«Re: Russia». Кирилл Рогов: День непобеды: режим военного путинизма вошел в период нестабильности
Атмосфера страхов и слухов, нелепые приготовления и предписания на подступах к нынешнему 9 мая складываются в общую картину и общее ощущение: мало кто может и хочет разделить с Владимиром Путиным этот праздник, который давно был им апроприирован и освоен как день его личного политического торжества.
Опасения украинских дроновых атак обнажают уязвимость главного героя праздничных мероприятий, а бронетранспортеры на въезде в Москву — отделенность его столичного логова от остальной страны.
Четыре года Путин внушал населению, что начатая им война необходима, чтобы укрепить круг безопасности вокруг России и отодвинуть некую невидимую нависшую угрозу от ее границ. Теперь выясняется, что круг безопасности сузился до его личного местопребывания и всё равно ощущается как ненадежный.
Новые, дополнительные меры безопасности становятся признанием неэффективности принятых прежде. И чем больше их принимается, тем более нелепыми они выглядят и тем яснее указывают, что главным предметом опасений является не нечто, находящееся снаружи периметра безопасности, а нечто, находящееся внутри. И это вовсе не страх переворота (хотя именно в нем диктаторы субстантивируют свои тревоги), а страх перед возможностью политического поражения.
Дело не в том, что украинские дроны могут испортить праздник, а в том, что праздновать нечего, и паранойя безопасности призвана как-то прикрыть или замаскировать эту пустоту, натянув над ней дисфункциональную антидроновую сетку.
Два периода военного путинизма
Если не разворот, то видимый сдвиг в царящих в России настроениях не является результатом каких-то неудачных действий Кремля, как многим кажется. Наиболее популярные объяснения происходящих событий крутятся вокруг «персонального фактора» — психологического состояния Путина, влияющего на качество принимаемых им решений. На наш взгляд, за ними, напротив, стоят скорее структурные изменения. Даже наступление на Telegram и попытка решительной изоляции Рунета — не причина, а следствие изменившихся обстоятельств. Военный путинизм — политический режим, возникший как реакция на неудачу украинского блицкрига и его трансформацию в затяжной военный конфликт, — вошел в новый, кризисный период своей эволюции.
Первая фаза становления режима пришлась на 2022–2023 годы и представляла собой импровизированную адаптацию к тому, что марш-бросок на Киев позорно провалился. Выяснилось, что у Кремля нет ни дееспособной армии для преодоления украинского сопротивления, ни мощностей для восполнения вооружений и боеприпасов. На протяжении полутора лет — до осени 2023 года — Кремль фактически заново выстраивал военную машину, спешно экспериментируя со способами набора живой силы («частичная» мобилизация, ЧВК, «тюремный призыв» Пригожина), организацией единого командования группировки, расширением военных производств и использованием советских резервов.
Во внутренней политике режим вынужден был резко расширить репрессивные и цензурные практики, чтобы справиться с волной недовольства, и предпринял попытку пропагандистской патриотической мобилизации, представляя вторжение в Украину едва ли не новой Отечественной войной, экзистенциальной битвой с «новым фашизмом», в которой решается судьба нации. В то же время для этого периода был характерен весьма низкий уровень контрэлитных репрессий: громкие антикоррупционные процессы были поставлены на паузу, так же как кадровые ротации и даже замены губернаторов. Путин стремился создать у элиты ощущение, что так или иначе она оказалась с ним в одной лодке и не имеет отдельного пути спасения.
Примерно с осени 2023 года начинается второй этап военного путинизма — этап стабилизации и самоуверенности. Поставки вооружений и боеприпасов стали регулярными и достаточными, начала работать остроумная система коммерческого контракта, обеспечившая стабильное пополнение фронта живой силой. А в результате массированного использования средств ФНБ и нефтегазовых доходов начался военный экономический бум — экономика демонстрировала рост на уровне 5% в год.
Основным сценарием военной кампании в этот период стала «война на истощение». Потерпев поражение в блицкриге, Кремль стремился продемонстрировать, что преимущество в ресурсах и живой силе делает неизбежным продвижение российской армии и в пределе — военное поражение Украины. А потому Киеву придется заключить мирное соглашение на условиях Москвы. И хотя военные успехи 2024 года оказались весьма скромными (российская армия захватила лишь около 4 тыс. кв. км), уверенности Кремлю придавал приход в Белый дом Дональда Трампа, который лишил Украину американской помощи и продвигал ту же идею неизбежности ее поражения в войне на истощение и уступок Москве.
Благоприятная экономическая ситуация и налаженная система коммерческого контракта позволили режиму снизить накал мобилизационной риторики, тем более что ее носители — z-блогеры — после пригожинского мятежа стали восприниматься как опасные попутчики. Ее место заняла консервативно-милитаристская идеологическая доктрина «страны — осажденной крепости традиционных ценностей», активно продвигаемая в разных сферах госуправления, публичной жизни и образования. Место национальной мобилизации окончательно заняла коммерция «мясных штурмов», а место патриотического воодушевления — рутина бесконечного административно-бюрократического давления и запретов.
