Социальный порядок стремится к саморазрушению и находится под большой угрозой
Дискуссия по поводу «файлов Эпштейна» вызывала у меня следующую линию рассуждений.
Любой сложный социальный порядок поддерживается и одновременно оспаривается набором нарративов, транслируемых основной массе населения. Эти нарративы рассказывают о том, почему общество так устроено, какие действия социально одобряемы или вознаграждаемы, а какие постыдны или наказуемы, и почему. Когда-то подобные нарративы создавали и транслировали жрецы и философы, потом просветители и писатели, ныне журналисты, режиссёры и местами даже профессора.
Во все времена одновременно сосуществовали как нарративы обосновывающие справедливость существующего социального порядка (например о том, что власть от бога, а успех разбогатевшего суть демонстрация божественного расположения к разбогатевшему еще при жизни), так и призывающие к его разрушению (например о том, что правители заставляют приносить жертвы неправильным идолам и нарушают права человека, а богатеи суть — эксплуататоры, которым сложнее попасть в рай, чем верблюду с его канатом).
Всегда существует некий баланс «оправдательных» и «критических» нарративов, транслируемых в определенный момент времени совокупностью текущих жрецов или журналистов.
Если в каком-то обществе значительно преобладают нарративы о праведности текущего социального устройства, это как минимум снижает социальное недовольство и издержки, связанные с его подавлением. И напротив, если в каком-то обществе превалирует критика текущего социального порядка, это как минимум повышает текущие социальные издержки, а как максимум ведет к разрушительным революциям, которые очень редко (а скорее никогда) приносят больше пользы, чем вреда. История изобилует примерами того, как дорогостоящий кризис случался не потому, что предыдущий порядок был действительно плох (у него существовали реалистичные альтернативы), а потому, что отдельные проповедники и агитаторы убедили всех в том, что этот порядок плох и есть альтернативы, на поверку оказавшиеся сильно хуже предшествующего порядка.
Однако порядок никогда не идеален, и позитивные изменения этого порядка без систематической критики практически невозможны. В идеальных условиях желательна умеренная критика, направленная как против отдельных злоупотреблений, так и на постепенную модернизацию отдельных элементов существующего порядка. Также неплохо бы, чтобы система на подобную критику реагировала, и уж в совсем идеальных условиях была способна отличить разумную критику от неразумной (реалистичной).
Лучшие умы человечества веками искали оптимальное сочетание «оправдательных» и «критических» нарративов, и дискуссия не закончена. Мы остановимся на допущении, что предпочтителен некий баланс, в котором транслируемые «оправдательные» нарративы в разумной степени превалируют над «критическими», однако не мешают последним способствовать позитивным изменениям. Исторически данный баланс достигался репрессиями против части критиков. Ныне репрессии не столь популярны и баланс в большей степени определяется тем, какие из бесчисленных вариантов «критических нарративов» наиболее активно пропагандируются современными жрецами и проповедниками.
Любая критика подразумевает некую альтернативу как можно действовать, чтобы этой критики избежать. Если такая альтернатива нереалистична (т.е. не может быть реализована в реальном мире) либо неразумна (несет бОльшие издержки, нежели существующий порядок), то популяризация подобной критики, во-первых, увеличивает социальные издержки за счет роста недовольства и оплаты его подавления, во-вторых отнимает ресурсы и внимание у той критики, которая подразумевает разумную и реалистичную альтернативу. Количество актуальных направлений критики всегда ограничено. Если не репрессиями, то вниманием толпы и обращающихся к ней проповедников. Кроме того, «боливар» социального порядка не выдержит большого числа «критических нарративов» одновременно. Приходится выбирать.
Поэтому популярный «критический нарратив», не подразумевающий реалистичной и разумной альтернативы, прямо снижает общественное благосостояние!!! (это главный тезис данного текста).
Теперь перейдем к обозначенной в начале теме «файлов Эпштейна», которая важна для меня не сама по себе, а как иллюстрация вышесказанного. Само «дело Эпштейна» имеет множество пластов, большинство из которых не имеют для данного рассуждения никакого значения. Наличие и доказательство уголовных преступлений, политическая подоплека, шпионаж, доносы, работа правоохранителей, рассуждения про этику или ханжество и многое другое может быть важным в других контекстах, но я призываю читателя временно забыть об этих составляющих, или выделить их в своем сознании в «отдельное производство».
Важная для моих рассуждений часть истории Эпштейна сводится к старому как мир «критическому нарративу» про привилегии элиты, ее излишества и не дозволенное простым смертным поведение. Упрощая, она сводится к высказываниям: «что они себе позволяют?», «власть в руках извращенцев», и, главное, «почему им можно, то, что нам нельзя?!»
Если кто-то критикует министра, назначившего на серьезную должность любовницу, такая критика подразумевает разумную альтернативу в виде назначения на основе профессиональных качеств. Если критики рассказывают про большое состояние чиновника, всю жизнь получавшего скромную зарплату, подразумевается разумная альтернатива не использовать власть для личного обогащения (насколько эта альтернатива реалистична — другой вопрос).
Если же людей, в большинстве своем попавших в состав элиты за счет собственных достижений, критикуют лишь за то, что они позволяют себе больше обычных людей, то это не влечет ничего кроме дополнительного напряжения внизу и разрушения стимулов вверху социальной пирамиды. «Критический нарратив» про «необоснованные привилегии» и «недопустимое поведение» элит подразумевает лишь одну альтернативу — чтобы элиты жили как обычные люди. На мой взгляд, данная альтернатива является одновременно крайне неразумной и, скорее всего, не реалистичной.
Любое социальное явление следует оценивать не только с точки зрения справедливости, критерии которой всегда выдуманы, но и с точки зрения эффективности/функциональности, критерии которой иногда вполне измеримы объективными методами.
