Скачайте приложение, чтобы слушать «Эхо»

Купить мерч «Эха»:

«Прямо сейчас» с Николаем Александровым

Лиза Штиглиц
Лиза Штиглицжурналист
Николай Александров
Николай Александровкритик и литературный обозреватель

Ведь неслучайно же рождаются идеи спецхрана, какого-то особенного допуска к литературе запрещенной. Ведь это ограничение во многих областях, эти ограничения везде происходят. И происходит самоцензура. Потому что понятно, что издатели боятся. И значит, если существует сомнение, выпускать книжку или не выпускать, наверное, все-таки здесь больший процент издателей откажется от издания книжки. Тем более как выпускать? Теперь же очень много самых разных градаций: выпускать запечатанную в целлофан, с пометкой 18+; зачеркивать или зачернять строчки (то есть, по сути, купировать и цензурировать текст), или просто отдавать в открытый допуск. Всё это создает такую нервную ситуацию на рынке…

«Прямо сейчас»16 сентября 2026

Задать вопрос прямо сейчас

Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»

Л. ШТИГЛИЦ: Всем привет и спасибо коллегам из службы информации за выпуск новостей. Меня зовут Лиза Штиглиц, это программа «Прямо сейчас», которая выходит на YouTube-канале и в приложении «Эхо». Сегодня у меня в гостях критик и литературный обозреватель Николай Александров. Николай, здравствуйте!

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Здравствуйте, Лиза!

Л. ШТИГЛИЦ: Николай, на выходных вы посетили Пражскую книжную ярмарку. Как впечатления?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: У меня самые позитивные впечатления. Правда, в Праге я был в первый раз, а книжная ярмарка проходит уже в третий раз, и на самом деле уже появляется история у этого книжного форума, и, в отличие от меня, многие, наверное, могли проследить некоторую эволюцию. Но, как мне показалось, я тоже увидел некоторые изменения в сопоставлении, например, с другими книжными форумами — например, Берлинской книжной ярмаркой, которая, надеюсь, тоже будет проходить весной уже в третий раз.

Если, например, говорить о каких-то ощутимых результатах, которые радуют меня, один из безусловных результатов книжной ярмарки в Праге и утверждение ее как достаточно важного книжного форума — это то, что «Пражская башня» приглашена к участию во Франкфуртской книжной ярмарке. Это, безусловно, абсолютный прорыв. То есть форум, который объединяет независимые (а на самом деле все) издательства русскоязычные — у него теперь будет представительство во Франкфурте. А это, собственно, наиболее важное — понятно, что наряду с другими книжными салонами, у каждого из которых своя специфика, будь то Salon Du Livre в Париже или ярмарка в Лондоне, но все равно Франкфурт рассматривался как крупнейший книжный форум.

И учитывая ту ситуацию, которая складывалась на протяжении многих лет… Потому что Франкфурт — что это, собственно, такое? Это же не просто презентация книжек. Это скорее разговор о возможностях: деловая часть там тоже присутствует, несмотря на обширную рамочную программу, которая сама по себе весьма любопытна. То есть это разговор о покупке и продаже прав. А если учесть, что в последнее время с этим возникали трудности, как с переводом иностранных книг на русский язык, так и наоборот, с представлением русскоязычной литературы на французском, английском или немецком языках… Собственно, для этого, в частности, была организована премия «Дар» Михаилом Шишкиным и целым рядом институций. Неслучайно же главный приз премии — это перевод произведений лауреатов премии «Дар» на иностранные языки. И, кстати, на Пражской книжной ярмарке, собственно, были представлены два лауреата этого 2026 года — Александра Крашевская с романом «Колыбельная по Мариуполю» и Ксения Букша с романом «Маленький рай».

Так вот, это достаточно важный результат, с моей точки зрения — интеграция в западный мир. Во всяком случае, подтверждение того, что русскоязычная культура, вообще вот эта гуманитарная сфера — она существует, она не потеряла вовсе даже своей ценности. И, наоборот, это признание того, что этот гуманитарный в целом опыт может быть весьма полезен и богат.

Это первая вещь. Вторая вещь — конечно же, это возможность коммуникации. Потому что участники ярмарки приехали из самых разных стран, из самых разных мест. Это и Америка, и Греция, и Германия, Франция, Грузия и так далее. И для гуманитарного общения в целом (хотя возможно и цифровое общение, безусловно) вот эта возможность коммуникации — она чрезвычайно важна. Просто для того, чтобы почувствовать, если угодно, физическое тело, в данном случае вот этой книжной гуманитарной области — что она не просто где-то существует, что это не просто ИИ, искусственный интеллект, не нечто распыленное неизвестно где, а у этого есть тело, это все наполнено какими-то эмоциями, духом и прочее-прочее. Это вторая вещь, чрезвычайно важная.

Представительство издательств тоже, в общем, впечатляет, потому что на самом деле я вижу, как развиваются и заявляют о себе новые издательские проекты. Некоторые из них появились совсем недавно, как, например, один из проектов, который представлял Сергей Герман в Америке — вообще, казалось бы, невозможно, каким образом решаются эти проблемы распространения. Или, допустим, ISIA Verlag, издательство, о котором еще год назад в меньшей степени слышали, а сейчас оно представляет совершенно удивительные книжки — в частности, новый роман Валерия Бочкова в рамках его проекта «Любовь, война и смерть». Иными словами, видна активность издательств, которые находятся уже за границей.

