 2023 года отменили эту норму для муниципальных военкоматов, для муниципальных призывных комиссий, то есть тех самых, первого уровня, которые выносят решения. И появилась такая правовая неопределенность относительно того, а что вообще происходит с решением. Потому что норма для муниципальных комиссий была отменена, а для региональных нет, и получалось, что если человек оспаривает решение муниципальной комиссии в вышестоящую, а она ему отказывает, и человек идет в суд, то все цеплялись за эту формулировку — мол, ну вот, смотрите, решение-то региональной комиссии должно приостанавливаться, потому что норма-то осталась, — но никто не отвечал на вопрос, а что происходит с тем самым решением муниципальной комиссии, которое вроде как не должно приостанавливаться.
Ну и все это вылилось в то, что в Москве, по сути, всем было плевать на эту норму. И те факты облав, которые мы видели, принудительное доставление призывников на сборный пункт — это все результат того, что в Москве были ресурсы, полицейские прежде всего, гоняться за призывниками и отправлять их, а в Московской области, например, ресурсов не было. То есть многие стали делать такой ошибочный вывод: мол, вот смотрите, эта норма работает, решение приостанавливается. Нет, мне кажется, военкоматы — просто в той же Московской области, в Калужской области у них не было достаточного числа ресурсов, чтобы бегать за теми, кто оспаривает решение о призыве. Формально уголовное дело против них не возбудить, формально человек пользуется конституционным правом на судебную защиту, но догнать его и принудительно доставить в военкомат не получается.
И вот что происходит сейчас? Сейчас законодатели решили вот эту норму отменить для региональных комиссий. То есть решили закончить эту правовую неопределенность, чтобы всем было понятно: никакой у вас нет защиты, никакое решение вообще не приостанавливается, и в Москве военкомат может делать, что хочет, даже если вы обращаетесь в суд. По сути, это вот чтобы узаконить эту практику облав — ну, в основном только для Москвы.
И там произошло интересное недавно. Я обратил внимание, что 11 из 12-ти депутатов сняли свои фамилии в качестве инициаторов законопроекта, а дальше коллега Калой Ахильгов обратил внимание, что один из депутатов, кто был вносителем этого закона, умер — умер через 20 дней после того, как в марте этот законопроект внесли. Поэтому я связываю… Ну, многие просто стали писать: мол, победа, смотрите, законопроект отменят, не будут рассматривать. Я осторожен в таких высказываниях. Мне кажется, здесь произошел технический больше момент, который никто не мог ожидать — ну, человек умер. И я думаю, правовое управление Государственной Думы посчитало, что в таком случае негоже так процедуру проводить. Не по каким-то морально-этическим соображениям — я думаю, там юридический момент: что вот неправильно, что 12 депутатов его внесли, у одного, по сути, статус был утрачен. Я думаю, они попробуют это все внести повторно, либо внесут эти поправки к какому-то новому законопроекту, как они любят это делать — во втором чтении что-то добавят с какими-то изменениями, которые мы даже сейчас предположить не можем. Так что я не кричу и не говорю о том, что это какая-то победа, но вот я думаю, планы у них такие останутся, и все равно в 2026 году или, может, позже вот этот вообще институт судебной защиты полностью прекратит свое существование.
Л. ШТИГЛИЦ: А можем ли мы продолжать говорить о правовых инструментах самозащиты, если все, как вы говорите, упирается в возможность того или иного субъекта провести облавы?
А. КЛЫГА: Да, мы можем, потому что мы понимаем примерно, как это все работает, и мы понимаем, что у Москвы есть ресурсы нарушать закон постоянно и произвольно. И, опять же, давно мы сформулировали все необходимые инструкции, что на этот счет делать. Они, эти инструкции, включают в себя правила, которые могут казаться некомфортными — например, мы часто советуем уезжать из Москвы на период обжалования решения. Но если посмотреть на общий вывод… То есть чего мы пытаемся избежать? Мы пытаемся избежать принудительной отправки человека на срочную службу просто московскими силами полиции и военкомата Москвы, и чтобы у него осталась возможность просудить свое решение.
Очень часто эти решения основаны, и суды основаны именно на заболеваниях. То есть мы давно уже не судимся прямо чисто по процессу или по каким-то процессуальным нарушениям — это часто медицина, это часто суды, которые включают в себя судебно-медицинскую экспертизу. Это часто еще и следующий этап, даже если нам отказывают, когда призывники проходят независимую военно-врачебную экспертизу. И это в целом то поле, которое сейчас работает.
Опять же, мы работаем в основном с теми призывниками, которые не могут уехать из страны. У них нет денег даже на нормальную юридическую помощь. Но что они могут сделать, это попробовать обжаловать решение и пройти ту же судебно-медицинскую экспертизу. Это, может, не часто, но становится основанием для выставления им категории В. Вот очень часто у нас есть дела, где специально военкомат ставит пограничную категорию годности, в которой есть заболевания. Их специально либо диагнозы снимают, либо оценивают неправильно эти заболевания, и мы видим, что все-все основания там для категории В есть, но все, что нужно сделать человеку — иметь иной взгляд, иных врачей со стороны.
