Скачайте приложение, чтобы слушать «Эхо»

Купить мерч «Эха»:

Сейчас в эфире
«Прямо сейчас» с Николаем Петровым
Далее в 19:00Все программы

Александра Архипова: Путин угрожает по-блатному, но прячет угрозы за официальной лексикой

Дайджест эфира «Прямо сейчас» с Александрой Архиповой, 20 ноября 2026

«Прямо сейчас»20 ноября 2026

Социальный антрополог Александра Архипова в программе «Прямо сейчас» объясняет, как Путин прячет блатные угрозы за официальной лексикой и почему некрояз власти бесит даже военкоров. Ещё она разбирает окопные слова «обнулили», «расцинковка» и «калич» из своего «Этнографического словаря войны».

  1. Путин говорит так же, как блатные, и угрожает телесной расправой, но переводит эти угрозы в официальный регистр, и от этого они звучат ещё страшнее.
  2. Путин шутит, чтобы показать власть: когда шутит начальник, остальным приходится смеяться.
  3. Некрояз власти людей не мобилизует, а успокаивает и отстраняет: если в вопросе звучит слово «СВО», люди сильнее гордятся страной, но меньше хотят помогать беженцам.
  4. Канцелярит Минобороны раздражает даже военкоров: такой язык позволяет обществу не замечать войну.
  5. Окопный язык точно различает смерти: «задвухсотили» — значит убил противник, «обнулили» — убили собственные командиры.
  6. Минздрав учит врачей мягко отговаривать женщин от абортов, а госреклама обращается к ним в духе «Зай, рожай».
  7. Многодетные семьи, которые продвигает государство, живут так бедно, что отцы идут на войну, потому что другого заработка нет.

Война породила в России два языка, и они конфликтуют между собой. Наверху — некрояз, язык власти, в котором нет захваченных территорий, а есть освобождённые, и дроны не атакуют НПЗ, а «побеспокоили» их. Внизу — окопный язык, на котором солдаты и их родственники описывают, что на самом деле происходит на фронте. Социальный антрополог Александра Архипова разбирает оба в программе «Прямо сейчас». Повод — «Этнографический словарь войны», написанный вместе с мужем, психологом Юрием Лапшиным. Материал для словаря — 7 тысяч писем уполномоченному по правам человека, военные чаты и интервью с участниками войны.

Блатной язык в высоком регистре

Европейские разговоры об ожидаемом нападении России Путин назвал не поносом, а диареей, то есть грубость перевёл в более высокий регистр. Тот же приём в знаменитом «мочить в сортире»: сначала официальное обещание преследовать террористов, потом то же самое на языке подворотен. Так Путин переводит сам себя и обращается сразу к двум аудиториям. Это его собственная речь, а не заготовки спичрайтеров, и так он говорит, когда злится. Угрозы у него телесные, как у блатных, только прикрыты официальной лексикой, поэтому «они звучат ещё страшнее и ещё страннее одновременно».

Шутки Путина — тоже инструмент. Анекдот может сближать своих, а может унижать: если шутит начальник, остальным приходится смеяться. «Нравится, не нравится – терпи, моя красавица» об Украине накануне войны, свежий анекдот об украинском коррупционере, у которого деньги «из тумбочки», — шутки того же рода. Это старая советская манера начальников за столом. Лидеры демократических стран так не говорят, за исключением Трампа.

Встречу Си, Трампа и Путина официальные СМИ заранее называли Ялтой. Похоже на подготовленную лингвистическую спецоперацию: так создаётся отсылка к Сталину, Черчиллю и Рузвельту, которые делили мир. Но картинка не сложилась: Путину указали встать за женой Си, а встречать его в аэропорт Си не поехал.