Репрессии в отношении элиты, напротив, в этот период набрали размах: показательные коррупционные дела и перераспределение активов приобрели характер государственной кампании, призванной наказать недостаточную лояльность и дисциплинировать сомневающихся. Общая лодка превратилась в воображении Путина в победоносный линкор, с которого можно в свое удовольствие сбрасывать с мешком на голове тех, в ком возникают сомнения, — в наказание и в назидание прочим.
Третий период: причины и триггеры
Несколько обстоятельств обозначили закат этого наиболее благополучного периода военного путинизма. Во-первых, на протяжении 2025 года пузырь военной экономики сдулся. Всего в 2022–2025 годах из ФНБ было потрачено на ее поддержку более 12 трлн рублей, в результате резервы были практически исчерпаны, а текущие доходы сократились: цены на нефть снижались под влиянием профицита на нефтяном рынке. Сдувшийся пузырь военной экономики обнажил ее уродливое наследие: интенсивное бюджетное стимулирование высасывало средства из гражданского коммерческого сектора и одновременно создавало значительный инфляционный навес.
Расходы консолидированного бюджета России в 2025 году превысили 39% ВВП при среднем для 2011–2019 годов уровне 34,5%. В то же время рента для финансирования дополнительных 4,5% ВВП расходов иссякла, и эти издержки больше не на кого переложить, кроме как на граждан и частный бизнес. Перед лицом кризиса государственных финансов российские власти значительно увеличили налоговое бремя. Помимо повышения ставок всех трех базовых налогов (НДФЛ, НДС, налог на прибыль), расширения базы применения НДС на малый бизнес, увеличения косвенных налогов и платежей, правительство под флагом «обеления» экономики ужесточает контроль за оборотом средств, что ведет к дальнейшему росту эффективной ставки налогообложения и изъятию средств частного сектора.
Во-вторых, военная кампания 2025 года поставила под сомнение состоятельность сценария войны на истощение. Несмотря на огромные затраченные человеческие и материальные ресурсы, второй год наступления на Донбассе не принес Кремлю значительного успеха на поле боя. При этом стало очевидно, что потенциал относительно безболезненного дальнейшего накачивания военной машины отсутствует. Не оправдались и геополитические расчеты Кремля — надежды на кризис европейской поддержки Украины и на достижение выгодного для Москвы мира руками Дональда Трампа.
Сегодня считается, что война в Иране отвлекла внимание американского президента от переговоров по Украине. Но это не совсем так. Переговоры зашли в тупик еще в конце 2025 года. Киев и его европейские союзники перестали бояться Трампа, у которого, похоже, сегодня недостаточно инструментов давления не только на Кремль, но и на Украину. И главное: убедительных свидетельств того, что Москва выигрывает войну на истощение, нет. А значит, под сомнение поставлен и главный аргумент переговорного трека. Поэтому возвращение на него на нынешнем этапе вряд ли возможно в принципе.
Издержки войны на стороне России по-прежнему несравнимо ниже, чем на стороне Киева. Но их заметный рост не меньше шокирует российское население, чем отсутствие отопления зимой — украинцев. Дроновая война перешла в новую стадию, и приготовления к нынешнему непараду стали яркой демонстрацией ее новой реальности: бóльшая часть России превратилась в зону уязвимости. На протяжении последнего года Киеву удалось не то что «перенести войну на территорию России», но сделать ее частью ежедневного информационного фона и обстоятельством повседневной жизни.
Наконец, наступление на Telegram и попытка эффективной изоляции Рунета стали, с одной стороны, реакцией режима на ухудшение экономической конъюнктуры и динамики военных действий, которое неминуемо должно сказаться на социальных настроениях, а с другой — триггером вертикальной кристаллизации «военного ресентимента». Одних достали запреты, других — налоги, третьих — постоянно занесенный меч наказания и чувство бесправия, и всех вместе — попытка вторжения и захвата сферы их приватной цифровой автономии — социальных сетей и частных коммуникаций. Это покушение интерпретируется как несправедливая репрессия за проявленную в течение четырех лет лояльность.
Причины недовольства режимом у элит и рядовых граждан, как правило, различаются: у кого-то щи пустые, у кого-то жемчуг мелкий. Обычно это препятствует возникновению взаимной солидарности. Опасность для любого режима представляют моменты пересечения претензий, идущих сверху и снизу: претензии в таком случае приобретают вертикальное измерение. Элиты изобретают легитимную риторику недовольства, которая становится для простых граждан паттерном и обоснованием «справедливых» требований и протестных челобитных и оправданием рутинного сопротивления. Обращение Бони пошло в народ — разнообразные триггеры недовольства сложились в единый пазл и обрели прицельного адресата.
Грааль треснул — что дальше?