Поэтому в таких случаях, и тем более если мы говорим о регионах, как мне кажется, смысл продолжать обжалование есть. Вот в Москве придумали эти облавы. Да, Москва географически специальный такой регион. Там плотность населения выше. Там региональная полиция сейчас занимается просто функцией по отлову призывников, камеры с функциями распознавания лиц работают. Ужасно? Да. Но в остальных регионах — вот в той же, не знаю, сейчас Республика Марий Эл мне вспоминается в связи с недавними кейсами, которые у нас там были, — все довольно медленно. Полиции там никакой нет, направляют повестки очень медленно. Человек вот у нас там ходил недавно, проходил комиссию по альтернативной гражданской службе. Ему отказали, но никто его никуда там не потащил после этого. У него сейчас есть этап на обжалование этого решения или в том числе на наполнение своего дела медицинскими документами, чем он, собственно, и занимается.
Так что в регионах в этом плане чуть полегче. Ну и мы это давно отслеживаем и с 2024 года советуем в том числе из Москвы уезжать и вставать хотя бы в области на воинский учет, что уже многие призывники проделывали и хвастались нам в том числе положительными решениями по АГС, ну или хотя бы тем, что их просто не кошмарят в области, как в Москве.
Л. ШТИГЛИЦ: А что касается рекомендации уезжать, а особенно не жить по месту прописки. Вчера стало известно, что в реестре повесток стали появляться фактические адреса проживания, то есть места, где люди не зарегистрированы, они не живут по прописке. Это касается в том числе и регионов — в известных кейсах, насколько я понимаю, речь идет о регионах. Что сейчас об этом известно?
А. КЛЫГА: Да, я прочитал, коллеги из «Школы призывника» сообщали об этом. Это интересные случаи. Пока что нет, наверное, полного понимания и какой-то большой репрезентативности вообще по кейсам, как это происходит, но очевидно, что это продолжение доработки электронного реестра воинского учета. То есть, по сути, кроме того, что он может там рассылать повестки, и можно оттуда запросить выписку и посмотреть, какие данные знает о вас военкомат, он собирает большое число данных. В соответствии с постановлением правительства, это 50 разных единиц данных — может, 51 единица данных. И в каждой этой единице есть еще дополнительные подъединицы — в сумме больше 300 разных элементов данных.
Я полагаю, что это результат обмена данными между какими-то госорганами. Человек мог спокойно пойти, например, в поликлинику местную, встать там на учет, приписаться, как говорится, к поликлинике и не подумать о том, что если ты там указываешь свой фактический адрес, поликлиника может сообщить этот адрес военкомату. Потому что это в том числе обмен данными, которые они обязаны проводить. По-моему, там в одном случае человек ходил в ГИБДД, в ГАИ, и указал этот адрес там. ГИБДД – это тоже подразделения МВД, которые передают данные в военкомат.
Собственно, здесь нужно ответственнее относиться к адресу, по которому человек, например, временно проживает, снимает квартиру и не получал для этого временную регистрацию. Вот если человек идет получать временную регистрацию, сразу надо понимать, что это сразу данные, которые уйдут в МВД, и потом удивляться, что этот адрес отразился в электронном реестре воинского учета, не нужно. Если вы так не делаете, не получаете никакую временную регистрацию, очень важно просто его нигде не светить, никому не сообщать, нигде не вписывать, тем более когда вы получаете какие-то услуги.
Здесь в целом еще и речь о частных медицинских услугах. Потому что, опять же, частная медицинская организация – это тоже организация. У нее есть лицензия Минздрава на осуществление деятельности, и у них тоже есть такая обязанность сообщать эти данные. Мы просто жили в реальности, когда смотришь на этот перечень и думаешь, что ну ладно, 10-15 элементов данных они будут отправлять, а большинство нет, не настроят это сейчас. Но вот на ваших глазах вот эти все новости – это подтверждение того, что что-то да настроили, где-то, может, с ГИБДД наладили обмен данными, и вот люди видят свой фактический адрес в выписке реестра воинского учета.
Л. ШТИГЛИЦ: Мы напоминаем нашим слушателям и зрителям, что вы можете участвовать в нашем эфире. Присылайте ваши вопросы в чат трансляции или по ссылке в описании. Мы обязательно будем их читать и задавать нашему гостю. А если вы слушаете нас в приложении, то просто нажмите на стрелку на главном экране, и у вас появится ссылка для вопросов в Телеграм. И у нас есть вопрос из чата: «Отслеживают ли юристы движения изменения в списках медицинских диагнозов для категорий граждан, которые не подлежат призыву, и разных категорий для срочной службы в вооруженных силах? Расскажите, что там происходит сейчас».
