«Что мы знаем» с Максимом Курниковым: о забое скота в Сибири, Илье Ремесло, отключении связи и депортациях
Самое главное, в этой ситуации мы видим абсолютную неспособность власти говорить с людьми, объяснять ситуацию, говорить с журналистами, говорить со средствами массовой информации и, кажется, даже говорить друг с другом. Там происходит какой-то пинг-понг, перекладывание ответственности. Но давайте попробуем разобраться, что мы знаем. Мы точно можем сказать, что мы знаем: власть не объясняет, почему она убивает этот скот, почему она сжигает его. Сейчас я это, что называется, смогу доказать с документами в руках…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо Подкасты»
М. КУРНИКОВ: Здравствуйте! Это подкаст «Что мы знаем» — подкаст, который выходит в прямом эфире в приложении «Эхо» в первую очередь… Если вы еще не скачали приложение «Эхо», очень вам рекомендую, учитывая особенно то, как работает интернет нынче. Плюс ко всему, напоминаю вам, что, конечно же, он выходит на YouTube-канале «Эхо Подкасты», и вы можете не только этот подкаст, но и многие другие здесь видеть. Подпишитесь на канал, это будет вам полезно.
Ну и программа эта называется, как вы, наверное, уже слышали, «Что мы знаем». Давайте я пару слов скажу о концепции просто потому, что, может быть, кто-то впервые на нее попадает. Подкаст «Что мы знаем» очень просто объясняет свое название. Мы стараемся говорить только о том, что известно. Когда я здесь говорю «мы», «мы» — это «Эхо». «Эхо» — это большая информационная служба, кроме всего прочего, и не все попадает в новости, и мы стараемся рассказывать как раз в этом подкасте что-то, что в формат новостей не попадает.
Но, вы знаете, вот буквально эта конкретная программа будет немножко шире по формату ровно потому, что «мы знаем» — вот это название предполагает не только то, что мы знаем внутри «Эха», но и то, что вы, дорогие наши зрители и слушатели, прислали в эту программу. Вы в эту программу прислали очень много информации, очень полезной информации. Конечно, самая полезная информация, которая была в эту программу, из Новосибирской области — прямо вот из этих деревень, прямо вот из самого Новосибирска и, можно сказать, из тех органов власти и их коридоров, которые там есть.
Наверное, большинство зрителей программы и слушателей программы знают, что в Новосибирской области происходит забой скота. Надо сказать, что, конечно, происходит он не только там, но там он встретил сопротивление фермеров, и это сопротивление привлекло внимание и к самой ситуации с забоем, и к тем протестам, которые есть.
Я думаю, что начнем мы как раз с видео ровно для того, чтобы немножко окунуться в атмосферу того, как там события происходят. Мы начинаем с видео, которое рассказывает об одной из фермерок, которая приехала к министру сельского хозяйства. Министр сельского хозяйства сбежал от нее, и мне кажется, это очень важный эпизод, который показывает, насколько дисфункциональна российская власть и власть Новосибирской области в частности. И она протестовала против того, что с ней произошло, и в итоге теперь ее муж и она подвергаются уголовному преследованию. Давайте посмотрим.
Ну вот вы видели кадры убегающего чиновника, и убегающий чиновник — это главный символ, наверное, того, что происходит. Потому что как ни крути, но в разных странах бывают карантины, бывают массовые заболевания скота, бывает уничтожение скота, и для фермеров это всегда трагедия. Для любых фермеров это всегда трагедия, даже тогда, когда есть какие-то компенсации. Ну, во-первых, компенсации всегда выглядят несоразмерными. Даже если общество более-менее считает, что это справедливо, фермер всегда будет думать, что он заработал больше, и, в общем, легко встать на его место и представить это себе.
Но самое главное, в этой ситуации мы видим абсолютную неспособность власти говорить с людьми, объяснять ситуацию, говорить с журналистами, говорить со средствами массовой информации и, кажется, даже говорить друг с другом. Потому что там происходит какой-то такой пинг-понг, перекладывание ответственности и так далее.
Но давайте попробуем разобраться, что мы знаем. Мы точно можем сказать, что мы знаем: власть не объясняет, почему она убивает этот скот, почему она сжигает его. Сейчас я это, что называется, смогу доказать с документами в руках.
Мы слышали с вами, что власти говорят о пастереллезе. Дело в том, что пастереллез — это заболевание, которое диагностируется и которое лечится. Есть, в конце концов, список заболеваний, по которым нужно, соответственно, скот уничтожать. Особо опасных таких заболеваний 75. 75 пунктов, и в этих 75-ти пунктах есть чума, разные виды чумы, оспа, бешенство, ящур в конце концов (к ящуру мы еще вернемся) и так далее. Никакого пастереллеза там нет, в том числе и мутировавшего, как заявляют чиновники Новосибирской области. Пастереллез не является особо опасным, а, соответственно, не подразумевает забоя скота. Убой предусмотрен только для птиц с пастереллезом. Даже для молочной продукции, если вдруг выявлен пастереллез, для молочной продукции не требуется, чтобы уничтожали эту молочную продукцию — требуется только пастеризация этой продукции. Это все по документу. Я же не ветеринар, я не могу вам говорить, как лучше делать. Вот мы берем документ, открываем, читаем — так написано в документе.
Есть версия, что это на самом деле власти скрывают ящур. Почему такая версия есть, почему такая версия существует? Опять же, открываем документы и новости, которые были. Дело в том, что в сентябре 2024 года Россельхознадзор обратился во Всемирную организацию здравоохранения животных и отправил бумагу об отсутствии ящура в Западной Сибири и на Урале. Эта бумага позволяла расширить экспорт и сделать легче экспорт — уменьшить количество документов, проверок и так далее, так далее. Если у тебя свободная зона от ящура, то ты можешь это делать. Соответственно, Всемирная организация здравоохранения животных присваивает каждой стране и каждому региону статус, согласно которому они имеют или не имеют права экспортировать продукцию, и, соответственно, правила экспорта этой продукции.