Ну и плюс к тому, действительно достаточно большое количество книг, причем самых разных. От детской литературы — совершенно замечательной книжки, второй книжки Валерия Панюшкина, которую он написал под псевдонимом Валлу Кананен. Первая книжка его называлась «Остров Лемпо» — о приключении трех детей и родителей их в Карелии. На самом деле это практически граница Финляндии и Карелии, вот этот совершенно удивительный край, который я, например, очень хорошо знаю, который сам по себе привлекателен. Тогда дети были похищены на острове Лемпо и попали в какой-то волшебный мир. Удивительная книжка, и не случайно Валерий Панюшкин говорит, что наиболее важным отзывом для него было письмо Жени Беркович, которая написала, что эта книга позволяла ей как-то существовать в заключении.

И вот теперь новая книжка, которая называется «Лемпо» — те же самые герои, в принципе, тот же самый локус, то же самое место действия. Но, во-первых, дети подросли — такая, если угодно, хронология «Гарри Поттера». Это во-первых. А во-вторых, ситуация совершенно другая. Потому что книга начинается вот с этого контекста — начала войны. И вся книга, собственно, если иметь в виду пафос и основную цель, каким образом преодолевать этот раскол, который так чувствуется в мире. Как преодолеть эту катастрофу, которая выходит за рамки просто конфликта, допустим, двух воюющих стран, просто за рамки войны в Украине, когда ощущаются какие-то серьезные изменения в мироздании вообще. Собственно, главные герои и должны восстановить одну из порвавшихся нитей, связывающих небо и землю.

Ну а с другой стороны, Валера в этот раз написал не просто книжку, а книжку-игру, и на презентации он, собственно, с детьми играл вместе с этой книгой и предлагал способы разного рода игры. Ну и, наконец, книга же, в общем, не просто связана с Карелией, с этим удивительным озерным краем. Она связана еще и с таким гуманитарным наследием. Потому что в основе «Калевала», и очень многое из эпоса и фольклора финского читатель в этой книжке найдет.

Но это тоже одна из таких вещей. На самом деле можно было бы говорить о целом ряде мероприятий, которые показывают все-таки довольно насыщенную и интенсивную гуманитарную жизнь, которая происходит, несмотря на рассеяние: поэтический фестиваль, который теперь уже совершенно самостоятельное явление, который делает Женя Лавут и целый ряд поэтов, и замечательный портал «Слова вне себя», который проходил в Париже, в Берлине, и вот теперь открывал, собственно, Пражскую книжную ярмарку.

Понятно, что разного рода политические дискуссии, иногда крайне любопытные. И здесь тоже представительство самое разное. С одной стороны, Иван Филиппов с книжкой «На западном фронте», которая, собственно, основана на его изучении блогов и каналов Z-корреспондентов. Это, по сути дела, настоящее исследование. Удивительно, какой резонанс, и, самое главное, было видно, какой отклик или, во всяком случае, какой интерес у аудитории вызывает, потому что это был один из аншлагов книжной ярмарки.

Или, например, другое совершенно исследование немецкого дипломата Олафа Кюля, который рассматривает историю России в обратном порядке — от Z, соответственно, до начала. Это попытка разобраться с тем, каким образом то, что происходит сейчас, складывалось и когда, собственно, начало складываться. И это взгляд человека, с одной стороны, который долгое время был дипломатическим сотрудником, представителем Германии в России, начиная с 90-х годов, и он опирается на этот опыт — несколько отстраненный, с одной стороны, а с другой стороны, погруженный. Но это другое немножко погружение. Все мы теперь уже понимаем, когда человек другой культуры — неважно, или вообще просто каких-то других культурных кодов, так скажем, — попадает в другую страну. Это тоже очень важный взгляд, именно из-за отстраненности этого свидетельствования, которое, может быть, освобождает от целого ряда комплексов, которые присущи, например, нашим соотечественникам — совершенно другое восприятие этой истории, еще не завершившейся.

Ну и так далее. Так что у меня весьма позитивные впечатления от этой ярмарки. И еще одна вещь, пожалуй, стала важна. Потому что время идет, уже 5-й год войны. И если первые 2 года — в основном это переживание абсолютного шока… На самом деле практически все об этом говорят. Он может по-разному формулироваться, по-разному определяться: что же это за такое особенное состояние, состояние, вне всяких сомнений, депрессивное, которое выводило очень часто человека из поля деятельности, не говоря уже, что из привычной среды — вот это ощущение рушащегося мира. И поэтому, с одной стороны, был такой высокий градус  дискуссии, и не менее высокий градус молчания, замкнутости и абсолютного такого эскапизма. Сегодня становится понятно, что вот это переживание катастрофы — иначе, наверное, на самом деле никак нельзя сказать, — оно переходит в совершенно другую стадию. Потому что это переживание все равно никуда не девается, но с ним нужно что-то делать.

