«Прямо сейчас» со Львом Гершензоном
Это просто интересный показатель того, что это действительно супер какая-то, как это ни парадоксально звучит, незрелая отрасль, в которой нет почти никаких правил, каждый там сам для себя пишет какие-то вот эти манифесты из 8, 20, 40 пунктов о том, что можно, что нельзя…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
Л. ВЛАДОВ: Всем здравствуйте! В эфире «Прямо сейчас». С вами снова Лев, и у нас в гостях тоже Лев Гершензон, основатель новостного агрегатора The True Story. Лев, привет!
Л. ГЕРШЕНЗОН: Добрый день!
Л. ВЛАДОВ: Лев, мы встречались буквально чуть больше месяца назад, и хочу тебе задать вопрос: какое событие в мире цифровых технологий за последний месяц наибольший интерес у тебя вызвало?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, если говорить в мире, то, конечно, самое интересное и увлекательное – это то, что происходит вокруг мейджоров, от главных AI-лабораторий до AI-компаний: OpenAI, Anthropic, Google; то, что происходит вокруг выпуска новых моделей, то, что происходят всякие обсуждения по поводу строительства новых дата-центров. Сейчас очень интересное в Америке тоже движение — такие новые луддиты, которые выступают против строительства новых дата-центров: вот недавно, на днях, запретили какой-то центр в Нью-Йорке строить. И все это на фоне настоящих «горячих» войн и под соусом вот этой конкуренции (фактически войны) Запада с Китаем — Китай и разные его сателлиты типа России и Ирана. Вот мне кажется, что это такое самое яркое, самое потенциально интересное, то, что происходит.
Л. ВЛАДОВ: Насколько я понимаю, сейчас каждая новая модель полностью меняет уклад того, как мы ведем работу, делаем бизнес, меняет наши какие-то бизнес-процессы. И, насколько я помню, это связано с Fable — моделью, которая выходила у Anthropic, которую запретило правительство США.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Да, это тоже такой очень интересный медийный сюжет. Вот это буквально тоже последние недели было — что выпустили новую модель, и она такая мощная, такая прекрасная, что-то такое выпустили, и как американское правительство ее велело закрыть. Ну то есть там было сказано, что мы запрещаем ее использовать иностранцам, то есть не американцам. Ну а компания Anthropic сказала: у нас нет возможности по обращениям понять, к нам обращается иностранец или американец. И они ее закрыли полностью.
В принципе, я разговаривал с коллегами… Вот ты сказал, что каждая новая модель полностью меняет наши бизнес-процессы или наш образ жизни — ну, мой нет. Я все пытаюсь тоже понять, у кого действительно меняет он — наверное, такие есть, но по ощущениям моим (ну и не только моим), это такая гонка… Это такая медийная гонка, это такая накрутка и возгонка, не знаю, вот этих эмоций, что вот у нас сейчас вышла новая, и она перечеркнула все, что было до этого. Если вы все еще — как было в старой рекламе, которая, может быть, вышла до твоего рождения: «Вы еще кипятите? Мы идем к вам», — если вы все еще пользуетесь там ChatGPT 4.1, то вы бесконечно отстали, у вас нет будущего, потому что нужно пользоваться 5.0 и так далее.
Но интересный еще тоже такой поворот… И вот тут я хотел сказать про несколько заявлений (даже интервью) этих капитанов AI. Вот Алекс Карп дал такое нашумевшее интервью CNBC. Это глава тоже печально (или не печально, скандально) известной компании Palantir, которая там и AI занимается, и разными оборонными технологиями и продуктами, в том числе в большой степени для американского государства. И вот буквально вчера, что ли, вышло тоже интервью, пост Сатьи Наделла, главы компании Microsoft — тоже как бы не последняя, мягко говоря, компания, и в том числе на рынке AI: они были одними из пионеров там со своим продуктом Copilot, и они крупнейшие инвесторы и совладельцы OpenAI.
И они говорят одно и то же: что текущая модель — это к вопросу о том, что каждая следующая модель все меняет, — текущая модель с платой за токены, закрытые модели… То есть есть закрытые модели, чат-боты, которые предоставляют по подписке OpenAI, или Anthropic, или Perplexity, еще какие-то компании (Gemini тот же от Google) — что это как бы опасный путь. Ну то есть Сатья Наделла говорит, что вы платите дважды: вы платите, с одной стороны, за эти токены, то есть фактически за обращение к этим ботам, а с другой стороны, вы отдаете и свои данные, свои уникальные бизнесовые данные — он обращается к корпорациям, к клиентам этих сервисов. И Алекс Карп, например, говорит то же самое: что закрытые модели — во-первых, они непрогнозируемо, неконтролируемо могут повышать стоимость (это то, что происходило в этом году), и там какие-то совершенно фантастические чеки уже и счета компании получают.
Отдельный тоже интересный сюжет, что весь этот бум AI, развитие AI шло тоже под таким рефреном и под фоном того, что мы повышаем производительность труда, технологии будут заменять людей, вы можете увольнять дорогостоящих разработчиков, инженеров, еще каких-то специалистов, и вместо них еще лучше с их задачами будет справляться AI и продукты, на базе AI сделанные.
С одной стороны, никто толком в таких масштабах, как это говорилось, не посчитал и не просчитал это, и многие сейчас видят, что окей, людей уволили, а у нас сейчас такие счета за эти токены, которые в разы превышают то, что мы платили сотрудникам, и вот эта вот история не всегда, ну или часто вообще оказывается неправдой. И никто не сказал, что через год или через полгода цены еще не повысятся — потому что у нас же новые модели, они гораздо более мощные, им нужно больше воды, больше энергии, больше, я не знаю, дорогостоящих чипов и так далее.
Но второй момент, который сейчас звучит как бы свежо, но на самом деле это очень важная и старая проблема — что большие компании (ну, в данном случае сейчас речь идет про эти AI Labs, компании-создатели этих foundation models, больших моделей) в процессе обучения… То есть они сначала на чем-то обучились — ну, не на чем-то, а на самом деле на всем, до чего они дотянулись. То есть они проиндексировали, обошли весь интернет, в общем, наплевав или оставив в стороне все возможные старорежимные вопросы про авторские права и вообще про то, что этот контент, то есть эти тексты или другие, другой контент, видео, фото — он тоже что-то стоит, его производство что-то стоит. Вот это все они оставили в стороне, все проиндексировали, все проанализировали, обучили эти модели, а дальше в процессе использования они продолжают улучшаться. Приходит компания, бесплатно или платно, задает свои вопросы, получает ответы. Дальше люди их исправляют, говорят модели… То есть все взаимодействие, каждая эта интеракция — это некоторый сигнал для создателей модели и для модели вообще о том, где она неточный дала ответ, неоптимальный, и как его улучшать.