Соответственно, если вдруг кто-то устанавливает ящур, он обязан тут же отправить все документы во Всемирную организацию здравоохранения животных и подтвердить диагноз там. Соответственно, в этой ситуации из названных заболеваний только ящур позволяет уничтожать вот так скот, изымать скот, ну и, соответственно, есть определенные правила. Но даже по этим правилам сначала проводится анализ этого, анализы у тех животных, которые подозреваются в том, что они больны. После того, как проведены анализы, соответствующие документы дают право что-то изымать.
То, как сейчас происходит изъятие этого скота, нарушает эти самые правила — по крайней мере, из того, что мы видим на видео. Мы с вами вот видим, как это происходит, мы с вами слышим, как фермеры это рассказывают. Может быть, они все врут — такого нельзя исключать. Но мы ни разу не видели, чтобы эта процедура была проведена, показана, разъяснена, в конце концов, теми властями, которые делают это.
Но так как коммуникации нет еще никакой, нет никакого объяснения, это порождает еще и другие версии. Например, версию о том, что крупные холдинги, которые хотят получить эту территорию для своей работы — они зачищают таким гадким образом себе пространство для работы. И действительно, многие регионы, фермеры многих регионов говорят: да, действительно, к нам именно так заходили — обвиняли, что мы тут что-то не соблюдаем, что у нас тут какая-то эпидемия, и так далее, и так далее; все изымали, мы не успевали даже опомниться, а вот крупный холдинг уже стоит и так далее.
Почему еще в Новосибирской области люди с таким большим недоверием относятся к тем заявлениям властей, которые звучат? Дело в том, что на территории тех же районов находятся крупные агрохолдинги, которые производят молочную продукцию. И, нам пишут люди из Новосибирской области, в магазинах продолжает лежать продукция из тех же самых районов от крупных холдингов — вот в магазинах, — и продаваться. Если это так опасно, что без всяких анализов к вам приходят, забирают весь скот и уничтожают его с минимальными компенсациями, то почему же тогда вы молочную продукцию от крупных агрохолдингов из этих же районов продаете в магазинах? Вот такой вопрос встает у жителей региона. И, в общем, вопрос, как мне кажется, требующий как минимум какого-то объяснения. Никакого объяснения, еще раз подчеркну я, нет. И в этом смысле и так страна, которая захлебывается от потери доверия, от недоверия — мы еще к этой теме вернемся сегодня, — конечно, это недоверие усиливается таким поведением властей.
Но давайте еще несколько слов скажем на эту же тему. На самом деле действительно ящур официально фиксировался в соседней Монголии. Более того, какая-то вспышка этого самого пастереллеза в соседнем регионе, в Алтайском крае, привела к тому, что, несмотря на то, что объявлена была вспышка именно пастереллеза, всю скотину, которая была рядом, в соседних районах, провакцинировали от ящура. Вот прямо кампания была такая, и есть видеосвидетельства как раз фермеров из Алтайского края, которые очень подробно об этом рассказывают. Я вообще рекомендую посмотреть — там очень много активных людей, которые рассказывают, объясняют. Мы на сайт «Эхо» собираем прямо, вот расшифровываем даже такие видео для того, чтобы вам удобно было это искать.
Что еще я, наверное, отмечу, говоря о ситуации в Новосибирской области? Наверное, вы знаете, что я снимал документальный фильм вместе со своими коллегами Александром Архангельским и Татьяной Сорокиной о голоде на Южном Урале и в Поволжье в 20-е годы. И изъятие скота — это один из важных моментов, который этому самому голоду предшествовал.
Действительно, на Южном Урале крестьяне остались без скота вообще. Решение изымать скот было, конечно, не только там. Оно было по всей Советской России, и в Западной Сибири тоже. Но в Западной Сибири начались довольно крупные крестьянские восстания, которые не позволили советской власти этот скот изъять. Через год именно на Южном Урале и Поволжье, там, где скот был изъят, и разразился тот самый страшный голод. А Западная Сибирь, оказавшись в похожих на самом деле социально-экономических и климатических условиях, не пострадала так сильно, как Южный Урал и Поволжье. Потому что там люди, формируя, как советская власть говорила, банды, не давали (законно абсолютно) изъять скот и сделать хозяйствование по-настоящему коллективным.
Ни в коем случае не провожу прямых параллелей с теми событиями. Хочу только отметить, что право защищать свою собственность у крестьян в этих краях, судя по всему, какое-то вот передающееся из поколения в поколение.
Но давайте дальше пойдем, раз уж я говорю о недоверии. На этой неделе довольно много говорили о господине Ремесло. Я не хочу еще раз описывать, что это за человек, ровно потому, что вы и так все это знаете — что он доносчик, что он пропагандист. Тем более у меня тут конфликт интересов: в том числе и про меня Илья Ремесло давал всякие комментарии, интервью и так далее в сюжетах, где меня называли шпионом, еще кем-то, еще кем-то, еще кем-то. И вот он, значит, с умным видом это все комментировал. Поэтому не хочу сейчас даже об этом говорить.
Интересно, что когда в итоге он начал вдруг внезапно критиковать Владимира Путина и, в общем, довольно по чувствительным темам, по которым мало кто внутри России высказывается — как вы знаете, после этого он оказался в одной из больниц Петербурга с, в общем, диагнозами, связанными с психиатрией.
Что мы знаем по этому поводу? Мы знаем, что некоторые медиа попытались туда позвонить и спросили, можно ли ему передать что-нибудь. Им говорят: «Да, такому-то передать можно». Таким образом, они говорят: ага, значит, он находится там. Это возможно.
Могли ли его туда поместить его же родственники, друзья и так далее? Учитывая, что его родственники все-таки люди как раз из этой медицинской системы, могли ли они его таким образом спасать? Давайте попробуем понять. Ну, во-первых, больница, о которой идет речь — это больница, руководимая человеком, близким к власти, лояльным власти. И вряд ли бы в обход него можно было провернуть такую операцию, спрятать его там. При этом у него нет никаких там симптомов или чего-нибудь — вот давайте мы его спрячем от греха подальше, чтобы не навредить ему. В это не очень верится.