И, собственно, это видно, в частности, по таким вот книжкам, как, например, «Лемпо» и роман, о котором я говорил. Да, там все присутствует. Но ощущение того, что нужно найти способы каким-то образом эту катастрофу преодолевать, как в личном плане, так и в плане социальном, вообще общественном, понять, собственно, уже преодолев этот первый шок, что можно делать, что должно делать — вот целый ряд вопросов, которые возникают перед людьми, — это чрезвычайно важно.

Л. ШТИГЛИЦ: А что вы можете сказать об аудитории независимых книжных издательств русскоязычных?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Она на самом деле достаточно разнообразна. Потому что если иметь в виду аудиторию собственно книжную, конечно же, это в первую очередь те люди, которые оказались за границей и у которых есть возможность просто эти книжки приобрести. Понятно, что за некоторым исключением… Кстати говоря, книжек, например, издательства Freedom Letters, которые умудряются продавать книги как людям за границей, так и распространять книги в России, хотя бы в электронном виде. В электронном виде, разумеется, можно приобрести, но это связано, опять-таки, с целым рядом сложностей. Потому что существуют, конечно же, платформы, на которых электронные версии книг можно купить, но если говорить о российской аудитории, то отнюдь не все имеют возможность — я уж не говорю о желании, но даже при появлении желания, — приобрести книгу, выпущенную за границей, конечно, сейчас гораздо сложнее по вполне понятным причинам.

И поэтому, кстати, целый ряд книжных магазинов становились таким центром приобретения независимой литературы. Вот Лиза Биргер, у которой совершенно замечательный магазин «Полторы комнаты» в Стамбуле, собственно, рассказывает, что поток людей, которые приходили, в частности, за этой независимой книжной продукцией — это все существует, но все равно это очень немного.

Так что, конечно, во многом это аудитория рассеяния. Ну а здесь дальше уже можно проводить, наверное, какой-то более тонкий социологический анализ в зависимости от собственно, характера аудитории. Потому что ведь русскоязычная аудитория во всех странах — она же, в общем, весьма разнообразна и иногда очень сильно отличается, если посмотреть там, я не знаю, на Грузию, Черногорию или Германию и Францию. Потому что у многих стран достаточно долгая история эмиграции. Даже последних лет — имею в виду не первые советские волны эмиграции, а например, начиная с 90-х годов. Если мы берем эмиграцию 90-х годов в Германию, то довольно много людей, которые уже давно существуют, и многие из них совершенно иного рода представления имеют, целый ряд книжек их в меньшей степени интересуют. Но с моей точки зрения, это, в общем, достаточно существенный сегмент рынка, учитывая, что тиражи в России всегда были весьма невелики. Потому как книжка тиражом в 3 или 5 тысяч экземпляров — это вещь вполне обыкновенная даже для российского книжного рынка. Особенно если иметь в виду так называемые интеллектуальные бестселлеры, или серьезную литературу, или исторические книги, книги по философии, психологии и так далее, они выходят очень небольшим тиражом. Так что в этом смысле удивительно, что тиражи могут оставаться примерно теми же самыми, хотя ситуация теперь уже по сравнению с российским рынком совершенно иного рода.

Но здесь бы, конечно, любопытно было провести какой-то социологический анализ, более подробный, кто именно и как на что в большей степени реагирует, что пользуется успехом и каков, собственно, состав этой аудитории. Я думаю, что в большинстве своем, конечно, это, как и раньше, все-таки в первую очередь более или менее гуманитарно подготовленная аудитория, которая продолжает выбирать книгу, а не… Даже не скажу телевизор, а не сериал, например.

Л. ШТИГЛИЦ: Вы упомянули о перспективах роста переводной литературы. Есть на Западе интерес к русскоязычной литературе сегодня?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Ну, по крайней мере, он пробуждается. Вот Валерий Бочков, например, говорил о том, какие у него были сложности 2 года назад с попыткой перевести свои романы, которые, кстати, в России имели успех — многие из них, конечно, переводились: «К югу от Вирджинии», «Харон» и так далее, — какие трудности у него возникли с новыми романами, которые затрагивают вроде бы не просто темы, связанные с Россией, а гораздо более глобальные. Как, например, его роман «Рисунок пеплом», который связан с Холокостом, с Аушвицем, Освенцимом, с такой, в общем, довольно странной историей, каким образом люди живут рядом с катастрофой, ее не замечая. Она же необыкновенно актуальна. Книжка, которая сделана на немецком материале. Валерий Бочков прекрасно знает немецкий язык, вообще начиная со школы и впоследствии. И, тем не менее, возникали эти сложности.

