«Прямо сейчас» с Жанной Агалаковой

Жанна Агалаковажурналистка и режиссер-документалист

Не надо надевать шоры. Не надо быть продуктом зомбирования. Мир шире, богаче, ярче, и он должен быть открытым. Россия живет в закрытом мире: ничего нельзя. Слова произносить нельзя! Дошли до того, что нельзя произносить слова, они под запретом. С каким трудом люди выезжают из России, чтоб попасть, например, в Европу, как было раньше. Не потому, что они хотят там жить — они хотят увидеть что-то другое, новое, увидеть то лучшее, что есть в других местах…

«Прямо сейчас»5 июня 2026

Задать вопрос прямо сейчас

Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»

Л. ВЛАДОВ: Дорогие друзья, в эфире пятничный выпуск программы «Прямо сейчас». С вами я, ее ведущий Лев Владов, и сегодня в наших гостях журналист, режиссер, человек, которого мы видели больше 20 лет на экране Первого канала — Жанна Агалакова. Жанна, здравствуйте!

Ж. АГАЛАКОВА: Я почувствовала эту вашу паузу, когда «журналист» — и просилось потом «-ка», режиссер — и просилось «-ка». Ну, я не против феминизмов совсем. Иногда они мне кажутся забавными и неуместными. Мне кажется, это чешский язык становится. Но иногда они вполне себе очень даже прекрасны. Я поддерживаю саму идею.

Л. ВЛАДОВ: Да, чтобы ввести…

Ж. АГАЛАКОВА: Саму идею, что мы равноправные все-таки, мужчины и женщины.

Л. ВЛАДОВ: Чтобы ввести зрителя в контекст, я прямо перед эфиром спросил Жанну, как все-таки сказать: «журналист» или «журналистка», как вы чувствуете. И как я понимаю, что вы все-таки больше склоняетесь к «журналист», потому что это…

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, «журналистка» приемлемо, а «режиссерка», мне кажется… Я не привыкла еще. Ну, может быть, я слишком старая гвардия, наверное. Наверное, требуется время. Но я понимаю и уважаю выбор всех. Русский язык такой эластичный, такой раскрывающий объятия для любых экспериментов — сколько слов мы впитали…

Л. ВЛАДОВ: Можно ли говорить о том, что, потому что вы долго не живете в России, соответственно, наверное, вот это чувство языка, вот эти феминитивы в языке вы хуже чувствуете, чем люди, которые, наверное, каждый день говорят на русском языке?

Ж. АГАЛАКОВА: Я каждый день говорю на русском языке. И я считаю, что… Я и думаю по-русски, и вообще живу в русском контексте, как мне кажется, несмотря на то, что живу в Париже. Ну, не знаю, я думаю, что это скорее… Ведь для многих это еще не совсем привычно. Я не одна. Это я так оправдываюсь.

Л. ВЛАДОВ: Жанна, вы больше 20 лет задавали вопросы. Каково вам быть тем человеком, которому задают вопросы, быть по другую сторону стола и камеры?

Ж. АГАЛАКОВА: Некоторые вопросы ставят в тупик, некоторые сложные. Но поскольку задают вопросы в основном касаемые меня, то это так классно, говорить про себя, так хорошо, так терапевтически. Рассказываешь и в то же время понимаешь и себя, и какие-то важные моменты. Поэтому задавайте вопросы.

Л. ВЛАДОВ: Вы чувствуете, что началась некая новая эра в вашей жизни?

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, это было, мне кажется, очевидно, давным-давно, и не только для меня. Февраль 2022 года для многих перевернул в жизни все. Для меня это было не только увольнение с Первого канала, это был просто такой мировоззренческий переворот, очень важный.

Л. ВЛАДОВ: Вы приехали в Берлин с показом своего документального биографического фильма, я бы так сказал, «Придет серенький волчок». Для кого он?

Ж. АГАЛАКОВА: О, такой вопрос мне еще не задавали. Знаете, когда я работала над фильмом, мы с продюсерами обсуждали, для какой аудитории мы это делаем. И в тот момент уже было понятно, что русскоязычная аудитория, наверное, не увидит его, потому что в России его не покажут. Поэтому мы хотели разъяснить вот эту странную русскую душу (хотя это слово ни разу не звучит в фильме) аудитории зарубежной. Но потом оказалось, что ближе и понятнее всего как раз для русскоязычной аудитории этот фильм. Но и западные люди тоже очень откликаются. Вчера был очень хороший прием, я очень рада.

Л. ВЛАДОВ: Насколько я понимаю, вы снимали фильм в течение многих лет, и, как я понимаю, тогда, когда вы начинали, он не задумывался как что-то оппозиционное или там обнажающее путинский режим.

Ж. АГАЛАКОВА: Нет, ну прямо в таком контексте нет, он не задумывался, конечно. Можно ли назвать оппозиционной просто правду? Ну, наверное, может быть, даже в наших реалиях, наверное, да. Потому что мне хотелось дать слово обычным людям, которые просто исчезли из телевизора — если, конечно, речь не идет о каких-нибудь пряничных выставках, фестивалях огурцов и прочее, где обычные люди тоже присутствуют. Поскольку я работала в новостях, а все новости были заполнены одним человеком или его окружением, людьми, которые вот в этом прекрасном «белом списке» Первого канала или всех государственных СМИ были. А мнение обычных людей — о том, как они живут, что они думают, какие у них проблемы, как они видят эту нашу жизнь, — это давно смыло с экранов, этого не было. И мне как раз хотелось вот в этой моей первой задумке возместить это. Хотелось как раз проехать с востока на запад и встретить как можно больше разных людей. Обычных. Я не искала специально кого-то. Мне хотелось просто: обычные попутчики, люди, с которыми совершенно случайно свела дорога. Вот задавать им простые вопросы: расскажите о себе, как вы живете, что вы думаете.

Вот это была первая идея. И знаете, люди… В фильме есть такой один эпизод. Один человек вначале говорит: У меня все хорошо, жизнь хорошо». Наш диалог, конечно, был гораздо дольше, длиннее, чем то, что попало в фильм. Он хвастался тем, что он живет в своем доме, и это классно. Выходишь — у него огород там, кошки, собаки, хозяин сам себе, а не то что жить в какой-нибудь панельке. Но чем дольше он говорил, тем больше он распалялся, тем больше было видно, как зажато у него это внутри, как ему хочется высказаться. Он узнал меня. Догадался, понял, что я журналист, и узнал меня. И ему хотелось быть услышанным.