Второе. Он попадает в такое отделение, куда насильно можно отправить, только если человек нападает на кого-то. Не знаю, может быть, он на тещу напал — мы этого не знаем. Но, судя по тому интервью, которое он давал Александру Плющеву, он не производит впечатления человека, который находится в таком состоянии, что он… Ну, он не в остром состоянии, не в какой-то острой фазе. Неважно, что он говорит в этот момент — важно, как он говорит и как он выглядит. Он не выглядит человеком, который перестал, не знаю, мыться. Он не выглядит человеком, который изменился просто в лице — это один из тех симптомов, которые важно фиксировать. Он не выглядит человеком, который неадекватен.
Это не значит, что что-то не произошло после этого интервью, мы этого не можем утверждать. Однако то, как устроена госпитализация людей, даже опасных, на самом деле опасных для окружающих, в России, говорит нам о том, что вряд ли это рядовой случай. Вот так вот человека силой отправить в больницу, в медицинское учреждение с психиатрическим диагнозом — это не так просто, как кажется. Это особый случай. Вот тот случай, который мы видим — вот это мы точно можем утверждать, — он особый.
И теперь давайте вернемся еще раз к доверию и недоверию. Отношения власти и людей, живущих в стране, такие — неважно причем, кто они, — что ни о каком доверии говорить нельзя. Мы не доверяем изначально ни озвученным диагнозам, ни тому, что он действительно мог быть опасен в своем состоянии — мы этому ничему не должны доверять. Просто потому, что они постоянно врут, что в ситуации со скотом, что в ситуации с Ремеслом.
Мы точно с вами можем говорить о том, что он не писал ничего такого, что говорило бы о его неадекватности. То, что он изменил позицию, не сообщает нам ничего о его психиатрических диагнозах. Позиция — это как раз не то, на что стоит здесь… Политическая позиция — не то, на что стоит обращать внимание.
То, что он излагал свои мысли в интервью… Я в этом смысле считаю, что интервью у Александра Плющева — очень важное интервью. Я знаю, что он получил много критики за это. За скобками давайте мы сейчас оставим все, что было сказано про кого угодно. Это интервью — важный документ, который фиксирует для нас его психологическое состояние. Это возможность понять, что то, как его забрали, и то, по какому поводу его забрали, скорее всего, неправда. Давайте вот это вот зафиксируем.
Ну и раз уж мы говорим и о ситуации в Новосибирской области, и о глобальном недоверии, и о том, как оно усиливается или ослабляется, давайте посмотрим еще одно видео.
Я могу сказать, что из всех трех этих девушек я знаю только одну — ну, в смысле, не лично знаю, а знаю о ее существовании. Это Виктория Боня. Знаю, потому что когда я увлекался футболом, Виктория Боня встречалась с одним из футболистов московского «Спартака». Вот так Виктория Боня попала, что называется, в поле моего зрения. Остальных даже не знаю, кто это, и по тому, как они формулируют — «бойцы СВО», «диверсанты внутри страны», — понимаю, что это люди, скорее всего, противоположных со мной представлений о добре и зле, о гуманизме, о том, как должно государство быть устроено, и так далее.
Тем ценнее, наверное, как раз было увидеть эти кадры. Эти кадры — знак вибрации такой, знаете. Вибрации, которая идет даже по лояльным сейчас блогерам, известным людям, лидерам мнений и так далее. Это свидетельство этой самой вибрации.
Вы знаете, по поводу ресторанов, которые стоят пустые, которые закрываются — это одна из самых частых формулировок, которые я слышу от людей (от девушек в основном, но, в общем, иногда от юношей тоже). Вот эта вот формулировка ресторанная — она вообще такая шкала, такой термометр, за которым очень интересно наблюдать. Помните лето 2022 года, когда описывают Москву? Какая война — летники полны, рестораны полны, о чем вы говорите? И вот мы сейчас этот же самый градусник замеряем в 2026 году в марте: рестораны закрываются.
Это сам по себе отдельный маркер, который не должен давать нам никакого глобального знания. Но то, что практически каждый по отдельности — не вместе, а по отдельности, — считает важным тебе это сообщить… По крайней мере, у меня правда есть знакомые, которые там живут или которые, наоборот, приезжают и уезжают, и сравнивают как раз с такими замерами раз в полгода. Это ровно то, что они часто говорят. Значит, это имеет для какой-то категории людей серьезное значение. Ну, кто-то говорит про цены в магазинах, кто-то говорит про рестораны — у каждого в этом смысле свой градусник.
Но возвращаясь к ресторанам. На этой неделе горел легендарный ресторан «Страна, которой нет». «Страна, которой нет» — не то чтобы он был известен как раз своими кулинарными какими-то особенностями, но дело в том, что это ресторан, который находится буквально через дорогу от Государственной Думы. Я однажды только в жизни был в этом ресторане. Я так понимаю, что у нас фотографии даже есть этого ресторана, и сейчас мы покажем.
Вот — что называется, вот до. Я знаю, что очень многих людей раздражает, что там запятой нет. Ну что ж, терпите, дорогие друзья. Вот нет запятой, и все. А я так понимаю, что сейчас будет фотография, которая была на этой неделе. Да, вот видите, тушат. Тушат, не потушат. Но нет, потушили, конечно, на самом деле.
Я очень хорошо помню разговоры, которые у меня были в этом ресторане. Как вы, наверное, догадываетесь, встречался я там с депутатами Государственной Думы. Встречался я с несколькими знакомыми депутатами Государственной Думы, и уж простите, расскажу вам этот разговор, перескажу вам его.