Значит, почему я говорю, что это старая проблема? Потому что и с обычным поиском, то есть с любыми IT-сервисами, большими и публичными, всегда было так же. Вот есть, не знаю, поиск Гугла. Каждый человек задает какой-то запрос. Дальше он получает результаты. Если его все устраивает, он быстро видит результат, кликает, переходит на сайт — там все хорошо. Но если он сразу не переходит, значит, он не удовлетворен результатами. Значит, он пролистывает выдачу, значит, он исправляет запрос, его переформулирует. Каждое такое действие — это на самом деле обучение системы. Просто как бы раньше мы не говорили про AI, искусственный интеллект. Это было, не знаю, machine learning, машинное обучение, или просто вот эти вот системы.
Л. ВЛАДОВ: То есть то, что мы пролистнули вот это AI Overview у Гугла и пошли дальше, это уже наше действие?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Любое действие, да. Любой скролл, любой клик. Любая на самом деле сейчас пауза, когда мы задерживаемся в каком-то фрагменте экрана — программа, система может интерпретировать это как то, что мы читаем. Ну, может быть, уже они следят за движением зрачков, а может быть, нет — тут есть разные варианты. В принципе, все это интерпретируется как некоторый сигнал обратной связи.
И что говорят, кстати, Наделла и Алекс Карп — они говорят: «Ну, вы платите немаленькие деньги за эти токены, за использование этих мощных моделей закрытых. Вы можете только к ним обращаться и получать результат». И кроме того, чем больше вы их используете, тем больше вы их обучаете, тем больше своих каких-то очень sensitive — очень важных, уникальных бизнес-данных…
Л. ВЛАДОВ: Чувствительной информации.
Л. ГЕРШЕНЗОН: …чувствительной информации вы им тоже отдаете. Ну, понятно, что оба этих топ-менеджера — они не просто так про это говорят. Каждый из них предлагает некоторую альтернативу в виде некоторых систем с моделями с открытыми весами. То есть они говорят: корпорации должны остаться оунерами, владельцами, должны распоряжаться и владеть своими данными, и должны уметь строить свои собственные, как это называется, proprietary models, свои собственные модели на основе каких-то полуфабрикатов, обучать или дистиллировать их на своих данных, и вот это будет правильная система.
Ну, это интересно, потому что это интересно как просто мысли или соображения о месте вообще биг-тека и больших корпораций и взаимодействия их с их клиентами. Но интересно еще и как очередной этап вот этой острой конкурентной борьбы в преддверии двух, наверное, самых ожидаемых IPO, вот этих первичных размещений бумаг от компаний ChatGPT и Anthropic — собственно, двух главных этих AI-компаний, которые ожидаются там, по оценке, в триллион долларов примерно каждая плюс-минус.
Ну и также это интересно, потому что опять вот это противопоставление закрытых моделей модели с открытыми весами звучит все время тоже в фоне конкуренции или даже соперничества с Китаем, и потому что китайские компании — они выпускают гораздо более дешевые модели с открытым кодом, в частности, используя вот эти дорогие закрытые модели для так называемой дистилляции, то есть для того, чтобы массово… Это то, на что Anthropic недавно жаловался и призывал в защиту американское государство. Он говорил: китайские компании задают миллионы запросов к нашему чат-боту, получают результаты и используют эти результаты для обучения. Но, опять-таки, для всех, кто занимался хоть чуть-чуть поисковыми системами последние 20 лет, известно, что это стандартная практика. Все так делают. Не знаю, разработчики Яндекса — там была целая система: обходить, задавать тысячи, сотни тысяч, может, миллионы запросов Гуглу, собирать его выдачу и на этой выдаче как-то ее анализировать, как-то обучаться. То есть, в принципе, это тоже не новая история.
В общем, короче, это дико интересная тема, потому что для меня еще, если чуть-чуть подняться над этим, это такой яркий, не знаю, голос, сигнал, маркер того, что, с одной стороны, здесь уже какие-то миллиарды, десятки миллиардов, сотни миллиардов долларов, триллионы вложены.
Л. ВЛАДОВ: Получается, одни из самых больших компаний в мире будут.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Да-да. Ну, уже сейчас они… Ну, как бы уже сейчас все-таки не так много компаний — там, не знаю, их десяток, два десятка, — у которых капитализация больше триллиона. Может быть, меньше двух десятков.
Л. ВЛАДОВ: Меньше двух десятков, да.
Л. ГЕРШЕНЗОН: И там еще у нас парочка будет скоро таких же, официально. Но для меня важно, что вот эти все и разговоры, и обсуждения, и даже какие-то такие диспуты непрямые — они свидетельствуют о том, что никакой устоявшейся бизнес-модели взаимодействия этих компаний с клиентами, или, что мне отдельно интересно, взаимодействия, каких-то отношений, каких-то моделей коммерческих, бизнесовых, взаимодействия AI-компаний и паблишеров, издателей, производителей контента — их не существует, их пока нету, и вот это все такой «дикий Запад», такой этап какого-то первичного вообще понимания. То есть все бегут, это дикая гонка, ни у кого нет времени остановиться, что-то обсудить.
Вот когда идут какие-то дискуссии, это часто в виде обмена какими-то лозунгами — типа там Трамп или Вэнс говорит: «Вот нужно, как мы, американцы, бежать, не оборачиваясь, вперед. Мы, значит, воюем с коммунистами, с Китаем, а вы, загнивающая Европа, со своими регуляциями останетесь позади». А с другой стороны, когда, опять-таки, главы таких тоже компаний, как Microsoft или Palantir, используют слова «лицемерие» или «это нечестно, что вы, с одной стороны, высосали весь интернет и на нем обучаете свои модели, а с другой стороны, жалуетесь, что другие делают то же самое с вашими моделями: вот эта дистилляция, когда они получают ваши результаты», — ну, это интересно. Это просто интересный показатель того, что это действительно супер какая-то, как это ни парадоксально звучит, незрелая отрасль, в которой нет почти никаких правил, каждый там сам для себя пишет какие-то вот эти манифесты из 8, 20, 40 пунктов о том, что можно, что нельзя.