Это я во многих людях наблюдала: они хотели, чтобы их слышали. Потому что их не слышат. Им не дают микрофон, им не дают кадр, не дают эфира, не дают возможности высказать то, что они действительно думают.

Л. ВЛАДОВ: Я правильно понимаю, что фильм задумывался как поговорить с людьми в России, проехав по России, но когда мы сегодня смотрим фильм, мы видим гораздо больше вашей семьи, ваших внутренних диалогов и сильно меньше интервью с кем-то еще. Концепция поменялась в течение съемок?

Ж. АГАЛАКОВА: Да. Мы вообще-то поехали вначале по следам Солженицына, который в 1994 году вернулся в Россию после 20-летней ссылки и проехал как раз с востока на запад. Два месяца у него это дело заняло. Я даже связывалась с его вдовой, которая меня переадресовала к сыну Ермолаю, который сопровождал отца всю дорогу. Он мне дал список этих городов, и для меня это была такая дорожная карта. И мы по этой карте и поехали.

Но в какой-то момент стало понятно, что наша дочь… А ехали мы с моим мужем, это была, собственно, его идея отправиться в путешествие по России. Подросток, ей было 13 лет в то время — она как-то реагировала на это все, и реагировала по-своему, как реагирует, во-первых, подросток, а во-вторых, как ребенок, который вырос на Западе. Она с трех лет сначала во Франции, потом в Нью-Йорке, и ходила в школу французскую, потом американскую. И она, конечно, смотрит со своей колокольни. И мне это было ужасно странно — услышать слова: «Если бы в Красноярске было больше снега, это было бы как в Норильске, а Братск выглядит как Красноярск, только Братск хуже», потому что я не видела этой одинаковости. Мы, которые жили в Советском Союзе, потом в России с этими хрущевскими панельками, одинаковыми везде, в первую очередь замечали отличия. И я замечала отличия. Для меня не было настолько очевидно, что все они, эти города, одинаково проштампованы. Это для меня было открытие, которое сделала моя дочь. И фильм развернулся в эту сторону. Мне стало интересно, как она реагирует, что она думает.

И потом, это очень сложный возраст, когда тебе 13, 14, 15. Мы несколько лет ездили — я могла ездить только во время моих отпусков и во время ее каникул. А потом задала вопрос, почему в этом длинном списке, который на самом деле немножко изменился, нет моего родного города Кирова. И тогда журналистский поиск развернулся в сторону себя. Я вовсе не собиралась быть героем и персонажем этого фильма с самого начала, и даже, можно сказать, первые несколько лет, отнюдь нет. Но оказалось, что это, наверное, было даже интереснее.

Но люди присутствуют, тем не менее. Я настаивала. Продюсеры не очень хотели, чтобы это было в таком объеме. Им казалось, что гораздо интереснее только личная история, она лучше продается, считали они. Но мне непременно хотелось вставить этих людей, которых мы встречали.

Л. ВЛАДОВ: Я иногда даже думал, что… Я вчера смотрел этот фильм впервые. Кстати, где его можно посмотреть?

Ж. АГАЛАКОВА: Пока нигде, пока мы еще немножко фестивалим. Мы уже год на разных фестивалях. Вначале это был Шеффилд — очень хороший, замечательный, топ-5, наверное, в мире фестивалей документального кино. У нас был также Копенгаген, это тоже очень-очень престижный фестиваль. У нас был Рим, у нас был Иерусалим, Тель-Авив, Бельгия (Брюссель), Рига, Таллинн. Вот на днях был тоже Бишкек. Еще какие-то фестивали я уже… Париж был, еще что-то такое… Сейчас не приходит в голову. Мы очень много пофестивалили в этом году. Вот только сейчас я приехала из Нью-Йорка, где тоже был фестиваль и где наш фильм был показан буквально за сутки до берлинского показа.

Л. ВЛАДОВ: Ваша дочь Аличе становится едва ли не главным персонажем в этом фильме. И мне кажется, что у вас появился такой уникальный доступ к человеку, который без предрассудков смотрит на Россию и на ваш путь внутри и вне России. Насколько вам… Знаете, я вот уже привык жить в европейском контексте, и вот это вот — брать разрешение у ребенка на право его снимать и использовать его изображение, — как сегодня ваша дочь реагирует на те кадры, которые вы показываете всему миру?

Ж. АГАЛАКОВА: Она ужасно сопротивлялась. Она не хотела сниматься. Это такой возраст, когда человек отстаивает себя и свою волю. И она испортила нам кучу прекрасных сцен тем, что закрывала рукой камеру. В фильме есть одна сцена, она очень драматическая — она плачет там, — после которой она взяла с меня клятвенное обещание, что я ее в фильм не возьму. А это была такая замечательная сцена, просто прекрасная — я не могла ее не взять. И я даже немножко рада, что прошли несколько лет, и она позволила все-таки. Я не могла взять эту сцену без ее разрешения, и она сказала «хорошо», разрешила это. Для меня это было важно.

И вообще это важно — 13 лет… Да неважно, сколько лет. Ребенок — личность, и с этим нельзя не считаться. Иначе вырастают такие маленькие солдатики, которых легко взять и отправить на войну, и вложить им в голову все, что угодно, и манипулировать ими, и управлять их жизнью, и решать их судьбы, как хочется кому-то одному.

Л. ВЛАДОВ: У меня был такой вопрос: как вы научились внутри семьи, чтобы ввести в контекст зрителя… Хочу сказать то, что фильм в основном, во многом состоит из кадров, где такая внутренняя, домашняя съемка, сделанная отлично, на хорошую камеру, но в то же время это исключительно роуд-муви и диалоги не на камеру, просто между друг другом, внутри семьи. Как вы договорились внутри семьи не замечать камеру и насколько сложный это был процесс?