А. КЛЫГА: Да, конечно. 5 сентября 2025 года были последние изменения. Это в целом в России делать довольно легко, потому что у нас есть единый документ, единое постановление правительства. Оно называется на таком сленге «расписание болезней». То есть, по сути, это документ, в котором перечислены все заболевания, с которыми можно проходить срочную военную службу и с которыми нельзя. И то же самое для военнослужащих контрактной военной службы, например, или военнослужащих по мобилизации.
Довольно долго не было каких-то попыток что-то менять в этом документе. В 2025 году мы увидели первые проекты, писали про это тоже, ну и 5 сентября все вступило в силу. В частности, мы увидели по некоторым заболеваниям — например, по астме, с которой очень часто люди получают освобождение, — там стали требовать наличие приступов, например, за последние 5 лет по этому заболеванию. Раньше такого требования не было. То есть это, конечно, немножко усложняет процедуру освобождения.
С недобором веса или с ожирением там тоже внесли изменения буквально в численные показатели. Например, у нас был один такой человек: у него было ожирение, но ему пришлось буквально набрать дополнительный вес, чтобы осенью освободиться по здоровью. Это, мы понимаем, еще больше вредит человеку. Но вот он начал проходить весной освидетельствование, у него были все показатели для категории В. 5 сентября 2025 года поменяли расписание болезней, и ему там понадобилось еще немного набрать вес. Хотя это именно заболевание; эта проблема, именно с лишним весом, она связана была с иными заболеваниями. Но вот получилось эту категорию В получить, но, опять же, я понимаю, с вредом для здоровья.
Также из того, что очень широко обсуждалось — это гипертония, которую там поменяли. Например, гипертония в самой слабой степени — она больше не является основанием для освобождения от военной службы. Ну и по некоторым мелким заболеваниям — например, по заболеваниям, которые связаны с психическими заболеваниями, — тоже добавили очень много требований в части, например, стационарного обследования.
Собственно, мы про это много писали, и мы это отслеживаем. Но надо понимать, что это не меняют каждый день, не меняют каждый месяц. Все эти изменения — их нужно сначала опубликовать как проект, потом Мишустин должен подписывать постановление правительства, вносить соответствующие изменения. Поэтому если вы переживаете, что будут какие-то произвольные изменения каждый месяц, то нет, если что-то и будет, то отдельно будет приниматься постановление, и отдельно мы будем рассказывать про то, что изменилось. Но вот пока что меняли один раз, в сентябре. Ну и вот сейчас мы живем — по сути, все освидетельствования проходят уже по новым правилам. Вроде пока не было каких-то попыток вновь вносить изменения или вновь публиковать какие-то проекты изменений в расписании болезней.
Л. ШТИГЛИЦ: Из того, что вы говорите, следует, что пространство правовой защиты постоянно снижается, людям приходится вредить своему здоровью, жить в довольно тяжелых юридических условиях — нельзя сообщить настоящий адрес даже частному медику. При этом вы высказываетесь против того, чтобы уезжать из страны в случае получения повестки или решения о призыве. Можете объяснить свою позицию?
А. КЛЫГА: Да, конечно, потому что в практике Движения сознательных отказчиков и наших коллег большинство, кто к нам приходит — они не приходят с вопросом «расскажите мне, как выехать из страны». Если человек хочет уехать, он и без правозащитников, и без юристов себе какую-то стратегию распишет. У него есть понимание, куда он уезжает, зачем он уезжает, что он будет делать, какой запас денег у него. Поэтому такие люди, которые приходят — они обычно уже сразу говорят: «Здравствуйте, я вот планирую уезжать из страны, расскажите мне, как там сняться с воинского учета». Он не просит его вывезти, он не просит ему как-то там разъяснить, как жить в Армении, как в Грузии, какие там документы надо получать — у него уже есть план.
Но это очень небольшое число обращающихся к нам. Большинство людей не ставят себе такую цель. Не потому, что они не хотят уехать — во многом это все упирается в финансы, в возможность иметь достаточное количество денег, чтобы уехать и проживать постоянно, даже в стране, где говорят по-русски. Например, в Ереване говорят по-русски, можно найти работу на русском языке. Но у людей довольно много привязанностей по семейным обстоятельствам. Может, кто-то хочет учиться, у кого-то работа, и он не представляет, как ему найти удаленную работу. Ну то есть это, я думаю, всем такой понятный страх. Люди не приходят к нам в большинстве своем те, которые могут моментально взять и уехать.
Что нам остается делать? Нам остается использовать то сужающееся поле юридических возможностей: искать всевозможные лазейки, помогать теми практиками, которые еще работают… Использовать в том числе, может, не совсем юридические методы. Когда я говорю, например, про обжалование ради обжалования — просто когда у человека нет, может, оснований, мы все равно обжалуем, чтобы затянуть процесс, чтобы затянуть суд как можно дольше, чтобы найти какие-то дополнительные основания, может, по медицине за это время, чтобы потом подать заявление о том, что возникли новые обстоятельства, из-за чего нельзя уже вынесенное решение о призыве исполнять, — вот все возможные лазейки, которые есть и которые остаются, мы используем.