Но сегодня эти сложности — мы видим, что они преодолеваются. Вот я говорил, например, о трудностях перевода с русского на иностранные языки и перевода с иностранных языков на русский. Например, меня порадовала презентация нового романа Иэна Макьюэна, который вышел в издательстве FRESH Verlag в переводе замечательного переводчика Владимира Бобкова. Учитывая все-таки масштаб фигуры Иэна Макьюэна, это действительно важное событие. И мне кажется, что, опять-таки, по прошествии времени и по мере осознания того, что, во-первых, российский гуманитарный опыт может пригодиться, как мы видим, в частности, на некоторых политических реалиях или по политической реальности в Германии, и что он важен… Вот этот немного иной подход на гуманитарную составляющую, на ощущение того, что гуманитарную сферу, начиная с языка, не может себе присвоить государство. Язык, оказывается, не прописан в какой-то отдельной конкретной стране, и уж тем более не может никоим образом рассматриваться исключительно как инструмент государственных репрессий, причем в такой же мере этим репрессиям и этому опыту сопротивляется. И мне кажется, что здесь тоже происходят какие-то изменения. В конце концов, культура самоценна, и гораздо больше, гораздо глубже, и, как ни странно, даже гораздо важнее разного рода пускай даже и страшных политических конфликтов, о чем бы мы ни говорили — конфликтов внутренних или внешних.

Л. ШТИГЛИЦ: Что касается переводов. Несколько месяцев назад писатель Борис Акунин рассказал, что перевел свой роман «Нефритовые четки» на английский при помощи искусственного интеллекта, после отредактировал текст и, насколько я понимаю, планирует все свои романы в дальнейшем переводить при помощи искусственного интеллекта. Что вы об этом думаете?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Ну, такая актуальная тема, безусловно. Я думаю, что здесь нужно какие-то вещи различать. Хотя совершенно непонятно: опять-таки, мы находимся в процессе каком-то, потому что даже по сравнению с последними двумя годами мы видим, с какой скоростью развивается искусственный интеллект. Ну и неслучайно одна из проблем, которая сейчас оказывается актуальной — а как вообще возможно; нужно ли ставить какие-то преграды или какие-то ограничения этому необыкновенно быстрому, практически сингулярному развитию искусственного интеллекта?

Во-первых, он уже вошел в повседневность. Даже в повседневность — не только в жизнь тех людей, которые занимаются, не знаю, наукой, искусством и так далее, но и в повседневность. Многие решают уже какие-то бытовые, а иногда и не просто бытовые проблемы, о чем предупреждают — например, бездумное использование или полное доверие к искусственному интеллекту в решении медицинских проблем. Многие документы мы пишем при помощи искусственного интеллекта, таким образом экономя время в первую очередь — давая некоторое задание, которое искусственный интеллект выполняет, и потом его корректируя.

То, что касается гуманитарной, такой тонкой сферы, сферы творчества — да, конечно, здесь существуют проблемы. Проблемы в образовании: студенты и школьники пользуются искусственным интеллектом. Для многих преподавателей проблема выяснить, это просто вещь, которую написал искусственный интеллект, или это ученик или студент написали при помощи искусственного интеллекта. Это тоже же разные вещи. Искусственный интеллект — как человек, который сразу выдает некий результат: вот напиши мне сочинение на такую-то тему, или все-таки тот инструмент, который я использую при самостоятельном осмыслении этой темы и попытке ее каким-то образом претворить. Отсюда масса всяких проблем. Или «сформулируй какую-нибудь мысль». Многие говорят, что человеческий мозг ленив, и если всю работу переадресовывать искусственному интеллекту, то есть опасность, что сам человек разучается формулировать собственные мысли, доверяясь этому инструменту, искусственному интеллекту. Не знаю, расшифровка рукописей или расшифровка голосового интервью — да масса всяких вещей на самом деле, которые мы можем делать с помощью искусственного интеллекта. Посмотрите на проект Олега Куваева, например, который даже жалуется, что пока в должной степени не замечают его работы аниматорские с искусственным интеллектом.

Другое дело, что пока еще искусственный интеллект некоторых вещей не умеет. Если говорить об образовательной сфере, то оказывается, например, что искусственный интеллект не умеет подбирать цитаты. Иногда сразу по работам видно, с цитатами они или без, или как они расставлены, собственно искусственный интеллект это писал или нет. Пока еще все-таки видна особая стилистика искусственного интеллекта. Ну потому что все-таки есть, у нас же существует это чувство… Я понимаю, что сейчас я уже ухожу в область какой-то метафизики, но на самом деле это важно. Я думаю, что каждый ловил себя на этом: когда ты смотришь на картинку, даже если на руке пять пальцев, а не шесть, как раньше рисовал искусственный интеллект, все равно видна какая-то искусственность. Так же, как и в стилистике искусственного интеллекта, в его переводах, или рассуждениях на какие-то темы, или в текстах, которые он предлагает, эта искусственность именно видна. То есть нет живого наполнения, он как будто все-таки живой материей или духом не наполнен. Это чисто ментальная область, которая многие вещи имитирует.

Вот это чрезвычайно важно почему? Для того, чтобы текст, в частности — возвращаясь к вашему вопросу и долгому ответу на него, — чтобы текст ожил, он должен быть наполнен чем-то, какими-то вещами, которые очень часто не передаются даже формализованными стилистическими приемами. Это то необыкновенное чудо, которое очень часто рождается от чтения действительно выдающихся текстов: как это сделано, почему это производит такое впечатление, почему это так захватывает. Все-таки у ИИ есть какая-то особенная стилистика. В конце концов, это как вода: вот существует минеральная вода, а существует дистиллированная, и дистиллированную вы сразу почувствуете. При том, что она идеальна вроде бы. Вот каким образом это оживить и придать этому жизнь, очень важно.

