«Систему надо менять». То бишь культуру дискуссий
Десяток человек меня спросили, что я думаю о «музыкальном конфликте» и почему молчу. А молчу я, потому что сочувствую всем.
Музыковедам, чьи профессиональные стандарты были публично попраны.
Анне Виленской, на которую обрушился ливень хамства и агрессии.
Олегу Воскобойникову и Юрию Сапрыкину, создавшим прекрасный проект, репутации которого был нанесен некоторый ущерб.
Российской интеллектуальной эмиграции, над которой еще громче смеются те, кто ее не любит.
И в связи с этим у меня есть два соображения.
Первое такое. Я прожила пятьдесят два года в России, три года в Израиле и год в Чехии. И одна из вещей, которая меня в Чехии особенно поражает, это поведенческая культура разрешения конфликтов. Когда мы собрали друзей и знакомых на новоселье, мы спросили их: «Что мы должны о Чехии знать и понимать? Чему научила вас Чехия? Расскажите нам.» И вот Мария Говорун, житель Чехии с пятнадцатилетним стажем, отметила: «Мне нравится, как чехи умеют разруливать конфликты, как сохраняется уважение противоположных сторон. Я видела много раз, как чехи умеют находить решения в тех случаях, когда задеты прямые интересы разных людей». Она привела конкретные примеры болезненных ситуаций, и я тогда взяла это себе на заметку. Но верилось мне с трудом.
Я приехала из страны, где конфликты вспыхивают из воздуха – на дороге, на почте, в парламенте. Израильтяне заводятся с полоборота. И это было непривычно даже по сравнению с Россией. В России, где в целом градус хамства и агрессии всегда был высоким, за последние пару десятков лет общий уровень вежливости тем не менее повысился — и не только в сервисных центрах. Пассажиры в автобусах и электричках, водители на дорогах не спешили переходить на крик. Зато атмосфера в русскоязычных соцсетях была и остается наполненной грубостью. Но если ты в России встречал лично человека, который тебе хамил в соцсетях, то глядя глаза в глаза, он уже не решался повторить то, что строчил у тебя на страницах в комментариях, обуреваемый ночными демонами. В Израиле же я заметила, что люди и в соцсетях, и в реале ведут себя примерно одинаково громко и жестко.
И вот, прожив в Чехии год, могу сказать, что Мария Говорун была права. Неоднократно я оказывалась в ситуации, где мои интересы были очевидно нарушены, и я «включала» в себе израильтянку, но это вызывало только недоумение окружающих, они не начинали орать в ответ, а сдержанно предлагали объяснение и возможные варианты решений. Это было в банках, на почте, с председателем жилищного товарищества, с сотрудниками полиции, в сервисах доставки, в миграционных центрах, в диалоге с хозяином квартиры и т.д. И везде это приводило к быстрому и либо положительному результату, либо к спокойному осознанию ситуации. Во всяком случае я ни разу не уходила в слезах, хлопая дверью, оскорбленная, взбешенная, униженная, с чувством несправедливости и т.д.
Поэтому в Чехии я довольно быстро почувствовала себя, как один замечательный математик, который мне рассказал, как перестал материться. Он до 9 класса учился в простой районной школе, где разговаривали только матом. Затем перешел в хорошую математическую школу (дело было в поздние советские времена) и продолжал по привычке материться. Пока однажды на перемене вдруг заметил, что вокруг тишина и школьники на него с удивлением смотрят. «И только тогда я обратил внимание, что мои одноклассники вполне обходятся без мата. И я понял, что это возможно.» Несколько раз в Чехии я оказывалась именно этим неотесанным парнем. И сравнивая ситуацию с градусом хамства и агрессии в России, Израиле и Чехии, вижу, как много зависит от поведенческой культуры споров. И ее точно можно менять.
И – возвращаясь к «музыкальному конфликту» – его точно было бы можно решить иначе, если бы у участников сторон эта культура была иной. А вот как?
И тут у меня возникло второе соображение.
Я являюсь хорошим специалистом всего в одном вопросе – в биографии писателя, которым занималась более десяти лет, в том числе изучая архивы, связанные с ним. И вот какое-то время назад я послушала беседу двух публичных людей о его творчестве. Потом один из собеседников спросил меня, что я думаю об их беседе. Я вяло ответила, что напишу попозже. И ничего писать не стала. У меня не нашлось моральных сил и нужной интонации, чтобы не впасть в агрессивное состояние: «Вы вообще что несли? Зачем выдумывали? Вы точно же не могли нигде это прочитать, я знаю все его биографии, вам было достаточно потратить 15 минут перед записью, чтобы избежать грубых ошибок.» Но я не стала ни публично, ни лично это говорить. Я не справилась с собой. Так было сильно задето мое маленькое «я» большого специалиста. Я решила, что молчание будет моим ответом. Кроме того, в целом я уважаю обоих собеседников, они делают огромную полезную и важную работу, и, как все смертные, имеют право на ошибки.