Некрояз: успокоить и наказать

Некрояз «говорит о смерти» и одновременно «убивает значение слов». Но слова не просто подменяют: за нарушение правил наказывают. ТАСС, «Интерфаксу», «ФедералПрессу» в начале войны рассылали методички: писать «спецоперация» вместо войны, ВСУ называть нациками и бандформированиями. В одном федеральном СМИ журналистам за неправильные слова грозили лишить годовой зарплаты, а для всех остальных есть статьи о фейках и дискредитации армии.

Неожиданно некрояз бесит и турбопатриотов. Для военкоров главный враг — Минобороны, и они издеваются над «лампасным новоязом». В 2023 году министерство сообщило, что среди пленных, полученных при обмене, есть «лица чувствительной категории». Имелись в виду сотрудники ФСБ и ФСО. Претензия военкоров: такой язык позволяет гражданам закрывать глаза на войну, и с этим трудно спорить. Это подтверждает и опросный эксперимент. Когда в вопросах звучало слово «СВО», а не «военный конфликт», люди сильнее гордились страной, но заметно меньше хотели жертвовать деньги беженцам. Новояз не мобилизует, а отстраняет. Марья Ивановна жарит котлеты, слышит по телевизору про освобождённые территории и не дёргается.

Та же логика и в новостях о Крымском мосте. Слова «подрыв» избегают: мост «функционирует в ограниченном режиме», движение приостановлено из-за «внешнего вмешательства».

Окопный язык: обнулили, задвухсотили, вытекает

На фронте некроязом не объяснишься, поэтому окопный язык быстро развивается: чем глаже официальная речь, тем больше в нём новых значений. Слова, похожие на синонимы, на самом деле означают разные смерти. Если человека «задвухсотили», его убил противник. Если «обнулили» — собственные командиры, и это типичная практика. «Заминусили» — значит, в отчёте его списали как потерю. «Вытекает» — значит, раненый лежит в красной зоне под украинскими дронами, медики туда не пойдут, и он может умирать неделями.

Новые реалии дают новые слова. Слово «расцинковка» означает вскрытие цинкового гроба: родственники находят там чужие тела, а в одном реальном случае — три ноги. «Калич» — это не любой калека, а раненый, которого оставили на фронте и отправляют в смертоубийственные штурмы, чтобы командир отчитался. В окопах Министерство обороны — «минка», госнаграда — «госка». Её дают за штурм, нарисованный нейросетью, или за «флаговтык», когда целое отделение гибнет ради фотографии с флагом. Дрон — «птичка»: ласковое имя для того, чего боятся больше всего. Так же в 1920-е годы ЧК звали Манечкой. Командование этим страхом пользуется: человека привязывают к дереву в красной зоне, и его убивает дрон.

«Зай, рожай» и «будущая мама»

С женщинами государство тоже говорит на двух языках. Социальная реклама обращается к ним грубо и патриархально — «Зай, рожай» — и внушает, что родить ребёнка — долг перед государством, а не перед мужем. Государство видит себя сильным отцом и мужем. А Минздрав с 2023 года рассылает врачам «речевые модули». Спрашивать «когда рожать будешь» теперь нельзя, зато там подробно расписано, как отговаривать от аборта. Вместо «предабортное консультирование» говорят «консультирование будущей мамы»: женщина ещё ничего не решила, а её уже записали в матери, и если она всё же сделает аборт, к этому добавится чувство вины. Мягкие слова действительно влияют. В исследовании среди английских терапевтов пациенты, которым диагноз сообщили смягчёнными словами, охотнее отказывались от рекомендаций. Это та же манипуляция.

Многодетные: демография против реальности

В школах рекламируют многодетную семью как идеал, хотя этот поезд ушёл десятилетия назад. Реальность видна в письмах: каждое двадцатое письмо из корпуса жалоб — от семьи, где больше четырёх детей. Такие семьи очень бедны. Отец уходит по контракту, потому что другого заработка нет, а потом часто пропадает. Пропавших охотно записывают в самовольно оставившие часть, в «сочниками», и вместо больших выплат за гибель семья получает минимальные. При этом за пределами мегаполисов закрываются роддома, и рожать приходится ехать в другой город.