Но я абсолютно убежден, что Борис Акунин будет редактировать. Он же не доверится полностью искусственному интеллекту, у него же будет авторская редактура. И тогда это уже совершенно другое. Особенно у человека, который владеет все-таки другими языками — я думаю, что в первую очередь на английский будет переводить Акунин. Когда у человека есть погруженность в другой язык, это, конечно, другого рода редактура. И здесь эта возможность изменения, оживления или адаптации текста — она чрезвычайно важна.

Тем более речь идет все-таки не о написании оригинальных произведений, а о переводе. Здесь же тоже возникает множество самых разных проблем. А какого рода перевод вообще книжек возможен? Удовлетворились бы мы подстрочным переводом? Насколько это важный инструмент? Жуковский «Одиссею» переводил по немецкому подстрочному переводу, он греческого не знал, например — и каким-то образом переосмыслял мир «Одиссеи». И это один из переводов, который считается хрестоматийным. Ну, неважно, там можно сравнивать с переводом Вересаева, но тем не менее. Я уж не говорю, что подстрочниками, подстрочными переводами пользовались многие переводчики, особенно в советское время, когда, допустим, переводились стихи авторов из союзных республик. Но это же тоже некий рабочий инструмент.

Насколько возможен ли художественный перевод, где он возможен? Некоторые считают, что, допустим, поэтический текст вообще нельзя перевести. Вот Дмитрий Веденяпин, переводчик, между прочим, переводивший Исаака Башевиса Зингера и Майкла Каннингема, человек, который, в общем, погружен в языковую стихию, считает, что стихотворение невозможно перевести на другой язык. Некоторые отказываются вообще от точного перевода в смысле языковой структуры. И так построены многие переводы поэтических текстов Марии Степановой, когда отказ от этого, условно говоря, формального перевода оказывается знаковым и значимым. И зачем идти за стилистикой, за смыслом? Как мы представляем художественный текст? Сколько измерений нам приходится учитывать при переводе? Пока все эти проблемы остаются актуальными.

Вполне возможно, что в этом смысле с прозаическим текстом может быть меньше проблем. Хотя у нас существуют тексты Саши Соколова, Николая Васильевича Гоголя, Андрея Белого, где насыщенность структуры чрезвычайно важна, и там все зависит скорее от решения, от, я бы так сказал, сотворчества. Но когда сам автор себе помогает на другом языке, когда он становится соавтором самого себя, я думаю, что это интереснее и легче.

Л. ШТИГЛИЦ: К вопросу о жизни рядом с катастрофой. Прямо перед нашим эфиром пришла новость о том, что сегодня комитет Европарламента опубликовал отчет — вчера, прошу прощения, — в котором призвал сделать 24 февраля Днем готовности Европы. Насколько значимы такие символические мероприятия, на ваш взгляд?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Ну, я не знаю, это, может быть, как напоминание: «Вы знаете, мы все умрем» или «Катастрофа возможна». Или, я не знаю, красный уровень опасности, который включается; какие-то сигналы, что да, вот происходят какие-то страшные события. Не знаю, насколько, на какую дистанцию это распространяется.

Мне вспоминается такая байка, которую мне рассказывал один мой знакомый, учившийся в духовной семинарии. Поскольку будущие батюшки, помимо изучения Священного Писания, занимались еще и своего рода практикой и должны были произносить проповедь, уметь произносить. Ну и экзамен у них проходил вживую, перед паствой какой-то в храме. И вот один из семинаристов был чрезвычайно взволнован и не знал, с какими словами обратиться к окружающей его аудитории, вот к этим чадам. И проповедь его была достаточно коротка: «Братья и сестры, времени осталось мало — спасайтесь!».

И с этой точки зрения, вот этот день предупреждения о катастрофе — он что? Постоянное напоминание о том, что мало времени? Или, с другой стороны, может быть, как знак того, что эта опасность присутствует, и как объединение каких-то усилий. Не предупреждение о том, что всё, конец света, а нужно что-то делать для того, чтобы избежать.

Л. ШТИГЛИЦ: Я напоминаю нашим зрителям и слушателям, что вы можете участвовать в нашем эфире. Если у вас есть вопросы для Николая Александрова, пожалуйста, оставляйте их в чате трансляции или в комментариях под ней. Если вы слушаете нас в приложении, то смахните стрелку на главном экране, и у вас появится чат для вопросов в Телеграм.

А мы пока продолжаем. И сейчас давайте чуть поговорим про Россию, как меняется там книжный рынок. Вот, например, «Эксмо-АСТ», как вчера стало известно, оценила потери от сгоревших на складах маркетплейсов книг в 400 миллионов рублей. Насколько эти атаки задели книжный рынок?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Ну, я думаю, что, конечно, это весьма существенно, особенно если иметь в виду такие издательства. «Эксмо-АСТ» на сегодняшний день, по сути дела, монополист книжного рынка, если иметь в виду распространение. Но это произошло достаточно давно, потому что дистрибьюторов, распространителей вот таких вот мощных, с мощными платформами, в России не очень много. Так что, если иметь в виду массовую, тиражную литературу, если иметь в виду в первую очередь, конечно же, ассортимент этих издательств, то это весьма серьезный ущерб.

