«Медиазона»: «Я пообещал превратить тюрьму в политическую антивоенную трибуну. Мне кажется, это получилось»
Ровно год назад — 28 июня, накануне его дня рождения — полицейские задержали в Москве политика Илью Яшина. Хамовнический районный суд на 15 суток отправил его в спецприемник за неповиновение силовикам. На свободу Яшин так и не вышел: пока он отбывал административный арест, Следственный комитет возбудил против него уголовное дело о «фейках» про армию из-за ютуб-стрима с рассказом о резне в Буче. В декабре Мещанский райсуд Москвы приговорил политика к 8,5 годам колонии. Еще до вступления приговора в законную силу его этапировали в Удмуртию, но потом все-таки вернули в Москву. В апреле Мосгорсуд оставил его приговор в силе. «Медиазона» поздравляет Илью Яшина с наступающим сорокалетием и публикует его ответы на вопросы Татьяны Фельгенгауэр, которые она задала в письме в СИЗО.
Предупреждение о возможном конфликте интересов: автор и герой этого интервью — старые друзья.
— То, что рано или поздно тебя задержат, было, кажется, очевидно всем и в первую очередь тебе самому. По прошествии года в неволе: к чему ты оказался готов, а к чему — нет?
— Я действительно неплохо подготовился. И морально, и, скажем так, организационно. Привел в порядок здоровье, заранее собрал командуадвокатов, оформил все необходимые доверенности у нотариуса… Да и опыт административных арестов помог. В общем, адаптация в тюрьме прошла быстро и относительно спокойно.
Главное за решеткой — не жалеть себя, не впадать в уныние и загружать свои дни содержательной работой. Ведь тяжелее всего дается гнетущее ощущение потерянного времени и проходящей мимо тебя жизни. Поэтому важно придумывать для себя какие-то дела, дающие моральное удовлетворение, и сохранять социальную связь с внешним миром. Я все это понимал еще до ареста и смог более-менее правильно организовать свой тюремный быт.
Хотя есть, конечно, и такое, к чему привыкнуть сложно. Например, грязь. В той же «Бутырке» тебя после суда загоняют на сборку, где часами приходится ждать конвоя. В эту сборку набивают человек по двадцать, при этом она мало отличается от помойки. Представьте себе общественный туалет на железнодорожной станции в далекой глуши. Грязь, вонь, тараканы и табачный смог, плотно стоящий в воздухе. Сидишь так часов пять, подавляя рвотный рефлекс и проклиная все на свете. Но что поделать? Через некоторое время и к такому начинаешь привыкать.
Еще сложно привыкнуть к тому, что за решеткой периодически встречаешься лицом к лицу с откровенным, концентрированным злом. На той же сборке я видел, как к компании зэков подошел дряблый старичок и попросил сигарету. Все просто молча отошли в сторону, ни один не проронил ни слова. Я спросил: «Что не так с этим дедом?». Оказалось, детей насиловал, и даже сюжет в новостях про него показывали. Смотришь со стороны: обычный старик вроде. Встретишь такого на улице — и в голову не придет, что он творил. Или, например, во время этапа я разговорился с соседом по столыпинскому вагону. Чай вместе пили, шоколадку разделили. А потом он поделился деталями своей биографии: как грабил коммерсанта, как пытал его, чтобы узнать код от сейфа, как в итоге отпилил голову ножовкой… У меня эта шоколадка поперек горла встала. Все-таки в обычной жизни ты подобных персонажей только на экране видишь. А в тюрьме познакомиться с каким-нибудь головорезом на сборке или на этапе — обычное дело. И действительно пугает, что такого человека совершенно невозможно отличить от нормального.
— Что самое сложное в СИЗО?
— Как я уже сказал, самое сложное — это ощущение, что ты как будто не живешь, что тебя поставили на паузу. Человека здесь словно замораживают. Ты становишься старше, месяцы и годы пролетают, а ты не у дел и все пропускаешь. Начинаешь болезненно подсчитывать, сколько тебе будет лет, когда выйдешь. Мучаешься и рефлексируешь по поводу того, что не успел сделать на воле, а возможно, уже и не успеешь. Очень опасно проваливаться в эту эмоциональную яму, потому что выбираться потом из нее ох как нелегко. Среди моих сокамерников были совершенно потерявшие себя личности. Представь: парень просто лежит весь день на шконке и смотрит в одну точку. Выглядит это жутко.
— Чем занят твой день? Ведь в СИЗО, в отличие от колоний, особо нечем заняться.
— Ты, наверное, удивишься, но мои дни в тюрьме проходят довольно насыщенно. Именно это и позволяло весь год сберечь психическое здоровье.
Большую часть дня я провожу с ручкой и бумагой. Отвечаю на многочисленные письма переживающих за меня людей, что дает ощущение социализации и живого общения. Мне тут очень не хватает людей, а письма помогают знакомиться, поддерживать общение, узнавать что-то новое и интересное. Кроме того, пишу тексты, заметки и колонки, которые потом публикуются моей командой в соцсетях, а иногда и на страницах некоторых изданий. Рисую еще время от времени… Местами тут весьма колоритно, и рука автоматически тянется к айфону, чтобы сфотографировать то, что я вижу, и поделиться с людьми. Но айфона-то нет! И в какой-то момент я вспомнил, что подростком я учился в художественной школе и вообще-то знаю, как правильно держать в руке карандаш.