Это были депутаты от разных фракций. Один был от «Единой России», другой был от ЛДПР, третий был от «Справедливой России». Ну вот так вот мы собрались — люди из разных фракций за одним столом и я. Это был знаменательный день. Это был день, когда Государственная Дума проголосовала за повышение пенсионного возраста. И вот они между собой в том числе обсуждали, как на кого давили, как они должны голосовать. И депутат-единоросс рассказывал, как их собрали, сказали, в общем, чтобы даже никто не подумал. Что они попытались возмутиться, что они попытались что-то сказать, объяснить, что их избиратели не поймут, и так далее, и так далее. Но им сказали: «Так, голосуйте и все». И как же они были задеты, депутаты «Единой России», что депутат Поклонская (тогда она была депутатом Государственной Думы) проголосовала против. Вот вы, может быть, забыли, а я благодаря тому разговору запомнил его навсегда.
Я говорю: «А как же? Ну вот смотрите, вот вы говорите, нельзя было проголосовать против, если вы не поддержите. А Поклонская-то проголосовала — и ничего. Никто ее не убил, на крест ее не подняли, в конце концов». Он говорит: «Да, вот я тоже об этом думаю. Но я думаю, что ей разрешили проголосовать против». Я говорю: «Как вы себе это представляете? Почему ей разрешили проголосовать против?». — «Наверное, — думает он, — все понимают, насколько наша партия становится непопулярной. Все понимают, что рано или поздно придется все недовольство канализировать вот на нас. А вот будет несколько депутатов, которым сейчас разрешают, которые как бы должны будут символизировать такое обновление».
Вот так себя уговаривал этот депутат-единоросс, буквально свою трусость пряча за то, что, наверное, депутату Поклонской просто разрешили. Вот такие разговоры слышал этот ресторан. Не знаю, будет ли он продолжать работать, услышит ли он еще что-нибудь, но та детская наивность, с которой депутаты объясняли свою мотивацию, запомнилась мне, наверное, навсегда.
Но давайте дальше пойдем по тем темам, о которых хочется успеть поговорить. Во-первых, у нас на этой неделе вышел большой подкаст о том, как прошел год после закрытия «Голоса Америки». Ксения Туркова, которая работала на «Голосе Америки» и поэтому не претендует на то, что она вообще такой человек со стороны и так далее — нет-нет, она человек, который лишился работы благодаря этому решению и так далее. Но я, когда мы обсуждали с ней этот материал, этот подкаст, попросил ее поговорить и со сторонниками закрытия «Голоса Америки» тоже, для того, чтобы это в ее репортаже было. При том, что еще раз я скажу, что он не может претендовать на полную объективность хотя бы потому, что Ксения Туркова сама работала на «Голосе Америки».
Вы знаете, получился очень интересно, особенно если вы не очень в курсе тех процессов, которые были. Подкаст получился, ну, такой, средней длины — 18 минут, если я правильно помню. Обязательно ссылка будет в описании. Сходите, послушайте, это довольно интересно. Если вам удобнее читать, то на сайте «Эхо», соответственно, тоже вы сможете это дело прочитать.
Еще одна история, о которой хочется успеть сказать — это продолжение темы депортаций. Я в прошлой программе довольно подробно рассказывал о том, как депортируют россиян в том числе и как депортируют россиян с антивоенной позицией. Антивоенная позиция перестала быть препятствием для немецких властей для того, чтобы депортировать россиян. До этого такая же история была в Соединенных Штатах Америки, и мы уже знаем о первых уголовных делах, заведенных против депортированных из Соединенных Штатов Америки в Россию людей.
Так вот, эта тема депортации нас очень беспокоит, как вы понимаете, по многим причинам, и мы благодарны вам, дорогая аудитория, что вы на эту тему тоже читаете, репостите и пытаетесь вникнуть в то, что происходит. И мы продолжаем эту тему, потому что она довольно насыщена информацией.
Ну, например, на этой неделе мы писали об авиакомпаниях, которые скрывают свои названия, которые занимаются, которые вовлечены в эту депортацию. Еще раз давайте обратим внимание на этот документ. И авиакомпании, и власти Германии понимают, насколько это стремная на самом деле штука. Ну, как бы в ней участвовать не очень хочется. И поэтому власти Германии засекретили, повторяю я, названия этих авиакомпаний. Меня это не перестает, знаете, просто, давайте скажем, удивлять.
Это первое. А второе, на что я бы, может быть, еще обратил внимание — это состав тех людей, которые, в принципе, просят убежища в Германии. И каждый год, в общем, все последние годы, вот последние 5 лет — да и до этого так было тоже, — больше половины, от 60 до 70 процентов, каждый год, с 2021-го по 2025-й, в основном это чеченцы. От 60 до 70 процентов.
Ситуация в Чечне действительно одна из самых тяжелых в России. И это в том числе мы видим по тому количеству людей, которые бегут из Чечни, бегут в разные страны. Я это помню. Я не помню, конечно, точно, но когда в тройке, когда в пятерке, Российская Федерация всегда была по количеству беженцев одной из лидеров — после Второй чеченской войны, по крайней мере, точно. После Второй чеченской войны по количеству беженцев из России Россия всегда была в тройке-пятерке среди всех стран мира. Вот буквально там Афганистан, Сомали, Россия — вот примерно так выглядела тройка в некоторые годы. Ровно потому, что Чеченская Республика — это действительно место бесправия, это действительно место тотального контроля за людьми.
И, конечно, я, честно могу сказать, испытываю определенный сильный дискомфорт внутри себя, когда понимаю, что Российская Федерация, в том числе уже на моем поколении, сделала с Чеченской Республикой, как она испортила жизнь сотням тысяч — миллионам, наверное, даже, — людей, которые жили в Чечне. Не только этническим чеченцам, но и представителям других народов, включая, в общем, и русских.
Но то, что сделали с Чечней и в 90-е годы, и в нулевые, и потом — это отдельная, конечно, большая история. То, что она не отрефлексирована нами, во многом, как мне кажется, и сделало украинскую войну чем-то таким не то что даже возможным, а вообще логичным — логическим продолжением того, что Россия делала в Чечне.
