Хабермас умер. История разворачивается медленно…
Умер Юрген Хабермас. 96 лет, Штарнберг, рядом с Мюнхеном. Последний великий философ послевоенной Европы – той Европы, которая сделала ставку на разум, коммуникацию и институты вместо крови и почвы.
Я читал его книгу «Эссе к конституции Европы», переведённую на русский в 2013-м, когда учился в аспирантуре Института социологии. Тонкая, почти камерная работа на фоне многотомных «Теории коммуникативного действия» и «Структурного изменения публичной сферы» – но именно она попала в точку. Хабермас писал её в разгар европейского долгового кризиса, когда казалось, что ЕС вот-вот рассыплется под давлением национальных эгоизмов. Он настаивал: проблема не экономическая, а политическая – элиты приватизировали европейский проект, отрезав граждан от реального участия. «Нерешительность политических элит на пороге перехода к транснациональной демократии» – формулировал он с фирменной академической вежливостью, за которой скрывался совершенно беспощадный диагноз.
Эту книгу я читал в стране, где публичная сфера в хабермасовском смысле так и не успела окрепнуть. Парадокс был очевидный: концепция рационального коммуникативного действия, где легитимность власти возникает только через открытый дискурс, обсуждалась в академической среде с искренним интересом – и примерно тогда же этот интерес начинал становиться всё более частным делом.
Хабермас описывал этот тип политической динамики, даже не имея её в виду. Его концепция «системного мира», который колонизирует «жизненный мир» через деньги и власть, применима далеко за пределами западноевропейского контекста. Когда публичная сфера имитируется, а не функционирует, когда коммуникация инструментализируется – губернаторы проводят пресс-конференции, не говоря ничего, эксперты комментируют, не анализируя – Хабермас назвал бы это патологией коммуникативного разума. Причём патологией не уникальной: он наблюдал её варианты по всему миру.
Показательна и история с памятью. Хабермас всю жизнь настаивал: устойчивая коллективная идентичность возможна только через критическое освоение трудного прошлого, а не через его релятивизацию. Это был его личный опыт – в 15 лет увидеть, что жил в «политически преступной системе». Германия этот урок, пусть мучительно и непоследовательно, усвоила. Россия получила собственную версию той же исторической развилки – и пошла по значительно более сложному маршруту. Попытки выстроить критическую культуру памяти – тот же «Мемориал» (получивший Нобелевскую премию мира и признанный в России нежелательной организацией) – существовали и были живыми. Просто оказались институционально хрупкими.
В этом, пожалуй, главный урок Хабермаса для незападного контекста: его проект работает не сам по себе, а только при наличии институтов, которые его удерживают. Философия публичного разума требует публичных институтов – и не может их создать в одиночку. Он диагност, а не демиург.
Он умер в стране, которая его концепцию реализовала – не полностью, не без срывов, но реализовала. Это само по себе редкость в истории политической философии: дожить до того, как твои идеи стали частью работающих институтов. В России его читали, ценили, понимали – и, возможно, ещё будут применять. Когда-нибудь потом. История, как он сам любил напоминать, разворачивается медленно.