Ж. АГАЛАКОВА: Иногда я даже и не знала, что камера включена. Мой муж оператор, это он снимал этот фильм. И есть в фильме одна драматическая сцена, где я плачу. Я не знала, что камера стоит и что она снимает. Я когда ее обнаружила потом на монтаже, я была ужасно ему признательна, мужу, что несмотря на то, что я там чудовищная, ужасная, и делаю и говорю страшные вещи, эта сцена, на мой взгляд, украсила фильм. Но очень сложно, мне кажется, говорить о кино зрителям, которые его не видели. Это отчасти и спойлер, и отчасти…

Л. ВЛАДОВ: Да, и вы просите не спойлерить. Как я увидел в другом интервью, вы просите не говорить спойлерами. Поговорим тогда о вашей карьере. Вы знаете, и сквозь фильм, и сквозь ваше интервью, и в высказываниях в вас чувствуется вот эта вот такая любовь к родине, которая… Причем, знаете, вот любовь к родине диктора позднесоветского телевидения. Вы иногда, когда говорите про необъятные просторы, когда вы показываете природу, я чувствую: вот несмотря ни на что, где бы вы ни жили, у вас есть некая вот эта тоска — не по государству, а именно по этим пейзажам, по людям. Почему? Что вы несете сквозь жизнь с любовью, о чем вы помните?

Ж. АГАЛАКОВА: Ну точно не государство. Я вообще считаю, что любовь к родине — это отнюдь не, знаете, к высшим слоям любовь. Отнюдь нет. Конечно, нет. Я уверена, что каждый из нас все равно любит то место, где родился, так или иначе.

Знаете, я где-то прочитала, в какой момент начинается это ощущение родины, и понятие, и привязанность к ней. Психологи определяли: это где-то в районе 10 лет, когда ребенок как раз начинает уже более-менее осознавать себя и пространство, в котором он живет, и обстоятельства, в которых он находится. Осознавать уже более серьезно, нежели совсем такое неразумное дитя. И вот этот момент определяющий.

Для меня, кстати, в фильме — простите, что опять возвращаюсь к нему, — этот момент тоже был, вот эти 10 лет. Это был момент, когда мне было очень хорошо, прекрасно и ужасно одновременно. И это ощущение страны, родины… Ужасными мы сейчас словами говорим, какими-то очень пафосными. Слово «родина» очень пафосное. Мне кажется, оно такое истрепанное уже в последнее время. Но, тем не менее, оно как раз и состоит из того. Это место, где было очень хорошо, и место, где было больно, где было трудно; где нужно было совершить какой-то внутренний рывок, вырасти — в 10 лет даже буквально вырасти.

Л. ВЛАДОВ: Скажите, вы когда работали в США и показывали миру…

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, не миру.

Л. ВЛАДОВ: Да, показывали нашему миру, россиянам, как нехорошо обстоят дела на Западе, вы рефлексировали о том, какие вопросы вы задаете и что вы делаете? Или это в вас была та же самая любовь к отечеству, что вы выполняли некую миссию на благо страны?

Ж. АГАЛАКОВА: Ой, нет, не было, конечно, мысли, что я выполняла миссию. Я выполняла задание редакции, все гораздо проще. Тебе говорят: вот есть такая тема, мы поворачиваем ее вот так.

Л. ВЛАДОВ: Это достаточно солдатский ответ: вы просто выполняли приказы.

Ж. АГАЛАКОВА: А вы знаете, у нас вообще была солдатская дисциплина. И я уверена, что до сих пор она более чем солдатская остается на Первом канале и на остальных государственных каналах. Потому что все должны дудеть в одну дуду, а для этого нужна очень строгая такая, очень жесткая дрессура. Да, это была такая, как в армии. В общем, как-то мысленно берешь под козырек и чистишь свой словарь. Нельзя говорить какие-то слова и, наоборот, употреблять другие. Да, это была армейская дисциплина.

Ну и еще это кроме того, что вообще телевизионный мир, мир новостей — это очень жесткая дисциплина сама по себе. Если ты опоздал на 10 секунд, то ты опоздал навсегда порой со своим материалом или со своим чем-то, комментарием. Поэтому это тоже очень важный момент. Я, например, терпеть не могу опаздывать куда-то на встречи, не люблю людей, которые опаздывают. И несмотря на то, что я уже, в общем, не принадлежу этому миру журналистики, телевидения (в большом, я имею в виду, масштабе), я всегда на связи. У меня всегда включен телефон, всегда все мессенджеры под рукой.

Л. ВЛАДОВ: В какой момент у этого солдата, выполняющего задания редакции, появилась некоторая рефлексия о том, что он делает?

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, рефлексия — она же всегда есть, я думаю. Для меня был такой момент, 2005 год, когда я была еще ведущей, еще была в Москве, и стало понятно, что мы продвигаем в президенты одного человека, потому что должны были показывать его каждый день.

Медведев не златоуст отнюдь. Я не знаю, кто ему пишет тексты сейчас — такие изысканные, такие витиеватые, там столько новых слов, — но когда он перед камерой, он ужасно косноязычен. И не было в те времена у него ни мысли какой-то интересной, ни планов, которые он мог бы озвучить, но он должен был быть каждый день. И я понимала, что я не хочу, чтобы от меня этого человека продвигали. Потому что зрители же воспринимают очень часто (или воспринимали тогда): то, что говорит ведущий в студии — это исключительно его мнение и его слова. Но если в 90-е годы (в конце, наверное, второй половины 90-х) это было чаще так, то с 2000-х, с 2001-2002-го, это уже стало сужаться, эта шагреневая кожа начала сжиматься все больше и больше. Я хотела быть ответственной за те слова, которые я говорю, которые я считаю правильными. Попросилась на корпункт. Спасибо большое дорогой редакции, что меня отправили. Сначала это был Париж, потом стал Нью-Йорк.

В Париже было замечательно. У нас были отличные отношения с Европой. Мы очень хотели безвизовый режим, с Европой в первую очередь. Были даже идеи попасть в НАТО, стать членами, в кулуарах об этом обсуждалось. И там я была свободной, и это был такой хороший поворотный момент.

Так что это была такая отложенная драма, наверное — вот этот переезд в Париж и работа на европейском материале. Где была, повторюсь, абсолютная свобода. Я с огромным удовольствием освещала выборы президентские во Франции и в других странах, парламентские выборы и вообще все события. И там цензуры, в общем, практически не было уже. Я не припомню, чтобы там как-то выстраивали. А в России все крепчало, все больше и больше.

