«Наш дорогой любимый враг»: как в 1953 году арестовывали людей за неправильное поминовение Сталина
5 марта 1953 года было объявлено о смерти товарища Сталина. С фрейдистским вниманием МГБ следило за реакцией граждан на эту новость. Ниже – мои выписки, которые я сделала, когда разбирала архивы КГБ по марту 1953 года.
Опечатки были опасны. Весь тираж газеты «Червона Зирка» в Каменец-Подольской области уничтожили, потому что в сообщении о смерти дорогого вождя в его фамилии была пропущена буква Т.
В небольшом городе Станислав директор магазина Котлярский сказал о вожде на траурном митинге «наш любимый дорогой враг». Его позиция, как подчеркивает спецсообщение МГБ, отягчалась двумя факторами: был членом партии (а значит, должен был более ответственно подходить к тому, что говорит), а во-вторых, он — еврей (а евреев в тот момент подозревали во всех формах скрытой антисоветской пропаганды). Была ли это «оговорка по Фрейду» или самоубийственная акция протеста – непонятно не только нам. Органы госбезопасности тоже не знали, как это квалифицировать и запрашивали об этом Киев.
В тот же день в Херсоне секретарь парторганизации больницы Розенблат в конце митинга громко крикнул «УРА!», и тоже этот случай разбирался отдельно в донесении.
Если основным признаком правильного выражения горя было полное эмоциональное вовлечение в траурные мероприятия, то типичным примером анти-поведения (подлежащего уголовному преследованию) стал отказ от публичного выражения траура, в том числе – от участия в траурном митинге (так себя вели, например, вечно гонимые «свидетели Иеговы»).
Еще дальше пошли учащиеся Одесской школы милиции. Несмотря на военные звания и членство в партии, в ночь траура они собрались на квартире, принесли выпивки, пригласили девушек и устроили разнузданную вечеринку. Такой ночной праздник – это своеобразные антипоминки по Сталину. Еще в первые дни марта во время болезни Сталина его тайно и незаметно (в отличие от одесских курсантов) устраивали семьи, пострадавшие от репрессий: во время ночного застолья поднимался бокал с едва слышным шёпотом «чтоб он сдох!» и ироничным тостом «за Чейна и Стокса!».
Стремление превратить траур – ритуал интеграции – в дезинтеграцию было настолько сильно, что во время траура некоторые советские граждане вели себя как «клуб самоубийц»: срывали советский флаг (который позже находили «со следами глумления»), топтали портреты отца народов, выкалывали глаза бумажному вождю (несколько десятков дел заведено только по этому обвинению), обращались к бюстам и статуям с неприличными речами и конечно, делились вслух антисоветскими мыслями с коллегами и друзьями.
И здесь мы снова вернемся к плачу. В те дни советские люди часто задавали друг другу вопрос: «А ты плакал 6 марта?». Причина этого в том, что именно нежелание плакать во время траура становилось основой для обвинения в антисоветской агитации.
В городе Николаеве гражданка Терехова поинтересовалась у своего соседа, рабочего Алексея Беренко, плакал ли он. «Да, я плакал, – иронично ответил Алексей, – потому что он [Сталин] раньше не умер». На беду остроумного рабочего, его соседка работала на органы и ее вопрос был хорошо продуманной провокацией. После этой реплики он был арестован. Постоянное стремление органов госбезопасности устраивать «внезапные проверки» на наличие «истинных чувств горя» показывает, что именно плач – эмоция, плохо контролируемая и поэтому неподдельная – был для них настоящим мерилом лояльности гражданина.