Наверное, наступит такой момент — мне кажется, сейчас он еще не наступил, — когда мы будем, может быть, как условная… Не хочу сравнивать с Эритреей, где в 15 лет уже каких-то парней просто призывают, и у них нет возможности защититься — я бы, наверное, не стал тогда говорить о том, что вот, пробуйте защищаться, пробуйте идти в какие-то суды. Все же я не считаю Россию на 100% именно в таком вот правовом поле прямо failed state. То есть понятно, что есть огромная проблема с уголовными делами, есть огромная проблема с публичным правом. Но просто хотя бы потому, что у нас до сих пор есть освобожденные призывники с категориями В, все еще хотя бы потому, что люди получают одобрение по альтернативной гражданской службе… И, опять же, рост тех, кто проходит альтернативную службу — он уже который год, третий-четвертый год, идет.
И, опять же, потому что в основном мы помогаем людям в России… Я бы сказал, больше 90% тех, кто нам пишет — это люди, которые не могут уехать и которым нужна помощь в России. Ну вот мы будем продолжать это делать и искать именно способы внутренние. А тем, кто хочет уехать, мы не запрещаем. Мы просто объясняем, как это сделать так, чтобы у них проблем не возникло потом. Ну и все они сами знают, куда они поедут и что они будут делать. Им для этого правозащитники не нужны.
Л. ШТИГЛИЦ: То есть речь идет об индивидуальных возможностях тех, кто к вам обращается, а не об универсальном совете?
А. КЛЫГА: Конечно. То есть если человек хочет уехать, мы только рады. Опять же, нам не надо мучиться, смотреть его медицинские документы, не надо гонять его по разным поликлиникам, не надо усиливать его это медицинское дело. Просто уведомление, снятие с воинского учета — всё, из реестра человек получает соответствующее одобрение, уезжает. Повестки если ему там приходят, с радостью объясним, как обжалуют.
Но просто работа с призывниками — она никогда не строилась на том, что вообще у тебя половина людей уезжает, или что ты должен человеку… Вот даже в диалогах, когда я общаюсь с кем-то, человек мне рассказывает про свою проблему, присылает, может, медицинские документы — у него есть какая-то стратегия. А я ему приду и скажу: «Слушай, уезжай в Ереван». Он мне скажет: «Стойте, я к вам за другим советом. Я к вам за советом, с моим набором документов смогу ли я получить категорию В. Расскажите, как его усилить. Вот я к вам за таким советом». А я ему: «Нет, уезжай в Ереван. Бросай все, уезжай в Ереван, потому что все будет плохо». Ну и он скажет: «Ну, ты чего?». Покрутит мне там пальцем у виска, скажет: «Зачем нужны такие правозащитники? Я это и сам понимаю, что в Ереван я уеду, и, скорее всего, все будет со мной нормально». Но у человека нет возможностей, он ищет их на земле, в России, в том числе взаимодействуя с военкоматом.
То есть это все про это. И здесь мы стараемся помогать, и, как мне кажется, довольно неплохо получается. Вот с теми, кто не обращается к правозащитникам, с теми, кто запускает ситуацию и пишет нам уже после того, как, например, их отправили в воинские части, я, конечно, могу сказать, что гораздо сложнее работать, и нет у ДСО такого большого числа комиссованных со срочной службы, как просто получивших освобождение до. Ну то есть понятно, что это гораздо сложнее делать. Ну вот во многом, опять же, наша задача, почему мы занимаемся часто информированием, насколько это возможно — чтобы люди обратились к нам до того хотя бы, когда решение о призыве по ним вынесено. И если человек уже обратился, почитал каталог, пообщался с нашими консультантами, пообщался с медиками, у него уже есть определенная стратегия, и очень редко случается такое, что его там насильно забирают. Хотя бы потому, что он знает, как не попасть в ту группу лиц в Москве, которых насильно забирают по облавам. Ну, так это и работает.
Л. ШТИГЛИЦ: А как люди оценивают свои риски, из тех, кто выбирает остаться внутри России?
А. КЛЫГА: Ну, я думаю, там сразу оценивается возможность, есть ли какие-то отсрочки или освобождения. В том числе есть студенты, которые учатся до аспирантуры. В аспирантуре даже кто-то — вот недавно мой хороший коллега писал, — он стал кандидатом наук и на этом основании получил освобождение. Это тоже была такая определенная стратегия: он не хотел заморачиваться по медицине, я не уверен, что у него были бы там основания для освобождения, но вот он ушел в ученую сферу. Я не к тому, что он стал кандидатом наук только из-за армии, но вот у него в целом, я уверен, было это в стратегии, что это будет такой приятный бонус. Кто-то обучается — очень много нам пишут студентов, которые обучаются в бакалавриате, потом в магистратуре. Кто-то, конечно, поступает в аспирантуру — им надо просто, чтобы оттянуть вот эту отсрочку по армии.