Но продолжаем. О других публикациях, на которые я хотел бы обратить внимание. Наверное, мы как раз говорили еще до того, как «Оскар» дали фильму «Господин Никто против Путина», и после того, как «Оскар» этот фильм получил, опубликована была статья, и, значит, Президентский совет по правам человека пожаловался на фильм «Господин Никто против Путина» в ЮНЕСКО и в оргкомитет премии «Оскар» (сюрприз!). Напомню вам, что я вам об этом уже рассказывал, что такое обращение готовится, и мы подробно описывали, как обращения собираются из Администрации президента, из этого Совета по правам человека руками агентства «Регнум». Приятно, когда мы пишем о новостях до того даже, как они происходят. То есть мы предупреждаем о том, что это готовится — и пожалуйста. Свидетельство того, что мы даем вам проверенную информацию, дорогие друзья.
Ну и я напоминаю, что я в этой программе отвечаю на вопросы, которые вы присылаете заранее в программу. Но, кроме прочего, конечно же, то, что в чате трансляции происходит — я оттуда тоже отвечу. То, что вы там оставляете, я тоже оттуда вопросы возьму. Ну, начинаю.
Тахура, видимо, Тажура — не знаю, — спрашивает: «Здравствуйте, Максим. Благодарю вас за вашу работу». Спасибо! «Постоянно ощущаю потребность слушать тех, кто думает так, как я, потому что здесь я мало нахожу единомышленников. И вот вопрос. Как вам кажется, кто хуже — кто искренне верит, что все, что делает режим в России, это правильно и справедливо, потому что иначе враги уничтожат нас, или те, кто понимает, что это не так, но выбирает поддерживать свое государство в любом случае?».
Ну, во-первых, мне первое, что приходит в голову — это цитата из Сталина: оба хуже. Но если серьезно говорить об этом, мне кажется, что по тому, как сформулирован вопрос, одно и то же — в смысле, одно не противоречит другому. А по поводу «враги» — если вы в принципе думаете, что есть какие-то враги, которые нас хотят всех уничтожить, это выдает определенный тип мышления, который оправдает все, что угодно. Вот такой тип мышления оправдает все, что угодно.
И вот это вот «кто хуже — кто искренне верит, что все, что делает режим в России, это правильно и справедливо», — ну, мне кажется, это невозможно просто, верить в это. Ну вот мне кажется, что кейс Ильи Ремесло — он как раз и показывает, что в это просто ну невозможно верить. Потому что дело даже не только в самом Ремесле в этом, а в том, как реагировали другие его соратники, другие его подельники.
Вот давайте, если мы все с вами это отбросим, все эти диагнозы и прочее-прочее — давайте просто представим, что мы с вами говорим с каким-то человеком, который пропагандирует — искренне или неискренне, но, допустим, искренне, как вы пишете здесь, — пропагандирует, значит, за то, что советская власть, путинская власть самая прекрасная, и вот Путин ведет Россию к победам.
Еще раз давайте вспомним, что такое Россия какого-нибудь 2018-го, даже 2019-го года, не говоря уже о 2012-2013-м. Как происходит распространение интернета, как развиваются услуги связи, как развиваются все бизнесы, растущие вокруг интернета. Что происходит с банкингом, что происходит с крупными IT-компаниями, которые буквально захватывают мировой рынок. Как люди ездят друг другу в разные страны. Как люди, добивающиеся материального успеха в Москве и Санкт-Петербурге, на выходные летают в какой-нибудь Рим. И это вообще-то не какая-то невероятная история. Финал Лиги чемпионов проходит в Москве, чемпионат мира по футболу проходит в Москве.
И, в общем, да, вот принято решение, что это ничего нам не нужно, получается. Ну, как бы как ваша жизнь — она стала лучше, она стала хуже? И вот вы говорите: уважение в мире, признание в мире, пускай они нас уважают или боятся. Ну и что? Кого они боятся? Вот такое широкое «они».
Вот был союзник Мадуро. На похоронах его предшественника Сечин рыдал, плакал. Это не фигура речи — он плакал, читал там что-то и плакал. Говорили, что вы наши братья, вообще вас никогда не сдадим, инвестировали туда миллиарды и миллиарды. Но вот выкрали Мадуро — и что? Хаменеи тоже товарищ и брат, подписывали соглашение. Но вот убили Хаменеи — и что?
Куба — не сегодня-завтра там сменится режим. И причем это, обратите внимание, наследство еще советское. Хрущев еще, которого вы за Крым ругаете, такую кузькину мать показал всему миру… Можно по-разному оценивать его поступок, но тем не менее кубинский режим был одним из немногих в Латинской Америке, который не просто фигу в кармане против Соединенных Штатов держал, а просто говорил: «Мы вас сюда не пускаем. Вы не такие, как мы. Мы вот хотим жить так, в нищете, но в свободе. Мы вот так хотим. Вот такой наш выбор». И вот советский режим как-то, значит, это все поддерживал, и так далее, и так далее.
Но вот меняется режим на Кубе — и что может сделать великая страна Россия? Отправить танкер с дизельным топливом? Ой, и то не получилось. Мы, кстати говоря, писали на этой неделе: встали парочка американских кораблей, и не может пройти танкер с дизельным топливом. Ну как, вам нравится? Вы же вот говорите, это правильный какой-то путь. Вот мы сейчас говорим даже не с точки зрения того, что я считаю ценным и правильным, а с точки зрения ваших ценностей: вы как, к успеху идете? Ну, мне кажется, не надо быть Ильей Ремеслом, чтобы признать. Либо в дурку, либо признать.
Ну что ж, давайте дальше. «Как называется плашка иноагента в народе?». Да все знают, напишите в комментариях.
Дальше. «Здравствуйте, Максим Владимирович. В связи с расходящимися призывами идти на митинги 29 марта вспомнилась история из Сербии с протестами после обрушения в Нови-Саде. Как вы оцениваете их результаты? Какие, возможно, нам, россиянам, выводы стоит сделать?». Хм, ну очень сильно разная ситуация. В Сербии все-таки гораздо больше, конечно, демократических институтов осталось, там еще есть выборы. И это все-таки очень разные среды, которые трудно сравнивать. Но да, масштабные протесты после событий в Нови-Саде, в общем, были новостью для всей Европы, давайте так. И мне кажется, еще рано оценивать их результаты. Мне кажется, что еще один-два избирательных цикла так или иначе будут под влиянием этих протестов, и мы посмотрим, куда это все приведет.