Другое дело, о каком именно сегменте рынка говорится. Я думаю, что он затрагивает разные. Потому что нужно посмотреть и можно, наверное, представить себе, какие книжки в первую очередь пользуются спросом. Ведь понятно, что это наверняка не только детективы, триллеры, я не знаю, сентиментальные романы, то есть та тиражная литература, которая распространяется. А имеется в виду распространение по всей стране. Потому что ведь долгое время это было — и думаю, что осталось отчасти и сейчас, — серьезной проблемой книжного распространения в России. Потому что ассортимент книг или представительства многих издательств в регионах, например, в Москве и в Петербурге, было различным. И для этого, в частности, устраивались, например, книжные ярмарки в Красноярске. Неслучайно так называемый КРЯКК был вынесен в Красноярск — для того, чтобы, в частности, литературу центральную или других издательств представить на этом книжном форуме и каким-то образом решить, в частности, проблемы этого распространения. Но вот «Эксмо-АСТ» безусловный лидер на этом рынке. И, конечно же, страдает не только развлекательная литература, но и, например, учебная, то есть те книги, которые в первую очередь интересуют и которые нужны людям.

Другое дело, что если мы будем говорить о каком-то другом сегменте литературном, если мы будем говорить о других издательствах, которые выпускают интеллектуальную, гуманитарную литературу, даже интеллектуальные бестселлеры, книжки малотиражные, то не думаю, что в больших количествах были представлены в маркетплейсах эти книги. Ну действительно, мы говорили же о тиражах. Если книжка выходит тиражом 3 тысячи экземпляров — ну сколько из этих книжек будет… Понятно, что она в первую очередь заполняет книжные магазины Москвы, Петербурга, Новосибирска, Свердловска, и для этого не нужно идти на маркетплейс — там просто находится совершенно другого рода литература. Все-таки эти книги, менее тиражные, можно найти и в других местах.

Но в любом случае, конечно, это серьезный удар, и в первую очередь для крупных издательств, для той литературы, которая востребована гораздо большей аудиторией, нежели, например, та, о которой я говорил сегодня.

Л. ШТИГЛИЦ: Государство заинтересовано? Государство выигрывает от этого давления на частных игроков?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Не думаю. Это все равно что спросить, если у человека паранойя, он что-нибудь приобретает или нет. Нет, потому что, помимо собственно тех процессов, которые происходят, уголовных дел против издателей, которые действительно уже становятся реальностью, абсолютной непрозрачности и намеренной замутненности правового поля… Потому что неизвестно, каким образом, как и из-за чего ты можешь подвергнуться атаке.

Ну хорошо, какие-то вещи определяются — кстати, с помощью искусственного интеллекта, теми же способами, или с помощью юристов. Может этот текст попасть под статью об экстремистской организации ЛГБТ мирового порядка, или нет? Ну, как читать эти тексты. В результате в этот сектор попадают совершенно невероятные книги. «Неточка Незванова» уже теперь отстранена от детей по этой самой причине. Если перечитать многие классические тексты… Попробуйте перечитать первые страницы «Моби Дика» сквозь призму этого ужаса, и вы увидите, что эту книжку невозможно вообще сейчас выпускать — ее нужно изымать из библиотек, запрещать.

Что, собственно, и происходит. Ведь неслучайно же рождаются идеи спецхрана, какого-то особенного допуска к литературе запрещенной. Ведь это ограничение во многих областях, эти ограничения везде происходят. И происходит самоцензура. Потому что понятно, что издатели боятся. И значит, если существует сомнение, выпускать книжку или не выпускать, наверное, все-таки здесь больший процент издателей откажется от издания книжки. Тем более как выпускать? Теперь же очень много самых разных градаций: выпускать запечатанную в целлофан, с пометкой 18+; зачеркивать или зачернять строчки (то есть, по сути, купировать и цензурировать текст), или просто отдавать в открытый допуск.

Все это создает такую нервную ситуацию на рынке. Ну и тем более, что мы видим даже какие-то, казалось бы, вещи, чрезвычайно далекие от чего бы то ни было. Другое дело, зачем и почему, но то, что производит общественный эффект… Как всегда, мы знаем, существуют иногда же вполне конкретные поводы того или иного даже политического процесса обвинения — то есть дело уголовное, но политического характера. Ну, я имею в виду вот последний скандал, например, в Институте философии, когда, казалось бы, переводы Аристотеля вдруг неожиданно послужили поводом для преследования. И, конечно же, в сознании аудитории или общественности это вызывает некий страх и удивление. Вне зависимости от того, хочет человек разбираться, а какая же там, собственно, подоплека, с чем это связано, какой, собственно, политический мотив или нет, все равно это производит очень странное впечатление.