Законодательство и регулирование — оно тоже сейчас сформируется. Ну, тут есть всякие фарсовые, комичные сюжеты — что и Россия, например, тоже должна сейчас писать законы про регулирование искусственного интеллекта. Ну, как бы в Европе они пишутся, в Америке тоже этот процесс обсуждается: Трамп был против того, чтобы были единые законы, сейчас штаты отдельные внедряют какие-то правила про это регулирование… Но хорошие законы появляются, когда уже есть какие-то нормы общепринятые, и их нужно записать, кодифицировать. Вот это хорошие законы.
Л. ВЛАДОВ: А сейчас это «дикий Запад».
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, я так вижу и так я рассказываю, как я вижу — что это абсолютно дикая история, где ты берешь рандомных 5 человек (не рандомных, а представителей или глав крупнейших компаний), и с хорошей вероятностью у них не будет общего мнения по самым базовым вопросам. Ну вот пример этих последних интервью и высказываний Сатьи Наделла и Алекса Карпа — они вот ровно об этом.
Л. ВЛАДОВ: Слушай, а вот меня все еще интересует вопрос, когда я пытаюсь… Вот у компании Anthropic есть Claude, в который можно заливать проекты. Точно так же можно сделать с ChatGPT: заливать документы, он с ними будет работать. И в последний раз, когда я в Claude залил свой документ про проект договора, он такой написал: «А вот здесь у вас есть опасность нарушения санкционного законодательства, кстати». Причем я об этом его не спрашивал. И у меня такая опасность: а он дальше об этом кому-то сообщит вообще? Вот эта информация, вообще, в целом, особенности документов, соглашений — они утекают внутрь этой модели?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, это тебе ответят только создатели этой модели. Но вообще-то дефолтный ответ — конечно, да. Это ровно то, про что и Наделла, и Карп говорят.
Л. ВЛАДОВ: В смысле, это уходит навсегда в память компьютера.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну конечно, потому что он этим живет. Это, собственно, то, про что мы сейчас говорили, вот он такой. А вот еще у меня есть еще такой пример. Это же круто: живой человек, ты, с живой какой-то задачей, настоящей, уже там проект договора у тебя есть — ну супер, отлично, они используют. Дальше он тебе говорит про то, что он нашел — ему очень ценно, как ты прореагируешь на это, тоже скажешь: спасибо, нет… Ну, я не знаю, кстати, как. Или ты просто до сих пор завис и мучаешься вопросом. В общем, короче, проще всего считать, что, конечно же, я думаю, что так и есть, конечно же, оно все где-то хранится у них, и они это используют для апдейта, донастройки, и так далее, и так далее.
Л. ВЛАДОВ: Стоит ли нам переживать о наших конфиденциальных данных при работе с ИИ?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, вообще про это всегда имеет смысл переживать. Есть разной степени конфиденциальности данные. Если есть супер-конфиденциальные данные, лучше их никаким устройствам не доверять, вслух не говорить и думать даже про них не слишком четко, потому что мало ли какие есть технологии. Здесь была доля шутки, но неважно, в принципе, подход такой должен быть. Значит, если ты используешь какой-то инструмент сторонний, бесплатно или даже платно, там даже что-то написано — может быть, какое-то соглашение, может быть, где-то написано, что они их кому-нибудь не передают, а может быть, не написано… Ну ты не читал? Я не читал это соглашение. Ты читал? Я думаю, вряд ли ты его читал внимательно. И даже если ты прочитал — такие примеры тоже есть с крупнейшими компаниями. Например, с Гуглом был отдельный большой процесс: там выяснилось, что когда пользователи в инкогнито-режиме или когда они явно сказали не отслеживать их какие-то действия, они все равно отслеживались.
Поэтому что-то написано — может быть, злой умысел, может быть, ошибка, — оно все равно может утечь. Если у тебя супер какие-то чувствительные данные, и они даже без злого умысла ими куда-то с кем-то поделились — ну, тебе не легче будет от того, что они неправы, уже этот факт произойдет. С этим бороться можно только так, чтобы ты действительно максимально доверял тем инструментам, которым ты вот эти свои данные отдаешь.
Ну вот, я не знаю, мы когда-то смеялись: лет 10 назад, не помню, были фотографии с Марком Цукербергом, у которого на лэптопе была заклеена камера. Мы такие: ну, типа… А потом перестали смеяться. А сейчас совсем не смешно, и сейчас люди гораздо поменьше и попроще, если что-то есть важное, они там… Ну, я таких видел: когда они разговаривают, оставляют свои гаджеты снаружи. Ну слушай, можно над этим смеяться, а можно сказать, что если это снижает риск утечки, для них очень ценный, то почему бы нет? А тут просто их эта природа — то есть они так устроены, что они на этом обучаются. И плюс всегда очень старую мудрость нужно помнить — что если ты пользуешься бесплатным продуктом, то ты продукт. И это в данном случае, конечно, тоже совершенно верно.
Л. ВЛАДОВ: Да, кстати, как раз-таки когда они закрыли этот Fable 5, самую топовую модель Клода — это было в июне, — и я видел, как весь Твиттер там кричал, потому что они только что ради этой модели купили себе за 200 долларов подписку. И они еще писали в превью к этой модели, что осторожно, с ней можно сделать биологическое оружие или там кибероружие. Я думаю: зачем вы это пишете, ребята? Через 2 дня их закрыло правительство США. Но потом — объясни мне, — они ее открыли. И потом я смотрю — у меня, значит, пишется: в ваш план включен Fable до 12 июля. Потом я вижу: они продлили, потом еще продлили. То есть они постоянно продлевают лимиты. Почему так?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну как почему? Потому что IPO будет скоро. Ну, в смысле, это хорошее… Если смотреть на это как на пиар-акцию, то вообще все идеально. Как бы ты говоришь: «Мы запускаем продукт — вот сейчас мы всем расскажем, какой это продукт: он страшный, ужасный, мощный». Я сейчас не говорю на всякий случай, что это не так. Он действительно, видимо, очень мощный, лучше, чем все предыдущие. И он настолько страшный и ужасный, что даже не мы сами, а правительство Соединенных Штатов Америки, крупнейшей могущественной державы, запретило его использовать. Ну какую лучше можно рекламу получить?