У кого нет освобождений и отсрочек, там мы начинаем рассматривать в основном те заболевания, которые есть. Раньше, когда я еще в России работал, у нас в коммерческой адвокатской коллегии, где я работал, был такой флайер очень интересный, и там был кликбейтный заголовок: «А знаете ли вы, что 9 из 10-ти призывников имеют основание для освобождения по здоровью?». Я на него смотрел и думал: «Да это бред какой-то, это мы просто так, наверное, клиентов завлекаем». Но потом, когда я стал и по военным делам работать, и по призывникам, я понял, что примерно оно так и есть, и не врал мой коллега, создавая этот флайер. Действительно, то расписание болезней — и даже вот я сейчас сказал про изменение сентября 2025 года, — даже с тем набором медицинских диагнозов, которые там есть, это все еще довольно широкое поле для возможности освободиться по здоровью.
Поэтому те, у кого нет отсрочек или освобождений — они начинают довольно медленно наполнять свое личное дело. И очень часто этому способствуют родственники и родители. Я не скажу, что нам только призывники пишут. Очень часто это родители, которые прямо говорят: «Здравствуйте, моему ребенку 16 лет, мы еще на учете не стоим, но мы уже формируем стратегию». И я вам скажу, что в 99% случаев у этих людей все будет нормально. Потому что если они уже в 16 лет задумались о том, какие есть возможности, какие есть стратегии, что можно использовать, что реально работает, а что нет, то если им и придется уезжать из страны, то только в случае, когда у них не сработает ничего в той цепочке из того, что можно использовать. По медицине освобождение получить все еще можно. И все коллеги, которые с нами в том числе работают — «Школа призывника», «Призыв к совести», организации правозащитные, — с этим тоже помогают.
Ну и альтернативная служба — она тоже, понятное дело, не представляется всем подряд, но мы не видим смысла ее не советовать. Опять же, из некоторых случаев: вот парень в Йошкар-Оле сходил, но ему отказали. Ну хорошо, значит, продолжаем работу по медицинскому треку. А другой человек пришел к нам на созвон консультационный и говорит, из Татарстана: «Я завтра иду по заявлению на АГС. Что мне делать, я вообще не готов». Мы, как могли, подготовили его буквально за вечер, и он на следующий день пишет: «Все, одобрили, даже вопросов не задавали». Тоже субъективная такая вещь, но человек, по сути, освободился. И что хорошо, после даже одобрения АГС человек не лишен возможности вновь дополнить свое личное дело медицинскими документами и получить освобождение еще и от АГС. Мы очень многим так советовали делать, и люди в целом это пробуют.
Ну и вот я про обжалование уже сказал — тоже понятное дело, что большинство судов не стоит на стороне призывников, и довольно много отказных решений. Поэтому уже, наверное, года два-три все суды, которые идут у нас по медицине — мы даже не рассчитываем на то, что судья будет разбираться. Мы все уводим в судебно-медицинскую экспертизу, в независимую военно-врачебную экспертизу. Потому что это такой иной взгляд на те заболевания, которые есть у человека, и часто по результатам такой экспертизы принимается решение в пользу призывника.
Вот я, наверное, сейчас практически все возможные способы оставшиеся описал, которыми еще можно пользоваться, особенно если человек не может уехать из страны.
Л. ШТИГЛИЦ: А можете по АГС уточнить, какие есть основания для прохождения альтернативной гражданской службы?
А. КЛЫГА: Ну, основания в целом очень широкие. Многие спрашивают, думают, что это какая-то служба только для людей с религиозными взглядами. Нет, в законе прямо написано, что религиозные основания и иные, которые мешают человеку проходить срочную военную службу. Поэтому здесь довольно широкое поле для фантазии и для описания, почему у вас в свое время возникли взгляды, убеждения, которые мешают проходить срочную военную службу.
И, опять же, я знаю коллег, которые, например, не занимаются альтернативной службой, потому что очень много тут субъективного отношения. И ты не можешь вот собрать какой-то кейс, как с медициной бывает, ты не можешь собрать исчерпывающее число документов и быть уверенным на 100%, что вот сейчас это все сыграет: автобиографию сделал, рекомендации получил… Не знаю, у меня были случаи, когда даже священнослужителя приводили прямо на комиссию, где он свидетельствовал в пользу призывника, который хотел заменить военную службу на альтернативную.