Следующий вопрос. «В 2018 году в Татарстане отменили обязательное изучение татарского языка. Я, как русская девочка, которая прошла все круги ада в свое время с этим татарским, была очень рада. Преподавали его все равно фигово, большие деньги отмывали на учебниках, и часов было выделено так же, как на русский. Но после начала войны я услышала теорию, что этот закон приняли, чтобы он потом распространился на оккупированной территории. А как вы думаете, могло быть так? И вообще, зачем это все делалось с этими языковыми запретами? Лично для меня это единственный закон, который я могла бы поддержать. Спасибо».
Вау! Ну что ж, дорогая SMM Эдук, спасибо, что, во-первых, вы честно написали о том, как вы относились к изучению татарского языка в школе. И, в общем, в принципе, я думаю, что ваше мнение разделяли очень многие русские, которые жили не только в Татарстане, но и в Башкортостане, например. Я лично проводил дебаты между как раз родителями детей, руководителями и участниками организаций, которые как раз протестовали против изучения башкирского языка в школе, и, соответственно, наоборот, активистами, которые говорили, что башкирский язык в школе обязателен и так далее. Это были очень напряженные дебаты, и я до сих пор благодарен тем, кто участвовал с обеих сторон, что они сумели найти в себе силы спокойно, насколько это возможно, об этом тогда в студии говорить.
Еще я могу вам сказать, что это одни из самых больших протестов, которые я видел за всю свою жизнь, одни из самых ярких протестов, при этом не согласованных властями. Люди выходили за право изучать свой язык в школе не потому, что их кто-то туда гнал. Более того, не потому, что кто-то им разрешил. Они, несмотря на запреты, выходили тысячами на защиту своего языка.
Были регионы, где этого ничего не было, где народы колонизированные находятся в таком состоянии, что уже не способны сопротивляться, уже не видят возможности такой. У некоторых таких народов интеллигенция идет на крайние меры — например, на ритуальное самоубийство. Что и было в одном из регионов: самосожжение совершил как раз один из ученых, который занимается языком.
Тем не менее, преподавание языков в советской школе еще, а потом постсоветской школе, родных языков, было действительно на очень плохом уровне. Я, как человек, который вырос в Казахстане и учил казахский язык в школе, могу сказать, что это было так себе. Ну, мы учили и другие языки. Мы учили английский, например, я потом учил французский. Я могу сказать, что это было несопоставимо просто по качеству преподавания, по качеству учебников. Это правда так. Но, тем не менее, это не значит, что нужно просто отменять это изучение. Конечно же, нужно просто менять методику преподавания, нужно улучшать ее, нужно над ней работать. И я надеюсь, что казахский язык в Казахстане сейчас преподается лучше. В конце концов, если это не так, то никого не могут обвинять казахстанские власти в этом, кроме самих себя. У них все-таки достаточно времени, чтобы сделать хороший школьный курс изучения казахского языка — интересный, полезный, мотивирующий, в конце концов, знать казахский язык.
Но то, что вы говорите про Татарстан — я не учил, я не знаю, как именно в татарстанских учебниках это было. Я одно могу сказать — что запрет изучения языка в школе (а это фактически запрет изучения языка в школе) в Татарстане и в Башкортостане аукнется нам всем с вами точно. Я понимаю, что исторические параллели — спорная очень штука, но я не могу, я просто сразу вспоминаю Александра II, который, в принципе, очень сильно разозлил все национальные меньшинства, которые были в Российской империи представлены, ровно такими методами. И того, что касалось языка, и того, что касалось главной религии, и всего того, что, в общем, делает, по большому счету, Владимир Путин сейчас. Он добился того, что и интеллигенция, и национальные все окраины оказались на стороне любой революционной силы, которая бы отменяла введенные ограничения.
Боюсь, что вот то, что сделано в Татарстане и Башкортостане, еще аукнется нам всем с вами. И не только, конечно, в Татарстане и Башкортостане, но там я просто ситуацию знаю чуть лучше, чем в других регионах. Я, конечно, не поддерживаю этот закон и в принципе могу вам сказать, что для меня это всегда очень болезненно было слышать как человеку, который сам был русским в Казахстане, когда я слышал, как в Башкортостане, в Уфе русские довольно гордо говорили: «Ни одного слова по-башкирски не знаю». Они гордились этим. «А это зачем? А на каком языке вы там говорите? А что это вы говорите на своем башкирском? Вы где, вы в России живете! Вы на русском должны говорить», — вот с такой интонацией.
Боюсь, что это неправильный путь. Неправильный путь собирать башкирскую молодежь из Зауралья, где в принципе большая часть населения — именно башкиры, башкорты, и включать им песню «Я русский», чтобы они пели ее. Не думаю, что это закончится хорошо, правда.
Дальше поехали. «Слушали ли вы шедевр Армена Захаряна «Голый король» и что об этом думаете? Просветите, пожалуйста, ваших коллег с БШ на предмет творчества Армена». Я не понимаю немножко вот эту вторую часть вопроса по поводу просвещения. Но по поводу Армена Захаряна — конечно, я много чего слышал у Армена Захаряна. Более того, горжусь тем, что веду некоторые мероприятия с Арменом Захаряном и Екатериной Шульман, например, и на этом канале вы можете найти как раз замечательные такие мероприятия.
Плюс ко всему, «Голый король» — если я правильно понимаю, это часть лекции, которую (ну, по крайней мере, я это слышал), часть лекции, которую 23 августа 2025 года Армен Захарян читал как раз на эховском мероприятии. И на этом канале есть запись этого произведения. Можете найти. По-моему, оно, правда, для тех, кто поддерживает канал, но, тем не менее, есть и те разные видео, которые и в свободном доступе. Но хороший повод, спасибо вам большое, напомнить, что поддержка канала — это крутая вещь, и можно донаты прямо конкретному этому эфиру кидать. Мы будем все вам благодарны. Мы — это «Эхо».