Л. ВЛАДОВ: Показалось ли вам, что тональность заданий и той же самой цензуры от редакции в нулевых годах отличалась от того, что было в 2010-х? И вообще, что являлось главным инструментом цензуры, на ваш взгляд?

Ж. АГАЛАКОВА: Инструмент цензуры – это медиа сами по себе, как мне кажется. Начали с изменения словаря. Нет, наверное, не так, с изменения тем, конечно, с порядка, с расположения материалов в выпуске новостей. Например, никогда какие-то драматические события, катастрофы, трагедии, аварии, акции протеста не шли в выпуске рядом, до или после материала о Путине, когда он появляется в кадре, чтобы не было прямой ассоциации, прямой связи или прямой ответственности его. Обязательно между этим была какая-то прокладка из чего-то нейтрального, из чего-то другого, чтобы увести, так сказать, удар критики от первого лица. Все меньше и меньше уделялось внимания проблемам внутренним. То, что касалось экологии, сворачивалось.

Знаете, когда я, снимая этот фильм, пролетала над Сибирью — это был полет от Усть-Илимска до Иркутска с остановкой, мы дозаправлялись там в одном городишке, — я смотрела вниз и видела эту шахматную доску тайги. Была зима, и это было особенно видно: эти квадраты белые, где был снег, и черные, где еще оставался лес. И мне показалось, что просто половина тайги вырублена и продана. И это, кажется, не может не отражаться ни на экологии самого места, самой Сибири, ни на экологии планеты в целом, потому что огромный кусок, который раньше дышал, жил по своим природным законам, вдруг был деформирован, уничтожен практически или наполовину уничтожен. Потому что это было действительно похоже на шахматную доску.

Эти вещи никогда не обсуждались. И, знаете, все эти разливы нефти в северных регионах, или там в какой-то азиатской части России, неважно где, в европейской части России — об этом говорили только один день, и потом вся информация сворачивалась. А сейчас, скорее всего, даже об этом и не говорят — я давно не смотрела новости российские.

И это, конечно, тоже пропаганда, потому что ты показываешь зрителям только хорошую сторону жизни. Причем что такое хорошая сторона жизни? Это, как правило, заседания. Вы знаете, когда я работала на НТВ, которое было «новости — наша профессия» и которое потом изменило собственному девизу довольно быстро, с наступлением нулевых годов, Олег Борисович Добродеев, глава НТВ и один из основателей НТВ, говорил: «Заседания правительства – это не повод для репортажа». И вдруг с нулевых годов оказалось, что у нас все выпуски новостей это повод для репортажа: заседание в Кремле, не знаю, встреча Путина с кем-то в Кремле… Кстати, тоже это люди из списка, потому что встреч, конечно же, было гораздо больше, но показывают именно те, которые нужно показывать. Заседание правительства тем более, заседание Государственного совета, или Путин посетил то, или Путин посетил сё…

И все это обрамляется, чтобы это выглядело как репортаж. Потому что нельзя же, невозможно показывать этих там 15, или 20, или 50 человек. Я не знаю там, торжественное заседание Коллегии адвокатов с присутствием Путина – это же невыносимо видеть: этот актовый зал с этими одинаковыми почти лицами, в мундирах, и человек на трибуне. Это такой конкретный Советский Союз. Все это обставлялось какой-нибудь историей. Заранее находились персонажи, желательно из народа, чья история соответствовала бы теме и вписывалась бы вообще в правительственный нарратив. И это вставлялось — инкрустировалось даже, я бы сказала, потому что это очень умело всегда делалось, — в заседание правительства. И таким образом материал скучнейший, где в основном использовалось все в будущем времени: «мы будем развивать», «мы сделаем это»… Ведь посмотрите, это все у нас будущее время, глагольная репортажность у нас. И это все как-то выглядело более-менее приемлемо: что-то двигалось на экране, появлялись другие лица, другая какая-то география вдруг возникала.

И это, конечно, тоже все часть пропаганды. Хотя повод к материалу не проблемы, которые требуют обсуждения (а средства массовой информации — это как раз та самая площадка, где проблемы должны обсуждаться), а вот чтобы продвинуть, показать нужных людей, показать то, как они работают над решением каких-то проблем, которые, может быть, даже отчасти и не называются иногда.

Л. ВЛАДОВ: Вы приняли решение уйти с Первого канала в 2022 году. И, как вы говорили в интервью, и, кажется, вчера после фильма вы сказали, что, несмотря на то, что вы понимали, что происходит, вы хотели, чтобы дочка успела доучиться в школе. А когда школа закончилась, дочка пошла в университет, ее тоже нужно было поддерживать, и вы продолжили работать на Первом канале. Я понимаю, что каждый проходит свою личную драму, и семья всегда на первом месте. Получается ли, что деньги не пахнут, или деньги не пахнут до определенной степени?

Ж. АГАЛАКОВА: В моем случае, наверное, до определенной степени. Хотя, по большому счету, наверное, для кого-то деньги не пахнут совсем. Да, мы делаем выбор каждый день, и это не всегда честный и хороший выбор, к сожалению.

Л. ВЛАДОВ: Можно ли тогда говорить о том, что вы ушли с Первого канала, и сделали это публично, и отправили медали, потому что вы не хотели возвращаться в Россию, но понимали, что вам не дадут остаться в Европе, если вы продолжите заниматься пропагандой?

Ж. АГАЛАКОВА: Слушайте, на самом деле остаться в Европе — это совсем не проблема была и до сих пор для меня, потому что муж мой гражданин Европейского Союза, итальянец. Мы вместе уже 35 лет будет в этом году, поэтому эта возможность у меня была в течение 35-ти лет последних. Но это не было моей целью, не было моей задачей. Мне хотелось работать в России и для российского СМИ. Мне это было интересно. Хотя бы потому, что мне нравится журналистика как таковая — нравилась журналистика как таковая, — и язык, который я знаю лучше всего, на котором я бы хотела работать. Я не представляю себя работающей, например, для французских или итальянских СМИ, или американских СМИ. У меня не такой объем знания языка. Нужно все-таки свободным быть в языке.