То есть ты никогда не можешь на 100% быть уверен. Вот, кстати, в случае со священнослужителем — там отказали. И поэтому я знаю коллег, которые не берутся за эту работу. Я это прекрасно понимаю. Но мы в ДСО говорим так, что вы всегда можете попробовать. У вас может случиться как в Татарстане — вот последний был случай, когда человек просто пришел, и ему без вопросов одобрили. Может случиться, как в Москве часто происходит, когда без вопросов отказывают. Но вы не лишены возможности, во-первых, пойти это попробовать пообжаловать. И обжалования отказных решений по АГС — они очень интересные, потому что, по сути, все это заседание переезжает в суд, и уже судьи выясняют… Ну, это немного абсурдно выглядит.
Л. ШТИГЛИЦ: А там это более формальный процесс или…?
А. КЛЫГА: Нет, там как раз менее формальный, потому что судьи прямо реально задают вопросы и интересуются. Опять же, может, это не московская практика, но в регионах, опять же, это более, я бы сказал, вдумчивый такой процесс.
Это первая возможность. Вторая — опять же, двигаться по медицинскому треку, как мы его называем, и проходить медосвидетельствования, собирать документы, осмотры, то есть попробовать попретендовать на категорию В. Вот, собственно, как-то так.
Но, несмотря на это, конечно, число… Вот многие пишут, что число лиц, которые проходят АГС в России, рекордное, но если сравнить с общими цифрами… В прошлый год это 295 тысяч призывников, которых должны были отправить в воинские части — ну, на фоне этого 3 тысячи с чем-то (3200, по-моему) человек проходит сейчас АГС. Это, конечно, ничто. Ну то есть не так много… На этот случай, где человек проходит службу, к сожалению, Росстат не считает, сколько было подано заявлений и сколько вообще этого всего обжаловалось в суде.
Но еще не считаются в том числе ситуации, когда человек подает заявление, оно теряется, происходит бездействие, и какой-то один год, два года человека не трогают. Тоже почему мы часто советовали уезжать из Москвы и вставать на учет в регионе — потому что в большинстве случаев человек встает на учет где-нибудь в Московской области, и его дело еще один год переезжает из Москвы в область, и новому военкомату как будто определенное время нет дела до этого человека. В случаях, когда парню 28-29 лет, то есть буквально один год до возраста зачисления в запас, это помогало. И человек просто приходил в 30 лет, подавал заявление уже о выдаче военного билета, потому что ему 30 лет исполнилось, и военкомат ничего не мог кому сказать здесь.
Л. ШТИГЛИЦ: А принципиально ли идти по такому легалистскому пути? Просто я помню, что какое-то время публиковали советы вообще не жить в регионе, где есть прикрепление к военкомату.
А. КЛЫГА: Ну да, это было хорошо в эпоху, когда не было электронного реестра воинского учета и когда не было такого обмена данными. Будь мы сейчас в 2019 году, я бы еще, наверное, в три раза больше всяких способов рассказал. Потому что действительно с бумажным, по сути, реестром воинского учета, с бумажными повестками очень-очень тяжело было для военкомата вообще отследить тот факт, что человек уехал, например, в Москву, обучается там…
Ну, просто самый простой пример: повестку надо было вручать лично под расписку, и только тогда человек считался надлежаще извещенным. И только тогда можно было пробовать его одурковать или к уголовной ответственности привлечь. А если ты уехал в Москву учиться… Ну, я знаю, например — вот я в свое время отсрочку получал. Но я знал в том числе парней, которые на это все забивали, простите, и ничего с ними страшного не происходило. Потому что им военкомат один раз попробовал повестку отправить, два раза попробовал повестку отправить — ну и все, и потерял. И человек мог в Москве закончить бакалавриат, магистратуру, аспирантуру, не пользоваться отсрочками, и в целом ни к какой ответственности его там не привлекали.
Было очень много таких дел, и даже был жанр таких дел, когда, знаете, человек приходил в 27 лет в военкомат получать военный билет, а ему давали эту справку уклониста — «белый билет» это еще называют. И аргумент был в том, что ну вот вы не являлись по нашим вызовам, мы вас искали-искали, мы там полицию просили ваш адрес проверить, они к вам ездили, а вы, собственно, не прошли военную службу, не имея на то законных оснований. И много было судов тогда, в которых люди выигрывали, потому что доказывали, что надлежащих способов оповещения военкомат не делал. Но тут стоит отметить тоже такой момент, что у военкомата и не было возможности надлежащим способом часто оповестить человека. Ну что ты сделаешь, если он в Москве живет, а у тебя военкомат в какой-то там Свердловской области? И много судов, конечно, тогда выигрывалось по этому основанию.
Это все, как мне кажется, закончилось с моментом, когда появился электронный реестр. То есть сейчас и автоматическая постановка на воинский учет возможна, и сведения довольно быстро передаются. То есть спрятаться стало, конечно, сложнее.
Л. ШТИГЛИЦ: Что касается тех, кто поздно обратился к правозащитникам, или не обратился и уже оказался по дороге или уже непосредственно на фронте — остаются ли у них вообще какие-то попытки защитить свои права? Какой отклик это находит, если находит, у российского государства?