Дальше поехали. «Здравствуйте, Максим. Благодарю за ваш труд». Спасибо, сегодня прямо много благодарностей. «Вопрос следующий. Каким вам видится идеальное школьное образование? Сколько лет, какие предметы, возможно ли использование искусственного интеллекта? Заранее благодарю за ответ».
Вау, вот это вопрос! Ну, использование искусственного интеллекта, конечно, возможно. Глупо, мне кажется, игнорировать то, что надо изучать. Сколько лет, какие предметы, идеальное школьное образование… Вы знаете, мне повезло страшно. В Казахстане я попал в такой период, когда Советский Союз распадался, система образования тоже искала себя заново, и появилось большое количество авторских школ. Я думаю, что в России происходили такие же процессы. И наш директор — она решила сделать гимназию. Это еще и совпало с тем, что многие русские школы закрывались — открывались школы на казахском языке, и русские учителя на русском языке оставались без работы. И была возможность выбрать такой дрим-тим, знаете, из учителей, выбрать лучших, что наша директор тогда и сделала.
И она сделала классы, которые один был не похож на другой. Вот у меня был класс с углубленным изучением английского языка. В общей сложности у меня было девять уроков английского в неделю, было страноведение, где мы проходили географию и историю Великобритании и Соединенных Штатов. У нас была английская литература, американская литература на языке. Это было, конечно, потрясающе. То есть я понимаю, что мне невероятно повезло. Я на багаже этих знаний, которые я тогда там получил, ехал довольно долго. Я помню, что первые курсы в университете я просто мог позволить себе ничего не делать ровно потому, что багаж знаний был такой, что я легко, в общем, учился первые годы.
Поэтому думаю, что в принципе вот такие возможности — они, конечно, многое дают. Но такое сложно поставить на поток, такое сложно масштабировать. Тем не менее, американский опыт образования показывает, что если школам давать определенную долю свободы, они умудряются часто выдавать такие хорошие штуки. Я довольно много ездил в американские школы — я вообще педагог по образованию, поэтому интересовался тем, как школы там устроены. Могу сказать, что меня поразило в американских школьниках нормальных таких школ, средних таких по уровню школ и хороших школ по сравнению с нашими, с российскими и, в общем, постсоветскими.
Это умение публично говорить. Знаете, в американских школах потрясающе учат говорить. Они это делают умело, они это делают свободно. Они умеют, что называется, делать самопрезентацию просто вот так вот, по щелчку. Они публично выступают просто на другом уровне. И это потом видно по тому, как люди становятся учеными, как они делают доклады. Конференция любая, где есть американские представители, превращается немножко в такой даже, не знаю, стендап или в развлекательное шоу. Просто выступить они тоже могут, но вообще говорить речи, выступать — это потрясающее умение, которое у среднего американского школьника прокачано сильно лучше, чем у среднего постсоветского школьника. Вот мое такое наблюдение, и я бы, честно говоря, в этом направлении что-нибудь пофиксил.
Итак, поехали дальше. «Что мы знаем о ситуации со скотом?». Отмотаем начало программы и смотрим там.
Дальше. «Здравствуйте, Максим. Когда пытаюсь рассказать семье про политзаключенных, ситуацию в экономике и прочие реалии, мне говорят, что я выискиваю один негатив. Свекровь поддерживает СВО. Она реаниматолог, за всю жизнь спасла столько людей, сколько мне и не снилось с моим гуманизмом. И я не знаю, кто из нас действительно человечнее, и стоит ли мне открывать им глаза на реальность. Спасибо, Маша».
Маша, давайте так. Одним разговором вы точно этого не сделаете, и вы одна этого не сделаете. Во-первых, к сожалению, реальность догонит тех, кто ее не хочет признавать. И мы вот это с вами видели в том числе по Виктории Боне и следующим девушкам, имена которых я не запомнил. Такая штука, реальность — она догоняет. И, в общем, я думаю, что, к сожалению, догонит и ее.
Но не оставляйте попыток — просто делайте это дипломатично, аккуратно, не сразу, не нахрапом и если это вам нужно. В конце концов, не забывайте об опции просто не говорить об этом, если вам важно с этим человеком продолжать какое-то общение и так далее. Я не предлагаю вам не общаться, потому что это слишком серьезный выбор, но, признаться, я выбираю в такой ситуации чаще всего именно такой способ.
Дальше. «Максим Владимирович, спасибо за работу. Бывали ли вы в Приморском крае? Как оцените местную политическую обстановку?». Я не так хорошо знаю обстановку Приморского края. Для меня, в общем… Ну, я был, конечно, на Дальнем Востоке. Я был во Владивостоке, на острове Русском, в ДВФУ, и, в общем-то, был там только однажды. Этого слишком мало, чтобы уверенно говорить об этом регионе.
Дальше, дальше, дальше… «Здравствуйте, Максим. Как думаете, решатся ли Соединенные Штаты на наземную операцию в Иране, и так далее, и так далее?». Дорогие друзья, не буду гадать. У нас нет такой информации, что Штаты решатся на нее. Одно могу сказать — что какие-то сухопутные силы… Утекает информация, что какие-то сухопутные силы стягиваются к Ирану. Разные — американские, каких-то союзников американцев, давайте так это широко сформулируем. Но насколько это действительно знак того, что такая операция будет, или попытка повлиять на решение иранских действующих властей — это неизвестно. Поэтому я не буду гадать.
Дальше поехали. «Здравствуйте, Максим. Получая штрафы в России, иноагенты их оплачивают или нет?», Таня Шин спрашивает. Таня, очень по-разному ведут себя разные иноагенты. Какие-то иноагенты оплачивают, какие-то иноагенты ставят плашку, которая называется в народе по-другому, а, соответственно, какие-то не оплачивают и ничего этого не делают. Как вы знаете, я не иноагент.