Да, черт побери, люди делают компромиссы со своей совестью. Я тот самый пример. И фильм мой, может быть, как раз и есть то самое покаяние, что компромисс сам по себе не так уж и плох, а вот сколько и с чем ты соглашаешься, идя на компромисс — вот тут нужно делать выбор. Уйти можно было, конечно, и гораздо раньше.

Л. ВЛАДОВ: В фильме есть несколько эпизодов, где показывается, как вы говорите по телефону с редактором, с редакцией, и вы спрашиваете: «Как ты хочешь, чтобы я об этом сказала? Какое использовать слово? Как ты хочешь это показать?». Вы считаете, что вы занимались журналистикой?

Ж. АГАЛАКОВА: Хороший вопрос. Да, это не была журналистика, это была пропаганда. Так об этом и говорится в фильме, и я об этом говорю.

Л. ВЛАДОВ: Но вы говорите, что вам нравилось заниматься журналистикой.

Ж. АГАЛАКОВА: Да, я эту профессию выбрала, потому что, знаете, уже началась перестройка, была гласность. Когда я поступила, начался период гласности. И, знаете, в России было просто рекордное количество медиа на душу населения, и все эти проблемы обсуждались, и уже затянула эта прекрасная профессия. Действительно, мне кажется до сих пор, что это самая прекрасная профессия. Когда я поступала, когда я решила поступать на журналистику, я даже друзьям своим не говорила, какой выбор я сделала после школы, чтобы они тоже не пошли туда, чтобы они не создавали этот огромный ажиотаж. И так же было огромное количество людей на одно место на факультете журналистики. Вот такая была наивность.

И поначалу это было так. Да, вы правы, потом это уже перестало быть журналистикой. Но вначале это еще был период, когда это было так. Когда я работала на НТВ, и до НТВ тоже в 90-е годы это была журналистика. Вот где-то с 2003, 2004, 2005, 2006 годов это перестало быть уже постепенно журналистикой. Это я, наверное, автоматически продолжила вот так говорить: «журналистика». Вы правы. Я заметила ваш острый взгляд, и ваш вопрос был гораздо жестче — внутри, по крайней мере. Спасибо за мягкую формулировку, но я уверена, что зрители поняли. Винюсь, винюсь: не журналистика, вы правы.

Л. ВЛАДОВ: А если говорить вообще так глубоко про вас, вы внутри себя сами до конца себя понимаете в эти годы?

Ж. АГАЛАКОВА: А вы понимаете себя до конца? Мы живем друг с другом всю нашу жизнь, сколько нам отмерено, и всякий раз все-таки себе открываешь. Я не ожидала моих реакций, когда случился февраль 2022 года. Я не говорю «реакции», что касается совести и принятия решения уйти — других каких-то реакций. Открываешь себя. Я не знала… То есть я до этого не испытывала таких страхов, как в тот момент. Я не знала, что страх бывает таким.

Л. ВЛАДОВ: В фильме есть достаточно сильный эпизод, где к вам подходит ваша дочь Аличе и так, как бы между делом: «Мам, ну что, ты опять занимаешься пропагандой?». И это выводит вас совершенно из себя, вы плачете, и видно, что это имеет какое-то… Вроде как брошенная фраза между делом — она внезапно двигает какие-то тектонические плиты внутри вас. Насколько было сильно влияние вашей семьи, вашей дочери и мужа на ваше решение уйти с Первого канала?

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, о том, что я хочу уйти, уже говорилось до этого в течение нескольких лет. Просто те причины, о которых мы уже говорили: нужно было, чтобы дочь доучилась. Мне хотелось, чтобы она доучилась в хорошей школе. Там, где она училась, была отличная школа, одна из лучших школ. Она поступила в прекрасный университет, на факультет физики. Это не так просто сделать. И у меня совершенно золотой, замечательный ребенок. Мне хотелось дать ей все самое лучшее. И это было такое отчасти жертвоприношение собственной совести. Я не пытаюсь сейчас оправдаться. А тот эпизод, который вы упомянули… И это, кстати, спойлер, Лев. Это спойлер.

Л. ВЛАДОВ: Прошу прощения, я просто не удержался.

Ж. АГАЛАКОВА: Я знала, что то, что мы делаем — это пропаганда. И это, кстати, и в редакции обсуждалось в курилках. Конечно, не на летучках перед руководством, отнюдь, а людьми между собой. Люди плевались, говорили: «Ну, опять эта пропаганда». Но когда тебе говорит об этом ребенок: «Мама, ты делаешь пропаганду», это становится настолько очевидным, что это даже дети понимают. Вот это вызвало мою реакцию такую. Это было… Да, вы это назвали тектоническим сломом, но… Просто кто-то сказал: «Король-то голый». Хотя все это знали.

Л. ВЛАДОВ: Я надеюсь, что этот эпизод будет не спойлером, а трейлером, знаете, хорошим. Дорогие друзья, я напоминаю, что у нас сегодня в эфире Жанна Агалакова. Вы можете задать нам прямой вопрос в прямом эфире, и мы зададим его прямо сейчас, если я увижу его на экране в наших комментариях под трансляцией в Ютубе на нашем канале «Эхо». Есть пара вопросов, я задам их чуть-чуть попозже, я смотрю на чат. Вы нас можете также слушать в нашем приложении «Эхо», нажав кнопку «Прямой эфир». И также, если у вас нет Ютуба или вы не можете попасть в него, можно нам задать вопрос через telegram-бота t.me/pramovopros. И мы продолжим. Вам вообще нравится определение фильма, как многие говорят, как исповедь?

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, это не совсем правильное слово — нравится, не нравится. Но я согласна с этим определением. Это действительно исповедальное кино, да. И знаете, почему? Потому что так много лжи в нашей стране. Просто такое количество лжи, что мне как-то хотелось даже собственной историей чуть-чуть это… Не знаю, остановить невозможно, конечно, одним фильмом, но… чуть-чуть очиститься, что ли? Потому что исповедь — это же очищение, правда? Ты признаешься в чем-то.