А. КЛЫГА: Тут надо разделять, конечно, группы срочников, которые проходят военную службу, и тех, кого принудили подписать контракт или, может, они сами ошиблись, подписали контракт и отправились на войну с Украиной. Для срочников, если они хотя бы примерно понимают, что такое сейчас там давление, что такой элемент давления в воинских частях, на 100% они себя защитить, конечно, не могут, но могут хотя бы, если от них требуют какую-то подпись, если на них там давят, угрожают уголовным делом, психологически на них давят — мы в том числе встречали физическое давление, — то есть они хотя бы могут осознавать те последствия, которые будут, если они подпишут контракт, ну и пытаться этому противостоять.
Всегда есть возможность, опять же… Ну, это такие экстремальные методы. Когда мы писали про то, что если всё очень ужасно, плохо, страшно, можно симулировать в том числе болезнь, стараться попасть в военный госпиталь хотя бы, чтобы прекратить давление и попробовать, опять же, заявить военно-врачебной комиссии…
Л. ШТИГЛИЦ: А есть ли кейсы, когда это срабатывает?
А. КЛЫГА: С комиссацией были. С комиссацией были случаи. Я вот уже оговорился о том, что это не так много, но из последней практики у нас осенью 2025-го был последний случай, когда человека удалось комиссовать. Его причем с облавой увезли в Москве, призвали, но вот комиссовать его удалось, он 3 месяца прослужил.
То есть со срочниками это еще можно делать, но я бы тут не рассчитывал на то, что это какая-то там массовая практика. То есть все, на что можно рассчитывать — в целом на то, что человек предупрежден относительно тех последствий заключения военного контракта, особенно если с него будут просить эту подпись. Больше каких-то… Ну или там, если будет суд, и они через судебно-медицинскую экспертизу — там, например, будет установлено, что его призвали с заболеванием каким-то, которое соответствует категории В. Ну вот на это можно, наверное, рассчитывать.
С военнослужащими, которые оказались на войне, все гораздо сложнее. Тоже вот на прошлой неделе обращался к нам человек, который был мобилизован еще в 2022 году, и он как раз спрашивал про какие-то легальные пути. Он прямо отметил: «Расскажите про легальные пути». Там стоит оговориться, что их крайне мало. Есть буквально три, по-моему, решения президента… Подчеркну: это решения. У нас обычно указы президента и распоряжения президента как-то официально оформлены, но есть вот три решения относительно социально значимых заболеваний у военнослужащих, с которыми должны увольнять — там ВИЧ, гепатит В, С, и еще, я сейчас наизусть все не помню. Но есть еще там способ увольнения через указ № 580, такой секретный указ Путина еще 2023 года.
Но это все на самом деле завязано на исключительном решении командования. То есть если, опять же, военно-врачебная комиссия там что-то установит, если у командования будет прежде всего, как мне кажется, политическое желание увольнять человека, то это было бы сделано уже давно. Но мы видим с военнослужащими другую картину: что, несмотря на наличие всех этих инструментов, несмотря на те списки с заболеваниями, которые публикуются даже, никаких даже единичных увольнений не происходит.
Поэтому, когда человек спросил меня, именно кто военнослужащий на войне, про легальные пути, я немножко даже задумался. Я вспомнил вот этот перечень, который был. Но я ему сразу оговорился, сказав, что, слушайте, в вашем случае вы можете подать рапорт, и в отместку вас отправят на первую линию, в штурм, и поэтому я не могу вам дать такой совет вот уже сейчас. Мы раньше, в 2023 году еще пытались, но с 2024-го где-то, особенно когда стало очень много новостей о том, что некоторых военнослужащих в отместку отправляют в штурм, я в том числе консультантам сказал и нашей команде, что нет, друзья, мы, наверное, не будем советовать всем подряд обжаловать. Потому что обжаловать-то он подаст какой-нибудь там рапорт, по нему не будет никакого результата, а на него за это там обидятся и захотят убрать просто. Поэтому все, что я смог сказать — это нелегальный, понятно, совет про дезертирство. Мне кажется, это единственное, что работает сейчас, если человек оказался именно в качестве военнослужащего.
Л. ШТИГЛИЦ: А что касается дезертиров, как складывается судьба этих людей, если им удается покинуть линию фронта?
А. КЛЫГА: Ну, там есть две группы лиц. Большинство, которые остаются внутри России, и некоторые обращаются к военным адвокатам, на них там возбуждают уголовные дела по 337-й. Но у некоторых есть тоже стратегия на этот счет. Я думаю, военные адвокаты, которые работают в России — они бы чуть лучше прокомментировали, чем я. Но все это сводится к тому, что человек пытается уволиться, его, понятно, никто не увольняет; он покидает часть, сразу обращается там в военно-следственный отдел, сдается именно, нанимает военного адвоката, и строится защита на том, что человека должны были уволить из-за заболевания, но было бездействие, никто ничего не делал, а так как у него было заболевание, значит, он не субъект уголовной ответственности, значит, никто его не мог преследовать по статье 337. И есть практика, когда такие дела прекращают. Опять же, вот я посматриваю иногда практику коллег из России — они иногда делятся как раз таки прекращением уголовных дел по статье 337.