Поэтому государство, с моей точки зрения, находится в проигрыше. Не говоря уже о том, что это ведет просто к герметизации некоторых сфер — гуманитарной… Ну, даже не только гуманитарной, а даже естественнонаучной, в точных науках. Просто потому что сокращается общение. Ведь у нас университеты, с которыми связано, кстати говоря, огромное количество издательских проектов — многие издательства, издающие научную и даже научно-популярную литературу, на Западе связаны с университетами. Я уж не говорю о специальных научных изданиях. Общение, или публикация в них, или заимствование публикации, или цитирование подпадает очень часто под запрет по обвинению. Потому что у нас там, помимо ЛГБТ — ладно, у нас существуют фейки, государственная измена, нарушение государственной тайны, масса всего другого. И здесь опасность оказывается не только, допустим, у историка, который сказал неправильные слова об Отечественной войне, о Второй мировой войне, но и у человека, который, я не знаю, занимается разработкой каких-нибудь двигателей, например, или еще чем-нибудь, и публиковал свои изыскания, абстрактного вроде бы даже характера, когда-то за рубежом.

И это сокращение поля, сокращение коммуникаций, участия в конференциях, меньше открытость. Замкнутость в сфере интеллектуальной — она никогда не ведет к чему-то плодотворному. Насильственная замкнутость. Понятно, что можно говорить о схимническом подвиге, но все-таки это совершенно особенный опыт, отдельно предполагающий опыт (и, кстати говоря, здесь тоже существует общение — другого рода, правда, но существует). Это всегда разрушение. Это всегда те вещи, которые тормозят.

Не знаю, существует масса примеров, даже если не обращаться к хрестоматийным. Вот Китай, например, который вдруг неожиданно решил когда-то в истории изолироваться и, в частности, закрыть возможность экспансии торговой, купеческой. Остановил развитие флота, в частности. И к чему это, собственно, приводило в истории развития, и каким образом это преодолевалось? И каким образом эта открытость, в частности, позволила Китаю на сегодняшний момент, не оставляя каких-то важных цивилизационных принципов и постулатов на протяжении тысячелетней китайской истории, занять одно из ведущих мест в мировой экономике и считаться с собой. А замкнутость? Нет. Репрессии и замкнутость, всякого рода подавление, особенно интеллектуальное подавление — если уж подыскивать правильное слово, это самоубийство.

Л. ШТИГЛИЦ: А вот если говорить даже не о развитии, а, так сказать, о сохранении нажитого. В России сейчас составляют списки церковных памятников, которые хотят передать РПЦ. Для чего это может быть нужно Русской православной церкви?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: Ну, для чего нужно Русской православной церкви, понятно. Просто ясно, что православная церковь даже не просто относится к иконе совершенно по-особенному, потому что в церковной жизни это просто чрезвычайно важная вещь. На эту тему можно много говорить и размышлять. Можно вспоминать, например… Я понимаю, что я буду говорить о далеких, конечно, вещах от нынешней Русской православной церкви, которая в большей степени использует эти символы как подтверждение некоторых государственных атрибутов. То есть это символы, которые показывают массовость или привлечение каких-то людей не столько даже религиозно-христианского характера, сколько государственного единения. Поэтому это крестные ходы и прочее.

Вот когда вокруг безусловных святынь собирается довольно большое количество народа — это абсолютно не церковная, даже не имеющая отношения к религии цель, а во многом цель, в большей степени связанная с государственной политикой, которая пытается продемонстрировать единение, консолидацию, некоторую общность. И таким образом все эти цели, которые преследует, собственно, само государство, получают еще и некоторое освящение. Ну и в данном случае церковь выступает как один из государственных институтов, как один из инструментов этой государственной политики. И здесь, с моей точки зрения, все понятно: и почему Дмитрий Донской, и почему Троица, привязанная к Троице-Сергиевой Лавре, и прочее.

Но если говорить глубже, конечно же, то это довольно серьезная проблема, которая… Сейчас пришла в голову мысль: забавно, что в раннесоветский период происходил процесс совершенно иного рода, обратного порядка, когда как раз церковные ценности изымались у церкви. Я уж не говорю о том, что и многие иконы, и храмы просто разрушались. Любопытно, что и то, и другое в принципе явления одного порядка, несмотря на то, что вроде бы это полная противоположность.

Так вот, если вспоминать какие-то вещи — я не знаю, статью Павла Александровича Флоренского «Храмовое действо как синтез искусства», где Павел Александрович пытается говорить, что икона существует как один из элементов храмового действа, она непредставима изъятая из этой среды, и поэтому на икону нужно смотреть в свете лампад, в дыме ладана и прочее, — любой искусствовед придет в ужас от этого сегодня. Потому что икона — на протяжении уже многого времени в нашем сознании она служит не только предметом поклонения, но, собственно, и предметом созерцания, эстетического созерцания. И здесь уже начинается совершенно иного рода подход. Как мы относимся к этому объекту? Известно же, что у икон долгая жизнь. Иконы переписывались, на древних иконах, на старых, когда они устаревали, рисовались новые. Это знает любой реставратор. То есть очень часто до слоя, который кажется нам наиболее ценным, нужно добраться с помощью реставрации. Но то, что именно эстетическая жизнь предмета, а не просто ритуально-церковная, вошла уже довольно давно в нашу повседневность — это безусловно.