Единственное, что я когда-то обсуждал со своим коллегой, который гораздо лучше меня разбирается в AI-технологиях и сам с этим много работает, и как раз сам вынужден… Вот у нас с ним был спор. Я говорю: «Леша, вот каждую модель мы используем в разных проектах — и в новостном, и в других проектах. Но у меня другой цикл. Даже если мы очень быстро работаем, я не могу каждые две недели внутри переключаться на что-то другое, тестировать, смотреть, оно лучше, хуже, насколько, дешевле, дороже. Ну, как бы ты так не можешь сделать. И мне кажется, никакой нормальный, ну, или там единицы нормальных бизнесов, которые это должны адаптировать, использовать — они так не могут». Он говорит: «Вот я как раз с этим так работаю, что я должен все время смотреть на бенчмарки и это тестировать».
И он мне сказал, что сейчас, конечно, мы все обсуждаем Fable 5, эту историю, как такой прецедент, но вообще-то это не прецедент. И уже у ChatGPT и у OpenAI тоже была такая история, где они тоже что-то такое выпускали, говорили: «Сейчас, держите меня семеро, сейчас, вы сядьте, иначе вы упадете, будет что-то такое мощное…». Выпустили, закрыли, а потом через какое-то время опять открыли — и уже вот, пожалуйста, вот тебе: до 17-го, до 20-го, до 30-го еще немножко попользуйся и всем рассказывай, как тебе повезло.
Л. ВЛАДОВ: Дорогие друзья, напоминаю, что у нас сегодня в прямом эфире в гостях Лев Гершензон, основатель новостного агрегатора The True Story. Да, я прошу прощения, если мы сегодня используем много непонятных терминов для части аудитории, возможно. Это может показаться неважным для кого-то, но поверьте: вот эти термины, которые мы используем — они обязательно придут в жизнь каждого из нас и уже существуют в жизни…
Л. ГЕРШЕНЗОН: Да, и не переживайте, может быть, они и для нас тоже не до конца понятны. Так что…
Л. ВЛАДОВ: Да, в общем, безусловно, вот эти все интервью и комментарии заслуживают большего внимания, чем сейчас, потому что сейчас эти большие дяди в Америке решают то, как будет устроена наша, наверное, жизнь приватных данных и личных данных.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ты же должен сказать про подписки и вот это вот все, нет?
Л. ВЛАДОВ: И, конечно же, подписывайтесь на наш YouTube-канал. Мы выходим не только на YouTube, но и на радио и в нашем приложении «Эхо» (установите, если вы не можете смотреть YouTube), и нам крайне нужны ваши просмотры и лайки.
Мы продолжим. В ИИ в России тоже не спят. И Россия, как всегда, начала с чего? С законопроекта. 8 июля — базовый закон об ИИ и легализации обучения на чужом контенте. Вступает в силу с 1 сентября. В общем, не очень понятно, но владельцы площадок с аудиторией более 500 тысяч в день — наверное, человек, заходящих уникальных пользователей, — обязаны дать техническую возможность маркировать ИИ-контент. Сама маркировка для авторов добровольная. Что это вообще значит для российского медиаландшафта?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, я тоже в рамках подготовки к нашему сегодняшнему разговору чуть-чуть почитал специалистов, и там есть такой вывод, что там была какая-то первая редакция — в мае, что ли, или в марте она обсуждалась, никому не понравилась. Да, они там выделяют разные группы. Есть какие-то «суверенные модели», а есть… Я уже забыл, там всего два слова — может быть, ты помнишь? В общем, какая-то у них своя градация: есть какие-то доверительные, доверенные, суверенные и просто…
Л. ВЛАДОВ: Суверенные — это значит российского происхождения, которых как бы нет.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Да. Ну, их как бы нет, но утверждается, что, может быть, у Сбербанка такая модель — тоже я не могу понять. А другие модели — они как бы кошерные (ну, в смысле, православные), но разрешается использовать какие-то компоненты иностранных. Что-то в таком духе.
Но что мне понравилось — это очень по-российски, и по-российски законодательное вообще, — что рынок… Все, кроме Натальи Касперской, выдохнули с облегчением, потому что сказали: такой закон — там ничего не понятно, и, в принципе, как он будет выполняться, тоже неясно, поэтому продолжаем жить дальше, как и жили, ничего нам не грозит. Потому что хороший закон — он должен четко описывать, что можно, а чего нельзя. И то, что нельзя — это не просто нельзя (как, я не знаю, на ноль делить нельзя), а это «нельзя» должно быть прописано, что тебе будет, какие штрафные санкции, если ты нарушаешь этот закон, и каким образом.
Ничего этого, как я понял… Я сам проект, конечно же, не читал, читал только журналистов, вполне грамотных, — не знаю, технических журналистов из The Bell, например. И даже подцензурные издания читал — «Коммерсант», РБК. Там все пишут, что да, ничего такого, что бы повлияло на работу тех, кто работает с ИИ сейчас, чтобы им что-то надо было менять, там вроде особо нет.
И тут тоже хороший вопрос: а зачем они тогда это делают? И это можно спросить про много законов, которые принимаются в России российской Думой. Это совершенно не первый закон, который касается интернета или информации, с такими же свойствами, что там чего-то описывается, чего-то запрещается, как он будет работать, совершенно непонятно, и уж точно понятно (то же, что касается большого количества российских законов), что никакого равенства всех перед законом не будет, никакой неотвратимости его использования тоже не будет.
Ну, это как бы такая штука, что если вдруг нужно… Вдруг там через полгода кто-нибудь скажет: «О, а вот у нас первый прецедент применения этого закона, кому-то что-то там прилетело». Значит ли это, что, я не знаю, любой человек, который сказал слово «фейсбук» или разместил где-то логотип Фейсбука, обязательно попадет в тюрьму? Нет. Значит ли это, что если многие люди не попадают и им ничего не будет, то и тебе ничего не грозит? Тоже не значит, потому что у нас есть дела, есть посадки и сроки. Вот, как бы, так устроено российское законодательство.
А почему Наталья Касперская недовольна? Ну, у нее какой-то свой пиарный трек и своя какая-то история. Все цитируют, что в нынешней редакции закон помогает монстрам в виде Сбербанка и Яндекса продолжать, или там цементирует их монопольное положение… Ну, в смысле, тоже я не знаю, может, это правда, может, неправда. Какое это имеет отношение к закону, совершенно неясно. Но вот, видите, даже я говорю, что Наталья Касперская против.
Л. ВЛАДОВ: Российский «бешеный принтер» всегда печатает. Подписан указ ФЗ-199, вступил в силу неделю назад. Там ответственность за нарушение при работе рекомендательных алгоритмов, отсутствие давления пользователей, отсутствие правил применения — в общем, штрафы за наличие рекомендательного алгоритма. Что нам об этом известно?