Помимо этого всего, почти каждый день я отвечаю на вопросы журналистовсамых разных мировых СМИ и считаю это важной своей работой. За прошедший со дня ареста год у меня вышло около 50 интервью, в том числе в независимых российских и почти во всех центральных европейских изданиях. В этих материалах я последовательно критикую войну, заступаюсь за своих соотечественников и стараюсь объяснить западной аудитории, что Путин и Россия — это не одно и то же, что мы тут не слились все в милитаристском экстазе, что есть альтернатива.
Такой бумажный труд занимает много времени, и обычно я провожу за письмом полный рабочий день. Когда пальцы устают, отвлекаюсь на книги. Если по ТВ идет что-то стоящее, могу посмотреть для разнообразия. Финал Лиги чемпионов, например, видел. Кроме того, ко мне регулярно — как правило, два раза в неделю — приходят адвокаты. Мы обсуждаем в том числе новости, они рассказывают, что происходит, делятся информацией. В общем, я пока не чувствую себя выброшенным из жизни и не считаю, что минувший год потрачен впустую.
— Удается ли поддерживать связь с семьей?
— Родители каждый месяц приходили ко мне на свидания — и в «Бутырку», и в «Медведь». Приезжали даже в Удмуртию, где я провел полтора месяца в местном СИЗО. Общение во время таких встреч происходит через стекло и посредством телефонных трубок. Не хватает, конечно, возможности обнять маму с отцом, но это лучше, чем ничего. Андрюхе Пивоварову за два года в тюрьме вообще одно-единственное свидание с матерью разрешили. Кара-Мурза больше года даже голоса своих детей и жены не слышал. Про Навального вообще молчу… Мне на этом фоне пока грех жаловаться.
Впрочем, последний раз я родителей видел давно, кажется, 4 мая. С тех пор они не могут попасть ко мне на свидание, хотя это скорее бюрократическая проблема, чем злой умысел. Дело в том, что материалы моего уголовного дела после апелляции ушли из суда, но в администрацию СИЗО еще не поступили. Таким образом, сейчас просто нет уполномоченного органа, который мог бы выдать разрешение на свидание. И я далеко не первый арестант, который сталкивается с такой проблемой, она системная. Так что пока лишь переписываемся с мамой.
— Много ли писем ты получаешь? Кто тебе пишет? Изменилось ли количество писем за год?
— Каждый день через «кормушку» в двери камеры мне вручают пачку из 20-30 писем. В феврале, кажется, я получил 15-тысячное письмо и после этого сбился со счета. Честно говоря, поражен числом сочувствующих мне людей, и это очень приятно. Это по-настоящему придает сил и вселяет оптимизм. И кстати, не сказал бы, что со временем писем становится ощутимо меньше. Иногда бывают всплески: какой-то опубликованный мой текст и выступление в суде побуждают людей писать активнее, и тогда я могу получить в день пару сотен писем. А пишут при этом люди совершенно разные. Очень много молодых — и старшеклассников, и студентов. Есть письма от врачей, пенсионеров, бывших полицейских и военных, учителей, людей всех профессий, которые можно представить. География тоже очень широка: от Калининграда до Сахалина, от Австралии до Исландии. Девушки иногда присылают свои фото. Кто-то делится своими рисунками. И очень, очень часто люди присылают мне фото своих котов! Уже целая коллекция таких снимков набралась. Было смешно, когда меня в «Бутырке» вызвал в свой кабинет тюремный опер и долго расспрашивал, что значат эти коты бесконечные и не пытаются ли подельники с воли передать мне таким образом некие зашифрованные послания. Я поначалу думал, что он шутит. Но нет! На полном серьезе спрашивал.
— Что ты можешь посоветовать тем, кто никогда не писал писем в СИЗО или колонию? Как лучше начать разговор с незнакомым, по сути, человеком?
— Письмо не должно быть натужным. Пишите то, что вам самим интересно. Расскажите что-нибудь о себе, поделитесь тем, что вас интересует и волнует. Представьте, что вы встретили человека в компании ваших общих друзей и просто подошли познакомиться. О чем вы будете говорить в таком случае? Поболтаете, скорее всего, на какие-то приятные темы. Вот так же и в письмах политзэкам: пишите легко, без лишнего пафоса и драматизма. И не стесняйтесь прикладывать фото, поскольку всегда приятно визуализировать собеседника. Вы-то знаете, как выглядит ваш адресат, а он про вас может только догадываться.
Полное интервью читайте на сайте «Медиазоны»
Пока Илью Яшина не этапировали в колонию, написать ему можно в московский следственный изолятор. На сайте сервиса «ФСИН-письмо» или «Зона-телеком» выберите из списка регион (Москва), учреждение (СИЗО-4 «Медведь») и укажите ФИО и год рождения адресата: Яшин Илья Валерьевич, 1983.