Нолан совершенно переосмыслил «Одиссею»
Посмотрела «Одиссею» и нахожусь в состоянии совершенного помутнения рассудка от восторга. Попробую сформулировать свои мысли, чтобы как-то привести их в порядок.
Начну с банальностей — снято так красиво, что в некоторых местах аж дух захватывает. Туманное царство мёртвых, черная фигура Агамемнона у ворот горящей Трои, корабли на море — можно еще очень долго перечислять. Играют замечательно, музыка прекрасная… Но, в общем-то, это было вполне ожидаемо.
Но есть там вещи, которые для меня, как для историка, оказались совершенно неожиданными.
Если коротко: Нолан совершенно переосмыслил «Одиссею». Да, он её перекорежил, одни эпизоды вообще выкинул, другие поменял местами, изменил мотивировки героев, поместил там персонажей, которых у Гомера нет, но они есть в других источниках (Синон). Он убрал много знаменитейших эпизодов. Одиссей в фильме НЕ говорит Полифему, что его имя Никто. Он НЕ разговаривает с Ахиллом в царстве мёртвых — только уже спасаясь от наступающего воинства мертвецов, спутники Одиссея видят среди них Ахилла.
И, конечно, уже раздаются возмущённые возгласы: корабли не так выглядели, одежда была не такого цвета, того не было, этого не было. Я уж не говорю про темнокожих Елену и Клитемнестру.
Но вообще-то, друзья, Нолан изменил намного более важные вещи. Для меня крайне существенно то, что он практически убрал из своей «Одиссеи» богов. У Гомера боги появляются беспрерывно, вмешиваются в ход событий, кто-то вредит Одиссею, кто-то помогает ему. Их присутствие ощущается постоянно. Поэма начинается с пира богов на Олимпе, Афина путешествует вместе с Телемахом, помогает Одиссею в самые сложные моменты, Гермес дважды по повелению Зевса вмешивается в ход событий. А ещё есть Посейдон, который беспрерывно мстит Одиссею за то, что тот ослепил его сына Полифема.
У Нолана, конечно, никакого пира олимпийцев, никакого Гермеса, и даже Афина появляется не как грозная воительница, а как обычная молодая женщина, сочувствующая Одиссею, разговаривающая с ним и не совершающая никаких чудес.
Мне кажется, это очень важно. Дело не только в том, что пирующие на Олимпе боги выглядели бы смешно или скучно. Думаю, что важнее другое — Одиссей и его спутники предоставлены самим себе. Да, они всё время вспоминают «закон Зевса», который нельзя нарушать, но при этом сами принимают решения. В уста Одиссея вложена фраза, совершенно невозможная у Гомера — услышав, что боги решили погубить всех его спутников, он отвечает: «Значит, я брошу вызов богам».
Ещё один признак современного человека — у Одиссея в фильме есть совесть, и она мучает его беспрерывно. Есть мнение, что понятия совести как некоего личного морального камертона у древних греков не было, они сверяли свои действия не со своими представлениями, а с волей богов, традицией, потенциальным благом общины. Одиссей у Нолана совсем другой.
Перед нами явно сегодняшний человек, оказавшийся в абсолютно невыносимых обстоятельствах. Человек, который не хотел идти на войну, но был вынужден это сделать — и погрузился в военную стихию с головой, стал лучшим из лучших в деле убийства, придумал, как же наконец захватить Трою, которая ему была совершенно не нужна. В результате получился рассказ о солдате, возвращающемся домой и уже забывшем, что можно жить, никого не убивая. О человеке, которого мучает совесть, о том, кто видит, как на его глазах рушится весь старый мир с его прежними устоями, и ему кажется, что всё это происходит из-за него.
И вдруг с детства знакомые персонажи предстают перед нами совершенно не такими, какими мы привыкли их представлять. Менелай — благородный оскорблённый супруг — превращается в фильме в какого-то чеченского бандита или сирийского террориста. У Елены одна щека изуродована шрамами — и нам непонятно, откуда они взялись: кто-то решил рассчитаться с ней после взятия Трои или же собственный муж наказал за измену. Она озлоблена, оскорблена, унижена — и, кстати, я думаю, что выбор темнокожей Лупиты Нионго на эту роль обусловлен не только её выдающимся талантом. Изуродованное прекрасное чёрное лицо нагружено таким количеством ассоциаций с рабством, угнетением и подчинением, что история Елены и Менелая сразу приобретает совершенно новый смысл.
Что уж говорить о жутком Агамемноне в чёрных доспехах, похожем на страшного рыцаря из «Игры престолов», — абсолютно бесчеловечном и бессердечном роботе, который мог принести в жертву собственную дочь, а потом убивать-убивать-убивать…
Волшебница Цирцея, которую уже столько раз изображали как суперсексуальную соблазнительницу, живет не во дворце с множеством служанок, как у Гомера. Её хижина — настоящая избушка сказочной колдуньи: там кипит какое-то варево в котле, только метлы не хватает или ступы. А потом она оказывается усталой немолодой женщиной, которой ненавистны все солдаты — или все мужчины, что в её мире, в общем-то, одно и то же. И она превращает их в свиней не просто с помощью заколдованной еды и волшебной палочки, а тяжкими усилиями, которые просто выводят на поверхность истинную сущность её гостей. В сцене колдовства Цирцеи сразу же вспоминаются «Унесённые призраками» Миядзаки. Только там все добрые, а здесь — жуткие.
История нимфы Калипсо, на острове которой Одиссей провел целых семь лет, объединена здесь с совершенно другим эпизодом из поэмы — о лотофагах, поедателях лотоса, который дарует забвение. Калипсо даёт Одиссею лотос — и тот забывает о том, что с ним было, но никакое колдовство не может полностью заглушить память о совершённых ужасах.
Вряд ли Нолан читал стихотворение Бродского «Одиссей — Телемаку». Оно начинается словами:
«Мой Телемак,
Троянская война
окончена. Кто победил — не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки…»
А дальше там еще есть строки:
«Не помню я, чем кончилась война,
и сколько лет тебе сейчас, не помню».
Вот таким ощущает себя Одиссей на острове Калипсо, где он с ужасом пытается достучаться до своих воспоминаний.
Сначала я думала, что этот фильм — мощный протест против всех войн, и гордилась тем, что наш с Ноланом взгляд на «Одиссею» во многом совпадает. Потом я поняла, что Нолан не ограничивается просто отрицанием войны. Его герои видят, как рушится их мир, уходит «закон Зевса», повелевающий принимать всех путников, заботиться о слабых, помогать беднякам.
Я чуть-чуть хихикнула в финале, когда услышала слова Одиссея о «коллапсе бронзового века» — это научное понятие, введённое историками через много веков после Гомера. А потом подумала: это, наверное, надо понимать как вкрапление авторской речи, мысли самого Нолана о том, что происходит вокруг нас. Когда Одиссей с Пенелопой уплывают по прекрасному морю навстречу закату, за горизонт, можно решить, что они умирают, — а можно подумать, что это начало новой жизни, надежда на спасение через любовь. Каждый может выбрать тот вариант, который ему ближе.
Буду счастлива снова посмотреть этот фильм в Лиссабоне и обсудить его со всеми, кто придёт на наш кинопоказ. Жду вас 21 июля в 15:00 по лиссабонскому времени. Выбирайте ряд и место!