Л. ГЕРШЕНЗОН: За наличие…
Л. ВЛАДОВ: Ну, или за использование, или за неисполнение требования… Вот, «за неисполнение требования Роскомнадзора прекратить использование рекомендательных технологий». Не совсем понятно, но вообще появилась новая статья КоАП и новый федеральный закон. Это вообще важно? Вообще на это кто-то будет обращать внимание?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Надо, опять-таки, будет посмотреть, потому что тоже рекомендательные алгоритмы — они везде, и уже давно. То есть, мне кажется, какой-то был подход… Значит, я сразу скажу: вот эту часть — Лев, прости, я не изучил ее внимательно, поэтому не могу точно сказать.
Л. ВЛАДОВ: Я вижу, да. Значит, ответственность за нарушение при работе рекомендательных алгоритмов, отсутствие давления пользователей и использование алгоритмов с нарушением прав граждан. Вообще звучит неплохо.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Звучит никак, прости. Значит, смотри, давай два слова. Рекомендательные алгоритмы — они везде. Вот любой список, который ты в интернете видишь, в любой соцсети, ну, кроме Телеграма — не знаю, на Яндексе, или на этом Дзене, который как бы Яндекс, не Яндекс… В общем, везде, в любой выдаче, даже когда тебе кажется, что результаты поиска — не только в Яндексе там, в Озоне, в Вайлдберрис, — это может быть некоторый микс из результатов поиска и некоторых рекомендаций. То есть эта ситуация уже, не знаю… YouTube, Facebook, Twitter — вот все российские сервисы, которые на них смотрят и свои аналоги делают чего-нибудь, у них везде есть тоже эти самые рекомендательные алгоритмы. Значит, я думаю, что это какая-то… То есть это то, что было еще в эпоху до ИИ, что можно было отвечать на любой вопрос: «А почему у вас это здесь?». — «Ну вот, знаете, так решил наш рекомендательный алгоритм». И, конечно, законодатели, поскольку они хотят все контролировать, они хотят и иметь возможность что-то такое делать с этими рекомендательными алгоритмами тоже.
По-моему, теоретически хорошее, за что я бы тоже голосовал, и в своих сервисах мы это как раз делаем — в The True Story тоже есть рекомендательный алгоритм (в некотором смысле можно его так назвать), который формирует, не знаю, ленту сюжетов, показывает главные новости. Но он по максимально прозрачным правилам работает. В принципе, требование прозрачности — оно, на мой взгляд, хорошее. Но дальше там вопросы, действительно, куча деталей, как именно его можно выполнить, насколько прозрачным это может быть. И то, что Google пишет иногда у рекламы такую сноску «why am I seeing this» («почему я вижу эту рекламу») — то есть, в принципе, это хорошая история для пользователя, чтобы он мог до какой-то степени понять, почему это здесь, это тут. Но понятно, что в реальности, если ты там, не знаю, ищешь какие-то товары, у тебя тысячи товаров, у тебя есть модель, которая использует тоже десятки, сотни, может быть, тысячи параметров — и как ты можешь сказать, почему это выше, а это ниже, почему в YouTube у тебя вот эти ролики, а вот этих нет?
То есть в реальности, может быть, интенция хорошая, но реализация ее, может быть, очень сложная. Но это как бы в обычном, нормальном мире. А в мире вот этих вот кривых зеркал российских законодателей — честно говоря, не знаю, что именно они хотели, но просто им нужно все контролировать, с одной стороны, а с другой стороны, нужно, чтобы кто-нибудь не подумал, что они не идут в ногу с мировыми технологиями. Вот даже у нас Путин там что-то говорит про искусственный интеллект и про то, что очень важно, чтобы Россия не осталась на обочине, она оставалась там… Я не помню, что. Ну, так я запомнил, чтобы она тоже с мировыми державами там что-то такое делала.
Какое это имеет отношение к реальности? Ну, наверное, примерно такое же, как его представление о победах российской армии в Украине. Вот я думаю так. Все время, когда я про это слышу, только вспоминается старый советский анекдот про то, как Политбюро ЦК КПСС позвало космонавтов и сказало, что раз американцы на Луне высадились, вот теперь наши космонавты должны высадиться на Солнце. И когда они, значит, там… Знаешь такой анекдот, нет? Он говорит: «Как же, Солнце, там же температура — как это?». Они говорят: «А что, вы думаете, у нас в ЦК идиоты сидят? Вы ночью полетите». Вот, ну так оно немножко… Теперь вы тоже будете всегда вспоминать этот анекдот при чтении этих новостей.
Л. ВЛАДОВ: Да, я сегодня как раз зашел проверить, как выглядит ВКонтакте, за долгое время. И там, значит, главная страница — она в целом состоит из случайных постов, рекомендаций. Там нет твоих друзей, там нет обновления вообще ленты. Для этого тебе нужно переключить вкладку твоей вот этой ленты с Home на, типа, Friends. И есть еще Photos. То есть в целом основная лента, что происходит — это просто какие-то абсолютно рандомные посты. И там все еще много людей, которые идут на СВО, и рекламы какие-то. В общем…
Л. ГЕРШЕНЗОН: Я, кстати, думаю, поскольку… Хотя я должен оговориться, что я ВКонтакте никогда не пользовался — он появился, я уже был слишком старый для него, — но это вполне история. Вот эта вот дихотомия, алгоритмическая лента или лента из друзей — это то, вот с чем Твиттер работает, например, или X, как он сейчас называется в последнее время. Я им тоже не очень пользуюсь, что, наверное, неправильно, но вот мои друзья и коллеги, которые активно пользуются, говорят, что вот и лента друзей стала сильно лучше, и алгоритмическая лента.
Поэтому, может быть, в этом смысле, с этой переключением «Друзья» или что-то общее, они тоже смотрят на старших товарищей. Но если ты сказал, что это рандомные посты, то это, наверное, не очень похоже на какую-то разумную рекомендательную систему, которая что-то важное рекомендует. Но надо смотреть.
