Становится понятно, как работает расчеловечивание
Вчера моя дочь позвонила мне из Голландии после экзамена и сказала:
— Мам, я просто хочу всё это закончить и забыть как страшный сон.
Моя средняя дочь Ася учится в Гааге на международном праве.
И, честно говоря, мне очень больно это слышать.
Я спрашиваю:
— Почему, дочь?
— Потому что уже невозможно смотреть на этих «мальчиков с осликом».
На лекциях им показывают учебные схемы. Простые картинки.
Мальчик. Непременно, ослик.
Рядом — несколько солдат.
И им объясняют: если рядом с военными находится ребёнок или любой гражданский — стрелять нельзя.
Потому что даже возможное военное преимущество не может оправдать гибель ребёнка.
Одна жизнь ребёнка не считается «пропорциональной» такой цели.
Что если есть хоть малейшее сомнение — человек считается гражданским.
И что даже если рядом есть военная цель, нужно оценивать пропорциональность: военное преимущество должно перевешивать возможный вред гражданским.
Это нормы международного гуманитарного права.
Те самые правила, которые после Второй мировой войны попытались сделать минимальной границей человеческого.
А потом открываешь новости, посты.
И видишь, что, оказывается, можно просто начать бомбить другое государство без международной процедуры, и мир это фактически принимает.
А дальше начинается самое страшное.
Как люди начинают объяснять, что это они сами. Что это фейк. Что это постановка. И что и дети могут быть «неправильные».
Что дети бывают чуть ли не прирождённые террористы.
И тогда становится понятно, как работает расчеловечивание.
В момент, когда человек перестаёт видеть в ребёнке ребёнка.
Когда в нем он начинает видеть «врага».
«Нераспятого мальчика».
Или, как говорят военные, «сопутствующий ущерб».
Что угодно — только не ребёнка.
С жиденькими волосиками.
С маленькими ручками.
С маленькими ножками.
С заколочкой в волосах.
И куклой в руке.
И вот именно в этот момент начинается настоящее расчеловечивание.
Потому что тогда что-то ломается в самом человеке и, кажется, в человечестве.
Я помолчала и сказала Асе:
— Пожалуйста, не уходи. Останься.
Потому что если люди, которые верят в эти правила, просто устанут и уйдут — останутся только те, для кого эти дети уже не дети.
И кто тогда будет держать эту оптику?