Это важный процесс. У нас вот нет этой исповедальности. Она присутствует, наверное, в религиозных аспектах жизни, а вот на каком-то общественном уровне не было этой исповедальности. Не было признания своей вины по отношению ко всем репрессированным — я имею в виду, на государственном уровне. Не было признания всех преступлений, которые были сделаны в период голодомора. Не было признания ошибок в освоении Сибири, когда подчинялись народы, унижались народы, уничтожались народы коренные, жившие на этой земле — то, что касалось там за Уралом. И многих-многих ошибок. Это не было признано.

Я просто подумала: хотя бы я с себя начну. Мне казалось, лично для меня это очень важный момент, чтобы как-то этого меньше, этой страшной лжи, которая везде, каждый день, каждый день… Вчерашнее заявление Путина про то, что запуск «Орешника» по Украине в Белой Церкви пару недель тому назад — это была всего лишь репетиция, это не было боевое использование ракет… Это идиотизм какой-то, это ложь. Это какая-то детская даже ложь. Это не ложь государственного человека — это детская смешная ложь. И это каждый день. Это невыносимо!

Л. ВЛАДОВ: Есть ли у вас контакты с коллегами, которые продолжают работать на Первом канале?

Ж. АГАЛАКОВА: Нет, мои контакты остановились с февраля 2022 года.

Л. ВЛАДОВ: Как вы чувствуете, это было двустороннее такое соглашение или просто с вами прекратили связь?

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, во-первых, мне было чем заниматься, а коллеги из соображений безопасности, я думаю, перестали контактировать.

Л. ВЛАДОВ: Сегодня вы можете понять людей, которые все еще работают там?

Ж. АГАЛАКОВА: О-ля-ля… И да, и нет. Да — потому что, знаете, когда знаешь людей лично кого-то, ты понимаешь: у этого там старушка-мать, которой нужен диализ каждый день, а это деньги, у другого там еще что-то. А нет — потому что все-таки есть какие-то вещи, не знаю, фундаментальные для жизни. Мы один раз живем. Нельзя жить по черновику. Но это тоже понимаешь ведь не сразу. Не хочется быть пафосным и говорить о таких вещах, философствовать, но живем один раз. Хорошо бы жить по-крупному.

Л. ВЛАДОВ: То есть вы все еще можете понять каких-то людей, которые работают в медиа на государство в России сегодня, потому что у них есть определенные семейные обстоятельства, возможно?

Ж. АГАЛАКОВА: Лев, понять не значит оправдать. Вот это важный момент. Понимаю, но не оправдываю. Это ведь не одно и то же.

Л. ВЛАДОВ: Это требует большой, наверное, смелости, которая не у каждого есть.

Ж. АГАЛАКОВА: Смелости что — не оправдывать?

Л. ВЛАДОВ: Смелости уйти. Смелости признать, что есть некоторые вещи, ради которых даже семья не является обстоятельством.

Ж. АГАЛАКОВА: Конечно, но это же сразу все подрывает. Вот вы в эмиграции, и я тоже в эмиграции. Это нелегкая жизнь, эмиграционная. Я видела приезд в Париж, где я живу сейчас, многих людей — с семьями, с собачками, с чемоданами. Люди, у которых был статус, работа, зарплата, квартира, которые лишились этого всего в одночасье. И вначале, конечно, была эйфория, потому что и Париж прекрасный город, и возможности, может, какие-то открывались в тот момент. И к тому же сам отъезд этот был таким неким протестом, и это тоже людей вдохновляло — что вот, я не согласен и я своей жизнью это показываю, мое несогласие.

Но это очень жесткая и жестокая жизнь. Вот у нас этой зимой не стало трех людей. Они ушли из жизни добровольно. Двое из них — журналисты. Потому что это сложно. Потому что даже элементарное добывание средств на пропитание порой становится почти невозможным. И люди не справляются с этим. А те, у кого семьи? Те, кто приехали с двумя детьми? Вот я знаю одну семью, которая… Талантливые люди, они делали прекрасные вещи. Я не могу называть ни имен, конечно, ни… Но это сложно. И это тоже часть, почему я понимаю тех, кто это не делает. Понимаю, повторюсь, но не оправдываю.

Л. ВЛАДОВ: Вы сказали, мы оба в эмиграции. Но вчера во время интервью после фильма вы сказали: «Я не тот человек, который уехал — я тот, который не вернулся».

Ж. АГАЛАКОВА: Да. Потому что я-то эмигрировала в 2005 году — как бы эмигрировала.

Л. ВЛАДОВ: Объясните, вы чувствуете в этом разницу?

Ж. АГАЛАКОВА: Да, потому что мне проще. Мне гораздо проще. Я уже освоилась почти, живя на Западе уже 20 с лишним лет. И к тому же, имея супруга-итальянца, это проще, потому что это как-то объясняет и менталитет, и мне понятнее взаимодействие с разными бюрократическими структурами — нужно же легализовывать как-то свое положение, живя в другой стране. И моя жизнь обустроена. В этом смысле мне гораздо проще. Людям нужно было просто начинать все с нуля: открывать банковские счета, что очень непросто гражданину России, искать жилье, которое требует наличия банковского счета в западном банке, что усложняет весь процесс, ну и так далее, и так далее. А если слаб здоровьем, то тут вообще швах. У меня все это было налажено. Мне в этом смысле страшно повезло. Я могу позволить себе делать какие-то более резкие шаги, наверное.

Л. ВЛАДОВ: Вы знаете, вот термин «уехал из страны» в целом очень популярен как раз-таки в России, а в западных странах обычно не говорят — говорят «переехал». Типа, я пожил в Лондоне, пожил в Барселоне, сейчас я живу в Берлине. Вот этого «покинул нас», «оставил нас» — такого нарратива в целом нет. Вы все еще называете себя эмигрантом. Вы не почувствовали себя в новом доме своей: теперь я живу во Франции, это мой дом?

Ж. АГАЛАКОВА: Я думаю, что до 2022 года, наверное, я не могла называть себя эмигрантом — я была скорее такой экспат, это правильное название. Потому что работала на российское СМИ и, конечно же, возвращалась в Россию. Я фильм сделала про вот эти наши возвращения периодические в Россию. Сейчас я вернуться в Россию не могу, и поэтому я эмигрант, да. Какой был вопрос?

Л. ВЛАДОВ: Был вопрос о том, чувствуете ли вы то, что вы в Европе, это ваш дом, и вам больше не нужно возвращаться, потому что ваш дом сместился в другое место.