Л. ВЛАДОВ: И, в общем, на прошлой неделе, кажется, ЕС включил в санкционные списки ВКонтакте и ее дочку, коммуникационную платформу, которая сделала Мах. И, соответственно, все физлица компании, разработчики, поставщики СОРМ — они вошли в этот санкционный список. И, получается, у нас есть такой прецедент, что ЕС впервые засанкционировал код. То есть уже не просто там каких-то людей, но и в целом, в общем, кодовые разработки. Это важная новость? Она повлияет на что-то?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, эта новость у меня в голове, конечно, агрегируется в сюжет, кластеризуется с новостями, которые тоже в узкой прослойке IT-шных, VPN-ных людей очень обсуждались — что ВКонтакте и все его приложения пропали из App Store, из магазина приложений Apple. Ну, это была достаточно, опять-таки, в России заметная новость, потому что ее там разные депутаты и чиновники, включая Пескова, который называется «пресс-секретарь президента» — сам Путин, по-моему, не комментировал, но вот Песков что-то такое комментировал.
И тут на самом деле такой интересный сюжет, что там некоторые радовались, говорили: «Наконец-то! Это spyware, все это шпионские сервисы — так их и так их». Но, на мой взгляд, более разумные, какие-то трезвые голоса говорят, что совершенно непонятно, почему это произошло. То есть нет никаких правил компании Apple… Ну то есть представители компании Apple — они там ссылались тоже на какие-то санкции. На какой конкретно пункт, на какие конкретно санкции, почему — вот этого нету. И это для меня тоже очень плохой знак, потому что, еще раз, совершенно непредсказуемые, необъяснимые действия, которые влияют на миллионы людей — ну, в данном случае неважно, как мы относимся к этим приложениям и к этому продукту.
И как тоже такая вишенка на торте: вот компания Apple, да, это выкинула, а компания Google из своего App Store, нет, не выкинула. И вроде-то обе компании — они примерно… Там штаб-квартиры у них не только в одной стране, а в одном штате находятся, если я не ошибаюсь, и, по идее, для них тоже американские или европейские санкции должны быть важны. Но вот нет. Почему Apple это сделал, а почему Google этого не сделал, так никто и не знает.
Л. ВЛАДОВ: То есть в Европе все еще можно мессенджер Max скачать в Гугле?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Я думаю, что да. Но нет, важно, что он в этом самом магазине… В Google Store ты можешь в России. То есть там новость про Apple такая, что если у тебя айфон и ты в России, ты не можешь через App Store скачать нотификации, например.
Л. ВЛАДОВ: А, я понимаю. Ну а Google на территории России может разрешить.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Можно ли Мах — мне, честно говоря, не приходило в голову такое попробовать. Надо спросить у журналистов, которые точно это пробовали, можно ли. То есть у меня есть знакомые, которые находятся в Европе, у которых есть мессенджер Max, но вот я сам такое не пробовал.
Л. ВЛАДОВ: Слушай, у меня есть к тебе еще такой технический вопрос. Я вот как раз сегодня зашел в это приложение VК, которое все еще стоит на моем телефоне, и вот этот айфон выкатил это разрешение: типа, разрешить полный доступ к фотографиям — ну, приложению ВКонтакте к вашим фотографиям. И я такой: нет, точно, типа, нет. Вопрос: если я разрешаю приложению доступ к фотографиям, могут ли товарищи майоры смотреть мою фототеку в итоге на айфоне?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, я так скажу, Лев. Если у тебя стоит это приложение, он тебя спрашивает, не спрашивает, как бы ты ему уже дал доступ ко всему. Ну, в смысле…
Л. ВЛАДОВ: Типа, старое приложение VК, которое давно не обновлялось.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, старое, может быть… В смысле, я бы, опять-таки, исходил из того, что если у тебя есть вот этот шпионский софт, и, может быть, даже не обновлял… Я не знаю, когда ты его ставил, был ли у него доступ или не был доступ. Я думаю, что у него все доступы были. Опять-таки, лучше — может, я ошибаюсь, но лучше исходить из этого: что пока у тебя на телефоне стоят вот эти приложения, у них есть доступ ко всему, что у тебя есть на телефоне.
Л. ВЛАДОВ: Ко всему? То есть как бы тот факт, что у меня есть приложение ВКонтакте на телефоне, на этом суперзащищенном айфоне, в этой экосистеме Apple, как говорят, они могут зайти в мой Телеграм и посмотреть переписку?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Я не специалист, но я бы исходил из этого. Но надо спросить. В смысле, он защищен, может быть, снаружи, но если ты что-то внутрь уже поставил… Просто я уже целый один анекдот рассказал, но есть тоже старая история, я вам расскажу одну — просто она про вот эти разрешения тоже есть. Это как бы анекдот — ну, утверждается как анекдот в таком классическом понимании, про 90-е годы: что там была какая-то телекомпания, и перед дефолтом какой-то был банкир, и у него журналисты каждый день брали интервью о курсе рубля, доллара, акциях. В какой-то момент они говорят: «Слушай, ну мы каждый раз вот постоянно здесь работаем, мы все время эту камеру тащим сюда, свет выставляем — давайте вот тут в уголке будет стоять камера, и просто когда у нас будет интервью, мы будем приходить, и уже гораздо быстрее все будет». Он говорит: «А как же — у меня тут совещание, что-то». Они говорят: «Ну вот смотрите — мы же когда, видите, вас снимаем, тут вот зеленая лампочка горит. Но когда выключаем, она не горит». Вот, тоже такая была история. И им сказали: «Ну ладно, раз не горит, значит, ничего не пишется». Но это не так. Если у вас уже стоит этот девайс, если у тебя стоит на телефоне это приложение — спросил он у тебя, можно или нельзя, и неважно, что ты ответил, скорее всего, у него ко всему доступ есть.
Л. ВЛАДОВ: Что-то как-то я задумался.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Сорри, прости, да. Но я буду рад ошибаться. Мы обязательно у специалистов уточним.
Л. ВЛАДОВ: «Лев и Лев, — спрашивает зритель на YouTube. — А у вас заклеены камеры на ноутбуках?».
Л. ГЕРШЕНЗОН: У меня нет, но я стараюсь всегда улыбаться хорошо, потому что никогда не знаешь, кто на тебя смотрит.
Л. ВЛАДОВ: Слушай, но разве… Я читал, что в макбуках вот эта горящая лампочка, когда камера включена — она на таком аппаратном уровне сделана, что никаким софтом это невозможно обойти.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Хорошо, без комментариев. Вот, смотри, у тебя был Миша Климарев — ты с ним про приложения тоже поговори как-нибудь. Посмотрим, что он ответит.
Л. ВЛАДОВ: Супер. Значит, вопрос от нашей информационной службы: «Во вторник в России на час умерли Google, Apple и GitHub. РКН говорит: «Это не мы». Третий раз за два месяца. По вашему опыту, это учения по отключению, ползучая блокировка без объявления?».