Дальше поехали. «Здравствуйте, Максим. Я родилась в Оренбурге, наблюдала за городом последние 15 лет наездами, последние 4 года вовсе не в России. Прошлым летом оказалась в городе спустя 5 лет. Меня потряс размер стройки, — пишет Аякс-2013. — Строительство дорожных развязок через Зауральную Рощу, строительство торговых площадей на выезде из города. Там, где десятилетиями, даже в 2010-х, видимо, годах были пустыри, сейчас строятся автомобильные центры.
Но самое потрясающее воображение — это строительство нового аэропорта. Во время, когда авиасообщение с миром ограничено, сейчас там огромный проект по возведению аэропорта, раза в три превосходящий нынешний. Если вы так же продолжаете следить за Оренбуржьем, могли бы вы объяснить, за счет чего и по каким причинам, на ваш взгляд, в такое сложное экономически время идет такое бурное развитие?».
Ну что ж, я за Оренбургом, конечно же, слежу. Давайте попробуем очень коротко. Первое. Оренбург всегда развивается рывками. Это, в общем, было какой-то практически традицией. Он развивается некоторыми рывками, и то, что вы описываете, похоже на какой-то такой рывок по тому, как вы описываете. Однако мне представляется, что это все-таки не рывок, а довольно плановая штука.
Дело в том, что, первое, Оренбург — это город не только нефти, это город не только газа, это еще и город военно-промышленного комплекса. В Оренбурге находится производство ракет, например. Более того, эта информация сравнительно открытая. Посмотрите, что такое завод «Стрела». Посмотрите, как гордились производством ракет «БраМос», например, на этом самом заводе. «Брамос» расшифровывается как «Брахмапутра-Москва». Это не направление того, как должны полететь эти ракеты, это две реки: индийская и российская. Вот сочетание названий двух этих рек и дает название этих ракет. Но если вы отколупаете название «БраМос», вы, в общем, увидите те самые советские ракеты, которые до сих пор производятся и которые, соответственно, летят сейчас в Украину.
И это один из тех денежных потоков, который, соответственно, продолжается, усилился, как вы понимаете, в последние годы. Плюс ко всему, любая смена губернатора — а губернаторы, как вы видите, там сейчас меняются периодически, — приводит к тому, что каждому губернатору нужно на чем-то зарабатывать, в том числе на инфраструктурных проектах. Инфраструктурные проекты приносят деньги. Не худший, знаете, способ для заработка губернаторов, я так считаю. Пускай лучше строят что-нибудь. Как там — воруйте с прибылей, а не с убытков.
По поводу аэропорта все еще проще. Дело в том, что аэропорт долгое время, как и авиакомпания в свое время, принадлежали региону, и у региона были свои какие-то цели, задачи, видения того, как это должно или не должно развиваться. В итоге аэропорт забрали те же люди, которые забрали под себя почти все аэропорты в России. Вот они, соответственно, тоже в том числе осваивают деньги. Их бизнес не на том, чтобы увеличить количество авиаперевозок за рубеж, а их бизнес в том числе на том, чтобы освоить как можно больше денег при строительстве, или реконструкции, или чего-нибудь, такого аэропорта. Они эти деньги получат не от бизнеса — они эти деньги получат от государства. Для того, чтобы их освоить, им это нужно делать. Иногда это, вот видите, совпадает с тем, чтобы инфраструктурно потом что-то осталось. Так бывает.
Итак, поехали дальше. Давайте только я посмотрю, сколько осталось… Совсем мало времени, поэтому я перейду от вопросов, которые вы оставили заранее, к вопросам, которые приходят сюда. «Мне кажется, — пишет Конь v. Пальто 2000, — больше всего похоже на заброску агента в ряды противников режима. Только не к нам, либеральным хомячкам, а на совсем другой фланг. Что думаете, Максим?». Мне тогда непонятно все-таки. Если вы считаете, что это заброска агента, мне непонятна тогда история с госпитализацией.
Дальше. «Что мы знаем о Татарстане сейчас? Успешный, более-менее богатый регион. Есть ли какие-то признаки возвращения к идеям отделения или действия в сторону выстраивания автономии?». Пока нет. Но вы знаете, я вот что вам скажу. Я, как я уже говорил, вырос в Казахстане и могу вам сказать, что в 1989-1990 году Назарбаев был одним из тех — и Казахстан в целом был той республикой, и Назарбаев был, в общем, флагманом этого процесса, — который хотел сохранить Советский Союз. Кто-то даже говорил, что есть, в общем, такая шутка, что Казахстан последним вышел из состава СССР. Уже в 1994-1995 году в школе мы проходили, что Назарбаев всегда был за независимость, всегда страну вел к независимости. И все, в общем, как говорится, вот так и было задумано. Поэтому я бы аккуратно относился сейчас к любым заявлениям что руководителей Башкортостана, что Татарстана, что он навеки с Россией, не навеки с Россией. Как только у них появится возможность, они, оказывается, всю жизнь были за то, чтобы быть независимыми.
Дальше успею? «Добрый день, Максим. Есть ли что про Казахстан сказать?», — спрашивает Кирилл. Я в прошлый раз прогнозировал, что конституция будет принята, и она принята. Я думаю, что не надо быть Вангой, чтобы это предсказать. То, как проходил этот процесс, я не считаю демократическим, но есть специалисты по Казахстану, которые гораздо лучше, чем я, ситуацию знают, и мне повезло на этой неделе прямо в студии в «Бильде» поговорить с бывшим премьер-министром Казахстана Акежаном Кажегельдином. Акежан Магжанович очень развернуто, очень подробно на эту тему ответил. Я в том числе свои сомнения в вопросах, так сказать, обозначил. Поэтому я вам рекомендую посмотреть. Это будет гораздо более полезно, чем сейчас мой минутный ответ на вопрос.
Спасибо вам большое, дорогие друзья! Поставьте лайки. Поставьте лайки — это правда работает. Поставьте лайки, скачайте себе приложение «Эхо». Не забудьте — прямо вот сейчас скачайте, а попробуете, если что, потом. Когда оно будет у вас в телефоне, нам проще будет потом перенастроить, если что — вдруг начнут блокировать как-нибудь, — чтобы оно хоть как-нибудь, да работало. Всем пока!