Большая часть страшной правды в эфир не попала
“Слушайте, а это же я в вас стрелял. Вы такие бежали зигзагами, я думал, путчисты…”
Я до сих пор помню испуганную полуулыбку пацана-пулеметчика, который высунулся из люка БТРа и вот так легко признался, что это не враги демократии, а он, бравый солдат ельцинских внутренних войск, только что поливал нас трассерами. Пожалуй, его лицо – самое яркое воспоминание, которое осталось со мной после ночи с 3 на 4 октября 1993-го. Эту ночь я провел с моими друзьями из съемочной группы “Вестей”, разъезжая по Москве.
В какой-то момент решили поехать в Останкино – там вроде уже закончилась стрельба, контроль над площадью перешел в руки федералов, и мы захотели поговорить с военными о впечатлениях после вечернего штурма телецентра. Машину оставили на Аргуновской улице, пешком пошли в сторону улицы Королева вдоль здания АСК-3 (того самого, подъезд которого накануне протаранил грузовик “безобидных” сторонников Верховного совета). Внезапно нас (корреспондент, оператор и я) окружили люди в форме с автоматами, поставили лицом к стене, обыскали, проверили документы. Убедившись, что мы репортеры и без оружия, офицер поведал, что “обстановка на территории телецентра по-прежнему напряженная, с крыш постреливают снайперы, по рации предупреждают о новых попытках прорыва, в общем, мы вам дальше идти не советуем, но если вам надо – то идите вон до того БТРа, который стоит посреди Королева, там свои, только мы вам сопровождение не дадим, давайте сами, и лучше перебежками”. Нас, конечно, вот это “лучше перебежками” насторожило, но мы решили все же добраться до командира, отвечавшего за обстановку в телецентре. Сначала нам посоветовали добежать до подъезда АСК-3, и уже оттуда – до БТРа.
Риск побежать первым взял на себя корреспондент Леша. Расстояние до подъезда было метров 20, и он в абсолютной тишине за несколько секунд оказался на месте, откуда махнул нам рукой, мол “не дрейфьте!”. Мы с оператором переглянулись и, решив, что бойцы преувеличили опасность, спокойно пошли вперед быстрым шагом. И вот тут началось. Звуки пулеметных очередей, трассеры над нашими головами, под ногами, все как в кино. Предполагаю, мы побили все спринтерские рекорды и за долю секунды оказались в импровизированном укрытии за ступеньками и колонной подъезда, рядом с Лешей, который с совершенно офигевшим выражением лица рассказал нам, как кинематографично только что смотрелись трассеры и наши фигуры в темноте. Затем стрельба прекратилась, и мы услышали, как кто-то кричит нам, чтобы мы бежали к БТРу. Уже сидя на корточках у его колес, мы пытались понять, откуда стреляли – пока из люка не показалась голова совсем юного стрелка с горящими смесью испуга и адреналина глазами, которая поделилась с нами откровением: “Это я в вас стрелял… Хули вы зигзагами бегаете?”
Во-первых, штатив, который я нес, показался ему издалека гранатометом. Во-вторых, ему не сразу сообщили по рации, что идут журналисты, а не “боевики”.
Именно в тот момент я впервые пересмотрел свои взгляды на ценность риска ради хорошего кадра или полезного “мужского” опыта. Конечно, отправляясь ночью на такую съемку, мы понимали, что рискуем. Но погибнуть вот так, не защищая свой дом, семью, страну, демократию, а по глупости, из-за плохой связи, от пуль “своего” же пацана, который этой ночью, возможно, вообще первый раз в жизни нажал на курок… Конечно, я потом бывал в разных горячих точках – но, может, и остался жив в том числе потому, что очень хорошо помнил лицо этого парня и никогда больше просто так адреналина ради под пули не лез.
И еще одно воспоминание той ночи. Когда мы вернулись на “Яму” (3-я улица Ямского поля, где располагалась ВГТРК, к слову, единственная телекомпания, которая работала в эти дни, остальные закрылись именно потому, что вещали из Останкино), сразу же отнесли отснятые кассеты редакторам. И застали сцену: редакторы спорили друг с другом, давать в эфир кадры, на которых пулеметная очередь буквально режет человека пополам во время штурма, или нет. Эти кадры тоже были сняты на улице Королева, где федералы (то ли из-за плохой связи, то ли еще по каким причинам) положили десятки безоружных гражданских. Звучали аргументы, что “ради интересов демократии” эти кадры показывать нельзя. Я, помню, был настолько поражен этой профессиональной дискуссией, что не стал дожидаться ее финала и ушел оттуда. Пешком шел до своего дома в Строгино (машины почти не ходили). Включив телевизор, понял, что мои худшие опасения оправдались: большая часть страшной правды в эфир не попала.
Именно тогда я решил однажды полностью перейти работать на телевидение. Во-первых, потому что телевидение оперативнее газеты и, во-вторых, для того, чтобы в моменты подобных споров звучал и мой голос. Я был (наивно?) уверен, что скрывать правду ради благих целей нельзя, и ни к чему хорошему такая практика не приведет. Впрочем, это уже другая история, которую вы точно знаете не хуже меня.