Л. ГЕРШЕНЗОН: Опять-таки, я не знаю точно. Я поскольку занимаюсь значительной частью времени и головы про новостной агрегатор, новостной агрегатор — это про доверие, авторитетность, про источники, про то, как посчитать вероятность правдивости сообщения в зависимости от того, какие источники про это сказали. На всякий случай: у РКН крайне низкий рейтинг доверия, поэтому просто это на уровне такого новостного шума. Они говорят — может, правда, может, неправда, это неизвестно. Но то, что, опять-таки, полезно проанализировать разное… А в России уже за последние 4-5 лет, даже 10, было очень много случаев, когда какие-то глобальные сервисы переставали работать, и во всех этих случаях, в большинстве из них, РКН и органы говорили, что они ни при чем. И потом в значительном числе случаев оказывалось, что они очень даже при чем.
Я бы исходил из того, что очень маленькая вероятность, что это совсем никак не связано с действиями российских кабелеперекусывающих органов и органов, которые занимаются тем, чтобы сделать хуже связанность интернета и новые проблемы гражданам по доступу к информации и к разным сервисам.
Второй момент очень простой: что если три сервиса трех разных международных компаний в один час перестали работать, очень маленькая вероятность, что дело в них — что они вместе что-то такое сделали, договорились, чтобы в России этого не было. Поэтому для меня… Еще раз: я не знаю деталей, но снаружи это выглядит так, что очень-очень маловероятно, что это без российских «умелых ручек» внутри как-то обошлось.
Л. ВЛАДОВ: Да, ну вот еще зрители в комментариях пишут, что каждый современный автомобиль вас слушает, снимает и запоминает.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Да. Более того, есть, например, такая история тоже, совершенно не анекдот, что, например, израильским военным и сотрудникам оборонных предприятий запрещено владеть и пользоваться китайскими автомобилями. Я не думаю, что дело в том, что в правилах использования там что-то написано — просто они исходят из того, что если есть этот гаджет (например, автомобиль), то, конечно, он все пишет: координаты, что происходит внутри машины, снаружи, снимает… Ну как бы вот они из этого исходят, и я бы тоже на вашем месте так поступал.
Одну историю расскажу, очень важную — к вопросу про приложения или что-то. Может быть, мы про это уже говорили — что когда в России где-то в конце осени прошлого года стало ясно, что все учителя должны иметь мессенджер Мах (ну, как бы было понятно, что к этому идет), то учителя… Вообще в России российские учителя не относятся к самым обеспеченным слоям населения. Ну, какие-то знакомые мне — даже без вопросов, без каких-то консультаций со мной я слышал несколько историй, — они говорили: «Ну хорошо, вот нам придется покупать новый телефон. Какой-то, может быть, бэушный, отдельный, другой — телефон только для Макса». Потом я читал статью в том же The Bell о том, как российские чиновники, которых вынуждают тоже использовать Мах, думают, не завести ли им телефон. Ну, они могут десять телефонов купить и этого не заметить. И я не понял, в чем новость. В общем, даже самые простые, далекие от IT люди, в России живущие и работающие, учителя немолодые — они очень хорошо понимают, что нет, вот это к себе ставить не нужно.
Л. ВЛАДОВ: Я думаю, что и Apple Watch появились, с возможностью разговаривать по ним, чтобы ты точно не отключался от микрофона, который с тобой ходит. Потому что, типа, пошли погулять без телефонов — нет, ребят, вот Apple Watch, он будет слушать сердечный ритм и заодно вас. В Европе все чаще идут разговоры про запрет или ограничение доступа к ИИ и к соцсетям для подростков. И вот буквально 13 июля, два дня назад, экспертная группа Еврокомиссии передала фон дер Ляйен итоговый доклад, рекомендующий гармонизированный запрет на самостоятельный доступ к соцсетям для детей до 13 лет. Как ты к этому относишься?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Да, здесь у меня очень четкое мнение. Я к этому очень отрицательно отношусь, как 17-летний человек с 30-летним опытом. В смысле, я помню себя в этом возрасте, у меня есть дети, которые недавно были подростками или сейчас еще подростки. И каждый родитель, или кто еще помнит себя в этом возрасте — представьте, что вам говорят: «Вот то, чем вы пользуетесь, то, чем вы занимаетесь несколько часов в день, теперь нельзя». Что это значит? К чему это приведет? Конечно, это не приведет к тому, что подростки перестанут этим пользоваться. Потом у нас есть другие в российской и в советской истории тоже примеры, или в мировой, когда что-то запрещалось, чем все пользовались. Например, запрещалось пить алкоголь в Америке или в Советском Союзе. Привело ли это к тому, что люди перестали пить? Ну, как бы не очень, но были разные другие последствия.
Сложность этой темы — она вот с чем связана. Сейчас идут процессы, например, против компании Мета в Америке о том, что ее алгоритмы специально сконструированы, заточены на то, чтобы быть addictive, чтобы вызывать привыкание в том числе у подростков, что они наносят им вред. То есть одно из следствий — это не моя мысль, это я прочитал, но я с ней полностью согласен, — когда ты делаешь этот запрет, то в то же время с этих компаний как бы снимается ответственность за тот ущерб, вред, который они наносят определенной группе людей. Например, подросткам. Они говорят: «Ну, как бы все, смотрите, мы же запретили уже. Мы что-то сделали, что им нельзя — теперь нам не нужно заниматься реальными проблемами о том, какой вред наши технологии, наши алгоритмы, наши рекомендательные алгоритмы наносят вот этой группе людей, потому что там просто все запрещено».
Конечно же, предпосылки вот этих обсуждений, даже этих законов — они вполне реальные и вполне серьезные. Да, они вызывают привыкание, да, они там убивают кучу времени. И чат-боты в том числе часто дают или создают какой-то образ очень хрупкой психики подростков: что-то им говорится про нормы, не нормы, чему они должны соответствовать, что вызывает депрессии, иногда приводит к суицидам и так далее. С этим нужно разбираться, а не с таким решением: «О, все, просто выключим. Раз там плохо, давайте запретим, и все будет хорошо». Нет, эти запреты — они не решат эту проблему, а создадут новые, гораздо более серьезные. Поэтому ни в коем случае так делать нельзя. Это большая грусть-печаль, что здесь такие решения обсуждаются и даже принимаются.