Спустя некоторое время, когда гнев мой утих, я подумала: «А как бы поступил Лев? Ведь в школьной юности я наблюдала каждый день пример честного вежливого разбора по гамбургскому счету школьных сочинений».
Льву Соболеву, моему учителю литературы, которому недавно исполнилось 80 лет, и которого чествовали ученики, разбросанные по всему свету, многие были благодарны именно за это свойство: умение указать на ошибку и не обидеть одновременно. Я представила себя Львом, поправила очки его фирменным жестом и мысленно произнесла:
«Очень важно, что на просветительском ресурсе со значительной читающей аудиторией состоялся разговор о писателе, которого принято называть недооцененным. И, если я верно поняла ваши намерения, главной целью этой беседы было именно поставить его имя в контекст мировой литературы 20 века, вывести его из тени эмигрантской русскоязычной прозы. Что, несомненно, является важной задачей. Тем досаднее было обнаружить в разговоре фактические ошибки, которые были допущены обоими собеседниками и которые привели, как мне показалось, к сомнительным утверждениям. Допускаю, что общая загруженность и нехватка времени не позволили вам прочесть две не самые полные биографии этого писателя перед записью. Но я бы рекомендовала все-таки пересмотреть краткие предисловия вот к этому… и этому…. изданиям, где основные вехи его творческого и жизненного пути изложены довольно точно. Это позволило бы вам избежать, например, утверждения о том, что он…
На самом деле это случилось на 20 лет позже. А это значит, что все самые знаменитые его вещи были написаны до того, как он стал тем-то и тем-то… Почему это существенно в его случае? Потому что мы имеем дело с писателем, который по словам известного критика такого-то сначала «расквитался со своим биографическим опытом», а потом уже перешел непосредственно к художественному вымыслу. И его творческая эволюция, а также изменения его писательских приемов построены на расхождении двух линий – переосмысления частной биографии русского эмигранта времен Гражданской войны и осмысления суммарного опыта европейца, пережившего Вторую мировую войну и встраивающегося в новый поствоенный мир с иным набором ценностей.
Отсюда же важно знать, что представляла собой личная жизнь писателя. Хотя далеко не всегда любовные драмы любого автора напрямую влияют на его творчество, но в данном случае читатель, не зная, о чем идет речь, просто многое не поймет в текстах. Замечу, что оба собеседника имеют не полное представление о личной жизни писателя, если не сказать — видят её с точностью до наоборот.
Мне показалось любопытным замечание, что этот писатель стал основоположником такого… направления на русском языке. Жаль, что это мысль осталась недоказанной и повисла в качестве гипотезы. Хотя не лишним было бы обозначить традицию, если вы считаете, что она есть. Я бы, с учетом историко-литературного контекста, назвала эту гипотезу слишком смелой и трудно доказуемой, но с интересом послушала бы аргументы.
Вот кратко то, что мне, как слушателю, помешало получить внятный ответ на вопрос: зачем нам сегодня читать этого писателя? Но я рада, что попытка ответить на этот вопрос состоялась. И появление этого имени на авторитетной площадке может побудить слушателей найти его книги.»
Если бы все это было сказано уважительным тоном, без токсичности, с доброй иронией, как это было присуще Льву на уроках, мне кажется, мои собеседники бы не обиделись и поняли, что я хотела сказать. Но я в тот момент, возможно, под влиянием тех же соцсетей, забыла, как это делается. Потому не виню музыковедов и им сочувствующих, которые вместо того, чтобы написать в личку Олегу и Юрию свои соображения и потом обсудить с Анной, как оперативно в ее курсе исправить ошибки, решились на фэйсбук-войну с переходом на личности.
А Олега, Юрия и Анну я уж точно ни в чем не виню. Потому что разницу между производством полного метра, сериалов и роликов на YouTube на потоке по- настоящему понимает только тот, кто делал все. Таких людей очень мало. Но я точно знаю, что признавать и исправлять ошибки необходимо, а не допускает их только тот, кто ничего не делает. И очевидно, что все были бы готовы это сделать без лишнего шума, если бы не…
Словом, как тот сантехник из анекдота, скажу: «систему надо менять». То бишь культуру дискуссий.