Перечисленные выше обстоятельства указывают, что речь идет не о каких-то локальных затруднениях. Режим военного путинизма вступил в новый период — гораздо более проблемный и менее стабильный, чем предшествующий, и ответ на вопрос, справится ли режим с этими вызовами и этой нестабильностью, мы получим не завтра и не через месяц. Вряд ли стоит ждать скорого его краха. Более того, такая перспектива, если она по каким-то причинам возникнет в близком будущем, скорее всего, напугает самих сегодняшних недовольных, предъявляющих режиму свои робкие требования. В то же время грааль военного путинизма определенно треснул, издав еще не «хлопок», но уже неприятный скрежет. За судьбой образовавшейся трещины нам и предстоит наблюдать в ближайшее время.
Путину не впервой встречаться с проблемой расползающегося внутреннего ропота. Однако предыдущие эпизоды такого рода — в 2011–2013 и 2018–2020 годах — выглядят на фоне сегодняшних обстоятельств вполне лайтовыми. Неуспешная война и полтора миллиона убитых и раненых за плечами являются пусть не терминальным, но очень серьезным вызовом для любого режима. В первом приближении можно выделить три канала, по которым может развиваться и усиливаться внутреннее напряжение.
Проявившиеся экономические проблемы, безусловно, не выглядят критическими. Скорее, они вытаскивают из-под граждан и элит ту подстилку, которая помогала им мириться с затянувшейся войной и санкциями в предыдущие годы. Сегодня иногда говорят, что элиты в России потеряли «образ будущего». Это отчасти верно. В то же время образа будущего не было, пожалуй, и три года назад. Что потеряли элиты, так это веру в то, что режим является гарантом того, что это не очень ясное пока будущее в конце концов приобретет приемлемые очертания. Два-три года назад успехи режима в борьбе с санкциями, в стимулировании экономики и в создании новой военной машины указывали, что рассчитывать на это можно. Теперь в этом возникли серьезные сомнения, а многие в элитах перестали видеть себя частью этого будущего, подозревая, что они как раз те, кого предполагается съесть по дороге к нему.
Угрозой для режима является не экономическая ситуация сама по себе, а то, что выход из войны — ее приемлемое для режима завершение — сопряжен с дальнейшей концентрацией ресурсов в руках государства, которые могут быть взяты теперь только непосредственно из карманов граждан и частного бизнеса. Это осознают и к этому по-своему готовятся, кажется, и режим, и бизнес, и граждане.
Вторым вызовом для режима является то, что его коммуникация с населением находится в расшатанном состоянии. В «классический» период — в 2000-е и 2010-е годы — его сильной стороной была «мягкая» манипулятивная пропаганда, основным проводником которой являлся телевизор. Именно через этот канал формировалась база лояльности, к которой добавлялись прочие инструменты авторитарного управления. Сегодня вместо телевизора основным инструментом должна стать сетевая среда, а основным средством контроля — «жесткая» пропаганда. В то время как «мягкая» пропаганда, выросшая из практик «пиара» и маркетинга, призвана лишь убеждать граждан, что все успехи страны связаны с мудростью правления, а неудачи и проблемы — с внешними факторами, «жесткая» предполагает идеологическую индоктринацию, оправдывающую репрессии против несогласных и необходимость затягивания поясов и стойкости к лишениям. Последние три года продемонстрировали, что с созданием такого продукта режим испытывает проблемы. Он умеет вдохновенно наказывать и подкупать, но не справляется с убеждением и идейной мобилизацией. После отказа от этой практики в предыдущий период своей эволюции ему не так просто будет к ней вновь вернуться.
Наконец, третий вызов, который является «субъективным» и в то же время, как ни странно, выглядит едва ли не самым актуальным и острым, можно обозначить как вызов эскалации некомпетентности и связанного с ней конфликта в элитах. Проблема здесь в том, что сам Владимир Путин и окружающие его силовики, на которых он все в большей степени склонен полагаться, недостаточно компетентны в вопросах, по которым им приходится принимать решения. Причем, видимо, как в военной, так и в гражданской сфере. Во всяком случае, вероятно, менее компетентны, чем гражданская часть путинской коалиции.
Однако данное обстоятельство лишь усиливает их подозрительность и недоверие к этой другой части. Обладая большей политической властью, они не готовы признать свою некомпетентность, потому что такое признание предполагает передачу полномочий и инициативы в руки конкурирующей фракции. В результате они скорее будут настаивать на правильности и безальтернативности выбранных ими стратегий, увеличивая как издержки собственной некомпетентности, так и напряжение между двумя отрядами элиты. Такой сценарий способен ускорить движение к кризису, даже несмотря на то что его структурные предпосылки кажутся еще недостаточными.
Сложность с прогнозами социальных процессов связана с тем, что они являются реципрокальными. Те или иные изменения и вызовы провоцируют ответ со стороны участников событий, на которые в свою очередь другая сторона может реагировать тем или иным образом. Диапазон возможных реакций задан обстоятельствами и структурными факторами, но в то же время вариации внутри этого диапазона могут направлять события по тому или иному пути, которые в результате значительно расходятся. Развитие событий является детерминированным и недетерминированным одновременно. Но пока имеет смысл зафиксировать завтрашний День Непобеды как точку вхождения военного путинизма в режим нестабильности.