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, у меня есть дом в России. У меня есть дом, у меня есть люди, которые мне важны в России, которых я не могу увидеть. Мой дом — моя семья. И там, где моя семья, мой дом.

Л. ВЛАДОВ: Скажите, пожалуйста, если бы вам не нужно было сейчас зарабатывать деньги и можно было бы жить, вы бы занимались журналистикой? Вы бы вообще работали сейчас?

Ж. АГАЛАКОВА: Ой, ну это так скучно — ничего не делать. Нет-нет, я бы работала, конечно. А если нет, это что значит — выращивать цветочки в саду? Я люблю это делать тоже, кстати, у меня во дворе очень много цветов. Я бы, конечно, делала, у меня есть планы. Я делаю новости для такого telegram-канала, который называется The Breakfast Show, который выходит каждое утро в 9:00 по Москве. И это такое возвращение отчасти в молодость, отчасти тоже немножко индульгенция, потому что там я делаю новости так, как нужно делать новости.

Л. ВЛАДОВ: Наконец вы занимаетесь журналистикой?

Ж. АГАЛАКОВА: Наконец занимаюсь журналистикой, которую, кстати, сама себе запретила в 2022 году. Но потом, видимо, заиграло ретивое, и все-таки вернулась. Когда Александр Плющев предложил мне эту работу, я с радостью согласилась делать новости для его YouTube-канала. Это короткие 5 минут в самом начале 2-часового эфира, который, повторюсь, начинается в 9:00 утра каждый день в YouTube — в 9:00 утра по московскому времени. Ну и потом, конечно, можно видеть в записи в любое время. Нет, сидеть сложа руки — как-то я себе не представляю. Нет.

Л. ВЛАДОВ: Переходим к части вопросов от наших слушателей и зрителей. «Все больше журналистов снимают кино после ухода из журналистики факта. Можно ли считать, что авторское кино — это новое будущее журналистики?».

Ж. АГАЛАКОВА: Нет, это разные вещи. Кино и журналистика разные. Все-таки кино — это такое, скорее… Это, конечно же, личное высказывание. Даже если, как в моем случае, речь не идет о личной истории — есть такое понятие «I-film», «я-фильм», фильм, снятый о себе, — а об истории о ком-то, о чем-то, все равно это взгляд с определенных позиций, с определенного жизненного опыта, высказанный или представленный определенным кинематографическим языком, характерным для этого режиссера или для группы авторов.

Нет, это разные вещи, журналистика и кино. Да, очень много документалистов вышли как раз из журналистики, но это, повторюсь, не одно и то же, отнюдь. Журналистика — это сегодняшний день, это факты, комментарии. А документальное кино — это такой взгляд, скорее, проекция в вечность. Хорошее документальное кино можно смотреть. Новости никто не смотрит вчерашние-позавчерашние — это как-то странно, жизнь продолжается. А документальное кино — да, потому что это некий взгляд сверху. На жизнь человека, на обстоятельства, на ситуацию, на какое-то явление в целом.

Л. ВЛАДОВ: Ирина Вполосочку спрашивает: «Жанна, очень полюбились ваши утренние новости на Breakfast Show. Как вы оказались на Breakfast Show? Как вам работается с Сашей Плющевым? Это временная история или вы с ним надолго? Спасибо, любим и ждем, держимся!».

Ж. АГАЛАКОВА: Сашу Плющева я знаю со времен НТВ, где я работала до 1999 года. Он был там тоже, и был даже отчасти в моей команде немножко. Поэтому, когда он предложил мне — это было осенью прошлого года, в ноябре, кажется, в октябре, — предложил эту работу, у меня до этого не было работы постоянной. Я занималась фильмом, который в тот момент уже был закончен, он уже ходил по фестивалям, и как-то вставал вопрос: «Ну и что дальше?». Как-то хотелось себя еще реализовывать, были силы и желание. И это было так классно — снова вернуться в новости, в этот каждый утренний эфир. Хотя я вам скажу, Лев, это очень сложно — просыпаться полшестого утра, каждое утро, и выдавать энергию…

Я была признательна ему, что он позвонил. В тот момент ведущая новостей Юлия Панкратова решила серьезнее заниматься ее проектом, который называется «Оh My Art». Она искусствовед и, кстати, тоже бывший журналист — и, может быть, в настоящее время тоже журналист. Журналист-искусствовед — наверное, так правильнее. У нее прекрасный, совершенно замечательный проект. Она рассказывает о новых явлениях в современном искусстве, о разных выставках, о персонажах в этом артистическом мире. И ей захотелось заняться этим более серьезно, потому что все-таки новости отнимают много времени и сил, и она сказала, что вот хотела бы уйти. И Саша, конечно, искал человека. И я ужасно признательна, что он выбрал меня, мне там нравится.

Как долго это будет продолжаться, я не знаю. Сейчас в команду еще влилась Фарида Курбангалеева. Мой период с понедельника по пятницу, а вот завтра будет Фарида, и в воскресенье будет Фарида утром, смотрите ее. Я ужасно рада, что она тоже пришла в нашу команду.

Как долго — ну, не знаю. У меня планы снять еще пару фильмов документальных, и это тоже занимает какое-то время. Я вот, к сожалению, бывает, отсутствую в эфире именно потому, что бывают какие-то фестивали, разъезды. Вот была две недели в Японии: там купили наш фильм, и нужно было встречаться с дистрибьюторами. Буквально вчера вернулась из Нью-Йорка, где на фестивале был наш фильм, и тоже не могла быть в эфире. Но все равно каждый вечер я готовила эти новости, которые потом читали ведущие в студии. Конечно, такие пропадания из эфира не очень хорошо, но вот в ближайшие недели, месяцы, по крайней мере, планирую быть на месте и планирую быть в эфире. Смотрите нас, пожалуйста.

Л. ВЛАДОВ: Я вижу, как у вас прямо загораются глаза, когда вы говорите снова про работу, когда вы снова хотите заниматься на самом деле журналистикой…

Ж. АГАЛАКОВА: Да, наконец-то.