Есть множество примеров несправедливых привилегий, способствующих общественному благу. В частности, вся современная экономика, благодаря достижениям которой вы читаете этот текст, построена на крайне несправедливой привилегии наследования имущества от родственников. И еще более несправедливой привилегии быть воспитанным своими биологическими родителями. С определенной точки зрения гораздо справедливее было бы распределять детей по семьям случайным образом, а все наследства взять и поделить поровну. Вопрос в том, как бы это сказалось на стимулах к труду миллиардов людей.
Еще менее справедливой является архаичная привилегия наследственной передачи монархической власти. Тем не менее, в течение тысячелетий (а местами и сегодня) общества, жрецам которых удавалось эффективно распространять «оправдательный» нарратив о справедливости монархического престолонаследия, чаще избегали войн и разрушений, случавшихся в тех обществах, жрецы и журналисты которых оправдывали эту вопиюще несправедливую привилегию недостаточно убедительно.
Борьба с сексуальными привилегиями социально успешных, подрывает стимулы к созиданию в той же логике и едва ли не в большей мере, чем прогрессивное налогообложение. Чем общество богаче, тем меньшее значение имеют стимулы работать ради простого выживания или безопасности. Все большее значение для стимулирования труда наиболее производительной (она же, как правило, уже обеспеченная) части богатого общества приобретают нематериальные преимущества, обеспечиваемые социальным успехом. Борьба с такими преимуществами — прямое разрушение стимулов работать ради этого успеха.
Кстати, как и любые другие уравнительные концепции, борьба с сексуальными привилегиями, в реальности работает против интересов тех, кого она призвана защищать. Бесприданница Островского и машинистка из «Собачьего сердца», которую домогался Шариков, вроде бы находились в похожей ситуации. Однако были и некоторые нюансы их положения. Одной предлагали взять ее в Париж, другую — не уволить с работы. Эти нюансы определялись исключительно уровнем достатка. Лучшей защитой для машинистки была бы уверенность в том, что она завтра не умрет с голоду, а не комиссии по этике и система кэнселинга. Главная гарантия свободы сексуального выбора для большинства населения — высокий уровень благосостояния общества. Рост благосостояния снижает долю тех, кто готов определять свой сексуальный выбор материальными соображениями, а также повышает стоимость такого выбора сначала с миски похлебки до пары колготок, а потом и вовсе до дорогого авто. Уровень благосостояния общества растет благодаря наличию стимулов стремиться к успеху ради привилегий, и снижается от того, что эти привилегии ограничивают.
Давайте представим себе мир, где привилегии элиты окончательно побеждены. Мигалки нельзя, домогаться подчиненных нельзя, с женщинами пониженной социальной ответственности в Куршевель нельзя. Возникает закономерный вопрос: а зачем тогда рисковать, вкалывать и брать на себя ответственность?! Как простимулировать к дальнейшему труду уже добившихся высокого уровня благосостояния «обычных миллионеров»?
Выше я привел аргументы в пользу неразумности альтернативы, предполагаемой «критическим нарративом» борьбы с привилегиями элиты. Я также убежден, что подобная альтернатива еще и совершенно не реалистична. Это сложнее логически обосновать, поэтому выскажу в форме предположения. Любая успешная атака на привилегии элиты, может максимум привести к реконфигурации того, чем нынче модно реализовывать статус, а значит, что нынче будут осуждать и чему завидовать обыватели. Иными словами, если и возможно ограничить проявление привилегий элиты каким-то одним социально осуждаемым образом, то это приведет лишь к тому, что они станут проявляться другим не менее социально осуждаемым образом.
Отдельно следует сказать про десакрализацию власти/порядка, являющуюся неизбежным следствием историй, подобных «делу Эпштейна». Десакрализация иногда может оказаться разрушительной сама по себе, даже при наличии у объекта критики реалистичных и разумных альтернатив. В свое время похожие общественные обсуждения Распутина или Марии-Антуанетты до добра не довели.
С учетом всего вышеизложенного, мне кажутся прямо ошибочными рассуждения о том, что вот-де публикация файлов есть признак демократии и здоровой политической системы. На самом деле превращение подобного «критического нарратива» в главную политическую тему есть признак того, что социальный порядок стремится к саморазрушению и находится под большой угрозой.
Эта тема не несет системе ничего кроме угрозы устойчивости и бессмысленного роста социального напряжения. Для всеобщего благосостояния было бы предпочтительнее, чтобы широкая публика понятия не имела о том, чем ее элита занимается на островах. От элиты требуется эффективно выполнять ее экономические и управленческие функции. Это единственный критерий, имеющий значение. И американская элита справляется с этими функциями лучше многих. Если функции выполняются, а отдельным представителям элиты, заодно удается достигать вершин в разврате и развлечениях, то стоит за них только порадоваться.
С моим последним утверждением можно было бы поспорить, если бы на острове Эпштейна наслаждались зрелищем того, как дикие звери терзают массы живых людей, или чем-то еще из ряда вон выбивающимся. Однако все произошедшие там эпизоды, включая выдуманные, можно найти в недельной криминальной сводке любого крупного города. Общественный резонанс вызывает не ЧТО там происходило, а исключительно КТО мог быть с этим связан. А это чистой воды деструктивный «критический нарратив» про «вседозволенность элит».
В завершение еще раз повторюсь, что главная мысль данного текста про баланс критических и оправдательных нарративов, а также объяснение того, почему некоторые критические нарративы исключительно вредны. История про Эпштейна использована лишь для иллюстрации и привлечения внимания, и не надо в комментариях цепляться за ее детали. Для меня важны не персоналии и факты о конкретной истории, а тезис об издержках борьбы с привилегиями элит в целом.