Л. ВЛАДОВ: Как я понимаю, ведь проблема-то в том, что в целом телефон и доступ к интернету — это огромный источник быстрого дофамина, и дети не контролируют, да и взрослые не контролируют это. И дети просто пропадают там, они замедляют свое реальное физическое развитие. Как это регулировать?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Ну, у меня нет прямо готовых этих пилюлей с ответами и с решениями, но… Такая немножко, может быть, чуть-чуть далекая аналогия: вообще то, что хорошо для бизнеса, не всегда хорошо для общества. И у нас даже общества, которые не социалистические, не коммунистические — например, американское, — там есть много такого, что сделано в интересах людей, а не в интересах бизнеса. Не знаю, обязательное страхование, там, 8-часовой рабочий день, профсоюзы, антимонопольное законодательство и так далее. Такое есть. Не все согласны, что это нужно, но такое есть.
И вот эти вот дофамины и вот эта особенность этих соцсетей — это основа бизнеса этих соцсетей. Дальше вопрос в том, кто-то выступит на стороне… Вообще у государства одна из функций — защищать общество от разных угроз и опасностей. От внешних — поэтому нужна армия, оборона и так далее. Защищать какие-то совсем уязвимые слои населения… Это из той же серии для меня. То есть пример из той же серии: что есть реальная опасность, и она на самом деле неинтересна. Поскольку это все еще тот самый «дикий Запад», поскольку эти области, не только с AI связанные, а и с соцсетями и вообще с интернетом — они относительно свежие, то есть относительно недавние, там какие-то есть регуляции, но этих регуляций сильно меньше, чем у производителей вот этого стекла или вот этой воды. А вред, и импакт, и влияние — оно ничуть не меньше, а в куче случаев больше. Поэтому, нравится это или не нравится, это должно появиться. И должны появиться в том числе какие-то механизмы проверки, контроля, мониторинга, и плюс правила, которые говорят «так можно, а так нельзя», а если нельзя, то что тебе за это будет.
Но пока все эти процессы, которые идут, даже когда их гиганты эти проигрывают, типа Меты… Вот как сейчас, совершенно недавно, там было два события: они проиграли как раз суд. Их признали виновными в том, что их алгоритмы как раз вызывали привыкание у подростков. Но в то же время Мета там выпустила какие-то новые модели свои, хорошие, и специалисты считают, что конкурентные. Значит, акции компании Мета выросли на 6%. Это один из самых мощных таких скачков однодневных. То есть вся история с этим судебным процессом оказалась инвесторами и рынком незамеченной. Что это значит? Это значит просто, что пока они все спокойно могут нарушать любые законы и даже платить иногда какие-то штрафы или что-то, пока размер их профита, выгоды от нарушения этих законов будет многократно превышать возможные издержки и штрафы. Эта ситуация должна поменяться, тогда поменяется и там ситуация.
Возвращаясь к твоему вопросу: нет, законодательный запрет на использование чего-то подростками, этой самой активной прослойки — это вообще ни в какой степени не решение этой проблемы.
Л. ВЛАДОВ: У нас остается 4 минуты. У нас есть два вопроса от зрителей, все по теме The True Story, твоего новостного агрегатора. И мое введение. 16 июня, месяц назад, вышел Digital News Report и показал то, что доверие к новостям на абсолютном минимуме за историю наблюдения: 37% людей доверяют новостям. Использование чат-ботов для потребления новостей выросло до 10%. Соцсети и видеоплатформы обогнали сайты и приложения СМИ по потреблению новостей. По факту, это вызов твоему агрегатору The True Story: люди больше не переходят по ссылкам, люди читают AI Overview. Как вы с этим обходитесь?
Л. ГЕРШЕНЗОН: Это очень комплиментарное замечание про то, что это угроза нашему агрегатору, мы немножко в разных лигах. Но проблема действительно серьезная. Проблема очень серьезная, что все больше чат-боты используются, которые просто очень плохо, некачественно, неточно передают. У них много ошибок в разных областях, но то, что касается новостей, особенно плохо работает. Ты не можешь обучиться на старых новостях и хорошо отвечать в результате этого обучения про новые события, потому что они как бы другие.
Но второй тренд очень важный, что все больше, и особенно молодое население, молодая аудитория, доверяют так называемым ньюсфлюэнсерам и вообще видеоформату. И в некотором смысле рост популярности видеоформата идет в ногу с ростом чат-ботов. Значит, не только по ссылкам мы ходить не будем, не только обращать внимание на источники не будем — в принципе читать очень сложно. У нас есть 26 секунд, на которые мы можем сфокусироваться, сконцентрироваться — вот все, что мы за это время успели потребить, то да, а дальше ты нас потерял.
Ну, это приговор и очень серьезный звоночек медиаиндустрии в целом — традиционной медиаиндустрии, включая мейджоров и сейчас очень богатые компании типа New York Times и Wall Street Journal. Они пытаются адаптироваться, но глобально все плохо. Ну, не знаю, за эти полторы минуты не решим этот вопрос, но это для медиа очень-очень серьезная проблема.
Л. ВЛАДОВ: «Дорогой Лев, прежде всего спасибо за агрегатор. Вопрос: можно ли в агрегаторе установить процент доверия к опубликовавшему новость ресурсу?».
Л. ГЕРШЕНЗОН: Это как раз очень хороший вопрос. Здорово, наконец, что самые интересные вопросы про самый интересный продукт The True Story пошли, но, к сожалению, уже в конце. Конечно же, у нас что-то такое есть, и, конечно, это то, как я думал, что The True Story можно использовать — что на его основе можно делать разные еще дополнительные сервисы. У нас сейчас есть такие проекты с некоторыми фактчекерскими ресурсами, которые делают автоматический фактчек, используя информацию из наших сюжетов. Но, конечно же, считать, высчитывать вероятность события из вероятности или индекса доверия к источнику, которое должно рассматриваться (рассчитываться, точнее) в результате анализа какого-то корпуса его сообщений и по соотношению правдивой и неправдивой информации вот этот вот процент доверия получаться — это очень хорошее направление деятельности. Я надеюсь, кто-нибудь за это возьмется.
Л. ВЛАДОВ: Лев, большое спасибо, что пришел к нам на интервью.
Л. ГЕРШЕНЗОН: Спасибо за приглашение, всего доброго!
Л. ВЛАДОВ: Дорогие друзья, с вами был новый эфир «Прямо сейчас». Увидимся уже завтра. Не забывайте подписываться на наш канал, если вам нравится наш контент, и обязательно скачайте приложение «Эхо», если вы не сможете нас смотреть на YouTube. До новых встреч, пока!