Анна Наринская: ужас эмигрантов от погромов во Франции — лицемерие тех, кто сам когда-то сдулся

Анна Наринская в эфире «Прямо сейчас» — о протестах во Франции и реакции на них русскоязычных соцсетей, о постсоветской травме, левых взглядах и Израиле, о поддержке Нетаньяху Макаревичем, фильме «Наза», скандале вокруг BBC и книгах, написанных с помощью ИИ.

1. На миллион протестующих во Франции приходится от силы тысяча мародёров, но русскоязычные соцсети замечают только разбитые витрины.
2. Причина беспорядков — социальная несправедливость: во Франции место рождения во многом предопределяет судьбу.
3. Постсоветский человек отвергает любую идею социальной справедливости, потому что её скомпрометировал СССР.
4. Можно быть социалистом и при этом не принимать антиизраильский «пакет» левых взглядов.
5. Палестинский флаг на европейских протестах чаще означает «ненавижу систему», чем позицию по Ближнему Востоку.
6. Право Макаревича поддерживать Нетаньяху не обязывает уважать этот выбор, как не обязывает уважать искреннюю любовь Певцова к Путину.
7. Опасен не ИИ как инструмент, а обман и поток машинной прозы.

Пока русскоязычные соцсети ахают над разбитыми витринами в Париже, журналистка и куратор выставок Анна Наринская предлагает сначала посмотреть на себя. Во Франции на улицы выходит миллион человек, а мародёров среди них «ну, я не знаю, пятьсот, ну, тысяча». Но обсуждают почему-то только их. Осуждать тех, кто пытается чего-то добиться, легче всего людям, которые в своё время сами сдулись и перестали добиваться.

Витрины — следствие, а не причина

Протест — дело традиционно жёсткое. На Майдане жгли покрышки. Белорусов, которые снимали тапочки, прежде чем встать на скамейку, потом сами же белорусы упрекали в излишней мирности. А москвичи в 2012 году послушно проходили через рамки ОМОНа и стояли на выгороженном пятачке. Правильно ли это было? Ответа в студии не нашлось.

Когда мимо бежит толпа и бьёт стёкла, страшно и неприятно. Но причину и следствие путать нельзя: причина — несправедливость общества и равнодушие французского правительства. Сочувствовать Nike тоже незачем: это огромная корпорация, которая, по её мнению и сведениям, использует детский и недооплачиваемый труд. Главное зло — tech bros вроде Илона Маска, но у них нет магазинов, которые можно разбить.

Во Франции место рождения во многом и правда определяет судьбу. В бедном районе плохие школы, не хватает учителей, а выпускников не берут в хорошие университеты. Об этом рассказывают лицеисты из русскоязычных семей, живущих во Франции. Об этом же говорят подростки во французском фильме La Grande Diva: диалоги для него писали по разговорам с юными актёрами.

Постсоветская травма

Громче всех в эмиграции звучит старшее поколение: российское общество иерархично, и человека «с опытом», особенно мужчину, слышнее. Почему и эмигранты 70-х, и нынешние так консервативны? Скорее всего, из-за постсоветской травмы: любая левая идея звучит как политинформация в советской школе, а «любая идея социальной справедливости для постсоветского человека скомпрометирована Советским Союзом». Объяснение, впрочем, поверхностное, и причин наверняка больше.

Левая, но не против Израиля

В экономике и социальных вопросах — социализм и близость с европейскими левыми. Исключение — Израиль. После 7 октября в «Новой газете Европа» вышла статья «Как я осудила ХАМАС и осталась левой» с надеждой, что от людей перестанут требовать «пакетности взглядов». Не вышло: проще взять готовый набор, в котором из критики капитализма автоматически следует ненависть к Израилю. А 7 октября — преступление против человечества.

Но и палестинский флаг на французской демонстрации — не всегда про Палестину. Это «деколониальный флаг протеста, это как футболка с Че Геварой», то есть знак ненависти к системе, который капитализм давно превратил в товар. Антисемит среди людей с таким флагом встречается вероятнее, но считать каждого из них убийцей — нет. Символы вообще меняют значение: друг Наринской, побывавший в Украине, видел флаги УПА на синагогах и объяснил ей, что сегодня это прежде всего знак независимости.

Из той же логики — раздражение от картинок, где кто-то загорает или ужинает, пока рядом гибнут люди. Мы не знаем, что в сердцах тех, кто сидит на Патриках, пока бомбят Украину. Что им делать — свергать Путина? «Но мы же не любим, когда свергают Путина, потому что нам не нравится, что бьют витрины».

Макаревич и Нетаньяху

Голосовать за Нетаньяху — право Андрея Макаревича, а разочароваться в нём — право его знакомых. Он стал частью пиар-кампании, рассчитанной на израильскую «русскую улицу», а Нетаньяху — явление глубоко отрицательное. Аргумент «это его выбор» не спасает: Дмитрий Певцов тоже искренне любил Путина. Но и требовать от Макаревича пацифизма нелепо: он против конкретной войны. При этом необоронительная война почти всегда зло, а превентивных войн не бывает.

NAZA и мода на разоблачения

В документальном фильме израильских режиссёров «Наза» анонимные военные ЦАХАЛ рассказывают, как размывалось понятие сопутствующего ущерба: сотни мирных жертв на одного боевика ХАМАС стали нормой. Реакция абсурдна: одни говорят, что анонимам верить нельзя, другие хотят найти их за разглашение гостайны. Называть разоблачение своей страны предательством — red flag. Но в искусстве есть перекос: антиизраильские настроения модны, и лучшие силы уходят на разоблачения израильской военщины, а такого же сильного фильма о терактах против Израиля нет.

BBC, ИИ и комиксы

Объективности на BBC не было никогда, но в конце 1990-х там невозможно было представить непроверенное обвинение в сотрудничестве с ВСУ, выпущенное в эфир. Если история с фильмом Shadow Man обстоит так, как она её понимает, это позор.

ИИ в литературе не страшен, если о нём говорят открыто. Страшно, когда врут, и страшна массовая машинная проза, от которой «просто тошнит». В англо-американских университетах эссе уже почти перестали сдавать как экзамен. А вот комиксам — от «Мауса» Шпигельмана до книги Норы Круг о дедушке-нацисте — подвластно всё: когда словами уже ничего не скажешь, комиксом ещё можно.