Л. ШТИГЛИЦ: А насколько часто прекращают?
А. КЛЫГА: Ну, тоже, опять же, так как в ДСО мы уголовными делами не занимаемся, мне сложно оценить всю статистику, поэтому это то, что я читаю публично. Не массово. Может быть, раз в месяц я вижу какие-то новости о том, что удалось прекратить то или иное уголовное дело по статье 337. Но это те, кто уезжают в Россию, то есть они часто сталкиваются с этим. Я уж тоже оговорюсь, что и сталкиваются с попытками вернуть насильно, с насильственным возвращением на фронт. Это тоже задача, которую сложно уже в какое-то правовое поле погрузить, потому что вместо того, чтобы преследовать всех по статье 337, российские власти пришли к пониманию, что легче такого человека вернуть на фронт и сделать из него снова боевую единицу, чем там мучиться, проводить расследование, уголовное дело оканчивать и передавать в суд и так далее.
Поэтому это тоже фактор, который стоит учитывать: в России дезертирство именно внутрь страны — оно не означает, что эти люди не будут возвращены. Поэтому есть вторая группа лиц — она небольшая, я думаю, меньше 10%, по моей оценке, — кто дезертирует вовне. Чаще всего в страны бывшего Советского Союза — в силу, опять же, документов и тех разрешений, например, потому что в Армению можно по внутреннему паспорту уехать, — и кто-то из тех счастливчиков, кто успел буквально до 2026 года доехать даже до Евросоюза. Но таких прямо очень мало, и все они сталкиваются с проблемами легализации. То есть если в условной Армении хотя бы легализоваться проще — требуется меньше документов, легче там получить разрешение на работу, — то в Евросоюзе, несмотря на обещания 2022-2023 года (там звучали публичные обещания помощи дезертирам), никто их легализовывать не стал. Наверное, в практике то, что я знаю — я знаю о 56-ти судебных решениях, которые принимались по Евросоюзу по тем делам, где люди говорили о сознательном отказе от военной службы, вот использовали этот аргумент, — и только 26 решений положительных, остальным не предоставляли защиту.
То есть до сих пор в Евросоюзе идет большой-большой скепсис относительно тех рисков, которые реально есть в России даже для дезертиров. И из-за этого скепсиса мы получаем иногда вообще абсурдные дела, когда человека могли там пытать, он убежал, добрался до стран ЕС, и в той же Германии, например, ему отказывают все равно.
Л. ШТИГЛИЦ: И завершающий вопрос. Нам пришел вопрос из чата. Спрашивает женщина, которая отмечает, что вы помогли ей добиться альтернативной гражданской службы для сына. Есть ли опасность, что АГСников тоже смогут мобилизовывать, отменяя решение военкомата задним числом?
А. КЛЫГА: Ну, тут важен момент, если человек прошел альтернативную службу, то маловероятно. Опять же, он зачисляется в запас, и у него есть даже такой небольшой аргумент против мобилизации: мол, я проходил альтернативную службу, какая мобилизация? И даже есть из 2022 года решение Верховного суда по этой теме как раз таки в пользу такого человека, который проходил ранее АГС и отказался мобилизовываться. И Верховный суд встал на его сторону. Тогда это очень обсуждали широко, в конце 2022 года.
А если человек проходит еще АГС, то есть там решение было принято, ну, мне кажется, если это и возможно будет сделать, то, опять же, мы помним, что Россия — легистское государство, и для этого нужно показать с легистской точки зрения, что у вас теперь нет такого права на альтернативную службу. Альтернативная служба и закон об альтернативной службе зиждятся на статье 59 Конституции. Поэтому для этого нужно прямо сильно изменить либо сам закон… Потому что Конституцию просто так в этой части не изменить, нужно новую Конституцию принять. Ну, я вижу если такой способ, то это менять закон. Но, опять же, ради того небольшого числа альтернативщиков, которые есть формально — 3200, по данным Росстата, — я не думаю, что кто-то будет покушаться на закон об АГС. Опять же, слишком много усилий ради небольшого результата. Поэтому, я думаю, эта сфера будет пока что точно нетронутой.
Л. ШТИГЛИЦ: Артем, спасибо вам за разговор. Меня зовут Лиза Штиглиц. Это был подкаст «Прямо сейчас», который выходит на канале «Эхо». В гостях у меня был руководитель юридического отдела Движения сознательных отказчиков Артем Клыга. Спасибо всем, кто слушал нас. Далее у нас в эфире «Карнеги Политика», Екатерина Шульман расскажет о закате персоналистских режимов. Спасибо!