Л. ВЛАДОВ: И, в общем, очень радостно видеть, как у вас меняется лицо, когда мы уходим с темы Первого канала наконец на Breakfast Show. В фильме, о котором мы сегодня весь выпуск говорим, но который нельзя спойлерить… Он, кстати, называется «Придет серенький волчонок».

Ж. АГАЛАКОВА: Вы знаете, у него были разные названия… Не знаю, может быть, не стоит это говорить, но хорошо, уж проговорилась. Когда мы решили ехать, проехаться вот по этим солженицынским следам и немножко повторить его маршрут — он же останавливался и общался напрямую с людьми. Ему хотелось понимать, 20 лет отсутствуя в стране, что изменилось, как люди живут. Из первых рук хотел узнавать. И мне тоже хотелось сделать так же.

И потом, когда вдруг проявилась моя дочь с ее комментариями, название фильма было «Alice in Mother’s Land» на английском языке — «Аличе в стране», или там «Алиса в стране».

Л. ВЛАДОВ: Mother’s land — то есть как «в отечестве», получается?

Ж. АГАЛАКОВА: Ну, не совсем, да, «в маминой стране». В маминой стране, которая звучит как Motherland, или Fatherland — как отечество, да, или «Аличе на родине». И потом, когда фильм развернулся уже больше в мою сторону, и сама она ушла немножко на второй план — хотя она по-прежнему там очень важный персонаж, один из главных персонажей, конечно, — возникло другое название. Мы поняли просто, что фильм не соответствует этому названию — вернее, название не соответствует фильму. Появилось другое название, кто-то его предложил — «Аличе. Любовь и пропаганда». Но мы жили с этим названием и даже на какие-то фестивали подавались с этим названием, наверное, недели три-четыре, и я поняла, что это как-то уж очень…

Л. ВЛАДОВ: Тяжеловато звучит.

Ж. АГАЛАКОВА: Тяжеловато, прямоугольно, как-то одноклеточно — прямо вот так вот. И в фильме звучит фоном колыбельная, которая самая старая, по-моему, русская колыбельная — «Придет серенький волчок». Я не знаю колыбельных старше. У этой колыбельной нет автора, и у нее страшные слова: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок, и ухватит за бочок, и утащит во лесок под ракитовый кусток». Это же ужас какой-то! Это же тихий такой…

Л. ВЛАДОВ: Запугивание такое.

Ж. АГАЛАКОВА: Просто придет зверь, возьмет ребенка — а где мать в это время, почему она не следит? И поэтому ты не ложись на край, не подходи. Будь у стеночки, в сторонке, и молчи. И мне кажется, это такая, знаете, смысловая определяющая колыбельная, в которой с молодых ногтей, с молоком матери, нужно ребенку впитать вот это вот: не высовывайся, мир страшен; есть кто-то, чья сила больше твоей силы, и есть опасность — поэтому лучше к стеночке и тихонько. Это страшная колыбельная.

Л. ВЛАДОВ: Но разве это посыл фильма самого?

Ж. АГАЛАКОВА: Нет, это не посыл фильма как такового. Это не в смысле ой, кажется, я совершила неправильно, уйдя, встав на край и совершив этот шаг в никуда. Нет, это попытка, может быть, объяснить, почему большинство в этот исторический период повернулось к стенке и лежит тихонечко.

Л. ВЛАДОВ: Потому что следует такой древней мантре, которая с детства вложена в сознание: типа, не совершай ошибку, не выделяйся, не ложись на бочок.

Ж. АГАЛАКОВА: Да, не ложись на краю. Не подходи к краю, не делай таких экстремальных движений. Не надо, молчи. И мне кажется, что это… Ну, это, конечно, преувеличение такое художественное, свалить всё на колыбельную. Но мы все родом из детства, говаривал Сент-Экзюпери. Поэтому… И мне показалось это тоже еще поэтическим названием. Хотя японцы, которые купили фильм — для них это было непонятно, и они назвали фильм «Сайонара миа Русия», «Прощай, моя Россия».

Л. ВЛАДОВ: Хотя вполне могли написать какое-нибудь хокку на эту тему.

Ж. АГАЛАКОВА: Наверное, кто-то напишет потом.

Л. ВЛАДОВ: Жанна, у нас остается 2 минуты, и очень хочется отправить какое-то такое полезное лайфхак-послание нашим слушателям в России: что сегодня сделать с медиапотреблением, что сегодня слушать и что сегодня выключить?

Ж. АГАЛАКОВА: Во-первых, завести себе ВПН и слушать «голоса» — то, что раньше называли «голоса», — независимые СМИ, которые, к сожалению, были выдавлены из России, но которые вещают на русском языке и которые рассказывают, насколько это возможно, что происходит внутри. Это важно. Поддерживать эти СМИ, хотя бы лайками, если речь идет о трансляции в YouTube — например, тот же самый Breakfast Show. Это увеличивает просмотры, это дает доступ к другим людям. Появляется иконка — человек из любопытства кликает, слушает, и открывается другая картина мира, не та, которую представляют сейчас в России государственные СМИ.

Как-то был опрос, когда россияне чувствовали себя лучше всего, в какой период. И большинство назвали 2018 год, когда в России был чемпионат мира по футболу, когда страна открылась, когда стали безвизово приезжать люди, и спорт, и вот это соревнование, жесткое, спортивное и мирное, было доступно, открыто для всех. И это было прекрасно. И в тот момент, несмотря на то, что уже шли эти события в восточной части Украины, я тоже была горда тем, что люди так принимают, что они так рады приехавшим, и что они так достойно это делают, достойно принимают. Мне хотелось, чтобы наша несчастная, замученная, проклятая страна все-таки получила свою долю счастья. Которого, по-моему, до сих пор так и не было.

Л. ВЛАДОВ: Жанна, большое вам спасибо за это интервью. Это была огромная честь.

Ж. АГАЛАКОВА: Спасибо вам! Спасибо, что пригласили.

Л. ВЛАДОВ: Дорогие друзья, с вами был Лев Владов, и это эфир «Прямо сейчас». Увидимся в понедельник. Сегодня была у нас в гостях Жанна Агалакова. Ищите ее фильм «Придет серенький волчок», где только сможете. Однажды он, скорее всего, появится на площадках в интернете. Его нужно обязательно посмотреть. Всего доброго, до скорой встречи!