Эван Гершкович: заложническая дипломатия перешла от террористов к государствам вроде России

Журналист Эван Гершкович, которого обменяли в 2024 году, — об аресте японского журналиста Юки Имаи, о том, почему Запад больше не требует освободить политзаключённых, о переговорах в Абу-Даби, о курсе Трампа и о том, как он сам возвращался к жизни после Лефортова.

1. Брать заложников ради обмена раньше умели террористические группы, теперь это делают государства: Иран, Китай, Россия.
2. Кремль переходит одну красную линию за другой, и арест японского журналиста Юки Имаи — повторение схемы, которую однажды уже опробовали.
3. Российских политзаключённых включили в обмен 2024 года как замену убитому Навальному, а не потому, что кто-то специально добивался их свободы.
4. В советское время Запад требовал освободить диссидентов, а сейчас на переговорах не настаивает даже на освобождении украинских гражданских.
5. Прорыва в Абу-Даби не видно: Москва требует весь Донбасс, а большинство украинцев против любых территориальных уступок.
6. Промежуточные выборы не изменят внешнюю политику Трампа: будущее Республиканской партии его мало волнует.
7. Письма в тюрьму важнее всего политзаключённым: им дают по 15 лет, и надеяться им почти не на что.

Эван Гершкович, журналист Wall Street Journal, провёл в российской тюрьме полтора года, а в 2024-м его освободили по обмену. О заложниках он говорит без сентиментальности. Брать иностранцев, чтобы потом обменять, когда-то было приёмом террористических групп, теперь это инструмент государств: Ирана, Китая, России. Свежий пример — японский журналист Юки Имаи, которого задержала ФСБ. Схема та же, что и в его собственном деле, только «даже намного проще».

Второй раз уже легче

Кремль годами переходит одну красную линию за другой. Сначала Навального отравили, потом убили. Сначала выборы контролировали, потом сняли «Яблоко». Сначала давили прессу, потом уничтожили «Новую газету». С иностранными корреспондентами то же самое: раньше их считали полудипломатами и просто высылали — японского журналиста в 2019-м, голландского в 2021-м. После ареста американского корреспондента в 2023-м эта черта пройдена, а «второй раз уже легче».

Почему именно японец? Отношения Москвы и Токио деградировали: тут и давний спор о Курилах, и война, и союз Токио с Вашингтоном, и дружба Москвы с Пекином. Китайца, понятно, не тронут — партнёры. За день или два до задержания Имаи Япония выдала Германии российского хакера. Возможно, Москва хочет обменять журналиста именно на него, а возможно, это сигнал Токио. Но если иностранца берут так демонстративно, значит, на него хотят кого-то выменять. Вопрос в том, готова ли Япония к обмену. Пока Токио ведёт себя гораздо тише, чем Вашингтон в 2023-м. А обвинение в сборе сведений о тех, кто собирается воевать в Украине, сочинить нетрудно: достаточно, чтобы прохожий во Владивостоке поделился с журналистом планами подписать контракт.

Политзаключённые оказались в обмене случайно

Политзаключёнными не обменивались с советских времён. Россиян включили в сделку 2024 года «как замену фигуры Алексея Навального». Чтобы Германия отпустила Вадима Красикова, ей нужен был весомый ответный шаг, и этим шагом должен был стать Навальный. Когда его убили, американские и немецкие чиновники дополнили список его соратниками и другими невиновными людьми. Специально освобождать российских политзаключённых никто не собирался.

В советское время западные представители на любой встрече требовали освободить диссидентов. Сейчас этого не происходит. На переговорах обсуждают обмен военнопленными, а украинских гражданских в российских тюрьмах в эти обмены не включают — они ведь не военные. Требование освободить и тех и других должно стать частью любых мирных переговоров.

Западную публику больше интересует, что россияне думают о войне, чем судьбы конкретных узников. Солженицына или Шаранского когда-то знали все, а о нынешних политзаключённых этого не скажешь: «это не такая легенда, как была когда-то». По независимым опросам, 70% россиян хотят, чтобы война закончилась, но их настоящих взглядов не узнать, потому что люди боятся говорить. «И правильно боятся»: законы, которые запрещают выступать против войны, безумны. Причин равнодушия много. Американским СМИ доверяют 15% населения, у подкаста Джо Рогана слушателей больше, чем у всех остальных медиа вместе взятых, люди сидят в алгоритмических пузырях. К тому же эпоха бумеров заканчивается, и на смену приходят люди, которые «не видят особенно хорошего будущего».

Переговоры: никто не сдвинулся

Прорыва в Абу-Даби ждать не приходится. Путин по-прежнему требует весь Донбасс и хочет переписать правила европейской безопасности. Больше 60% украинцев против любых территориальных уступок, особенно Краматорска и Славянска: за этими городами-щитами уже Киев.

То, что Финляндия и Норвегия заговорили с Москвой, — хороший знак. Вашингтон пытается договариваться с Москвой напрямую, без Европы, и как будто больше склоняется к России, чем к Украине. В такой ситуации европейцам важно самим войти в переговоры. Финны и норвежцы понимают Москву лучше всех, а главное, их участия попросил сам Киев, и это вопрос украинского суверенитета.

Промежуточные выборы в США Трампа не остановят. Сразу после них он поставил Стивена Миллера на самую высокую должность в Белом доме и как будто решил «показать всем такой средний палец». Взгляды Трампа на войну за два года менялись: сначала главной проблемой был Зеленский, потом Путин, теперь снова Зеленский. Будущее Республиканской партии его мало заботит, он думает о себе. Резких перемен во внешней политике в ближайшие два года ждать не стоит.

Лефортово и возвращение

В тюрьме понимали, что у них в руках «дорогой, ценный актив», который однажды обо всём напишет, поэтому показывали ему потёмкинские деревни. У него даже матрас был толще, чем у сокамерника, и он каждый раз выпрашивал матрас потолще и для соседа. Украинских пленных и российских политзаключённых пытают и обещают, что они больше никогда не увидят близких. Отсюда чувство вины: его взяли для обмена, а их — за инакомыслие, и сидеть им по пятнадцать лет.

Первые четыре дня писем не было, а потом открылась «кормушка», и пришли письма — «как будто тебя одновременно обнимают тысячи людей». Некоторые открытки с московских вечеров писем политзаключённым он хранит до сих пор: например, ту, где незнакомец из Магаданской области благодарит за статьи.

После освобождения он два года молчал. Были панические атаки, бессонница, ощущение, будто спустился с МКС или вышел из детского сада сразу во взрослую жизнь: в тюрьме у человека отнимают свободную волю. Первым делом он написал статью для WSJ, а не дал интервью, потом работал со специалистом по ПТСР и над книгой. В группы «общей травмы» он не ходил: не хотел вместе с такими же бывшими заключёнными «дорожить этой своей бедой». Тюрьма — важная глава его жизни, но не вся жизнь.

Книга для тех, кто сидит

Сначала он хотел написать о том, как меняется Россия, и проследить за судьбами нескольких героев, а в итоге сам стал одним из них. Книга ведёт читателя от России 2017–2022 годов через первый год полномасштабной войны в тюремную систему. Она написана и для иностранцев, и для россиян. В заключении ему помогал «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, и теперь он хотел бы, чтобы его книга тоже стояла на полке в Лефортове: политзаключённые есть и будут.