На самом деле выход из этого – это попытка какого-то цивилизованного решения этого вопроса. В конце концов, смысл уже не в том, где будет тот или иной объект находиться, а смысл в том, где он будет сохраняться. Эти проблемы решаются и на Западе — условия хранения, с чем они связаны, — пытаются вроде бы решить и сейчас. Но ведь приходят сообщения, как реставраторы обнаружили, например, что произошло с Троицей в результате этого хранения.

Иными словами, как соединить презентацию памятника искусства с молитвенным почитанием церковным, каким образом найти компромисс – это весьма серьезная проблема (во всяком случае российская), но которую, я думаю, возможно решить без какой-то истерики в контексте совершенно другого общественного состояния, я имею в виду, как внешний, так и внутренний. Но просто, опять-таки, с учетом совершенно других специфических целей, которые каждый раз мы видим у того или иного действия, все это далеко от собственно ключевых проблем: какую задачу мы решаем, что для нас важно – сохранение памятника или использование его просто в наших каких-то чисто прагматических целях, государственных или социальных – собрать большое количество народа и этим что-то продемонстрировать, этим как-то воспользоваться.

Л. ШТИГЛИЦ: Вы упомянули преследования сотрудников Института философии РАН. Что мы знаем об этом деле спустя четыре уже месяца после того, как о нем стало известно?

Н. АЛЕКСАНДРОВ: На самом деле довольно много, здесь очень много аспектов. Понятно, что Аристотель — в данном случае это как бы такой повод, который предлагается обществу. Понятно, что речь идет немножко о другом. Во-первых, речь идет об участии сотрудников или связи их, участии или неучастии в разного рода формах, выезд за границу, возвращение, высказывания частного характера. У нас же не существует этой частной сферы, учитывая, что, допустим, Фейсбук считается такой же сферой средств массовой информации, и пост или обращение в Фейсбуке рассматривается как некое публичное высказывание. Это во-первых.

Во-вторых, конечно, это проблема государственного распределения. И еще одна проблема — это проблема целевого или нецелевого использования бюджетов. Это тоже на самом деле уловка, потому что очень многие гуманитарные проблемы или проблемы перевода, и то, как это было представлено — их быстро невозможно решить. Потому что на самом деле речь же не шла о переводе Аристотеля всего, это огромная работа, а речь шла о работе над переводами Аристотеля. Пока для перевода вообще корпуса аристотелевских текстов у Института философии нет никаких сил.

То есть, иными словами, существует некая подоплека. То есть существует вершина этого айсберга, на которую реагирует общественность — и справедливо, конечно же: вот, Аристотель подвергся репрессиям, — и существует некая подводная часть, с моей точки зрения, не менее страшная и не менее нервная. Ну и, наконец, существует еще и третий аспект: это борьба разного рода сил внутри Института философии. Но это уже отдельная вещь, которая действительно приближает нас к каким-то разговорам идеологического или парафилософского характера. Учитывая, что все-таки, когда мы говорим «Институт философии», или «философы» просто, для нас это общее слово закрывает большое количество самых разных мнений, лагерей, течений, предпочтений внутри собственно философского сообщества.

Понятно, что этот мир далеко не однороден. И здесь борьба, которая связана, с одной стороны, с какими-то абсолютно понятными вещами. Те люди, которые в большей степени задействованы сейчас — российским государством в первую очередь… Я не знаю, какие-нибудь философы, которые занимаются творчеством Ильина, или которые пытаются представить из себя евразийцев, или выступают за русскую философию как некий абсолютно отдельный или самодостаточный феномен, и прочее-прочее — но существуют в не меньшей степени философы марксистского толка, другого совершенно, или в большей степени менее идеологические, так скажем, для которых философия – это в первую очередь наука. То есть это та философия, классическая философия, которую, конечно, можно использовать как идеологический инструмент, но которая волнует в первую очередь как таковая. То есть это публикация, комментирование текстов и издание их. Или их интерпретация, с другой стороны, и доведение до публики.

То есть, иными словами, это разнородная среда, где существует много всяких разных противоборств, которая находится в особенных отношениях с государством, и которую, в свою очередь, государство или какие-то важные люди, представители — я не знаю, какие-нибудь авторитетные олигархи или просто политические силы, — используют в своих целях.

И вот это тоже чрезвычайно важно. То есть нельзя просто смотреть на это как на… Несмотря на то давление, о котором я говорил, которое существует, на гуманитарную сферу вообще, это еще, разумеется, для многих повод этим воспользоваться и что-то такое себе присвоить. Не знаю, дачу в Переделкино, здание Института философии — масса всего. Вот масса всяких таких вполне конкретных целей может преследоваться: изъять здание, отобрать здание у кого-нибудь, перераспределить государственный бюджет, сделать научную карьеру — ну и много самых разных поводов, которые не менее актуальны, чем вот эти вопросы общего характера.

Л. ШТИГЛИЦ: К сожалению, у нас закончилось время. Спасибо вам за разговор сегодня. Это была программа «Прямо сейчас», меня зовут Лиза Штиглиц, а в гостях у нас сегодня был критик и литературный обозреватель Николай Александров. Далее у нас в программе новости. Спасибо всем, кто слушал нас!