Скачайте приложение, чтобы слушать «Эхо»

Купить мерч «Эха»:

«Прямо сейчас» с Дарьей Серенко

Лев Владов
Лев Владовжурналист
Дарья Серенко
Дарья Серенкокоординаторка феминистского антивоенного сопротивления и писательница

Вопрос прав женщин или феминистский вопрос – это не что-то, что мы отложим и когда-нибудь потом, после свободных выборов, поговорим. Вот любят мне так говорить, в том числе наши: давайте вот сначала Путина свергнем, а потом все остальное. Так не работает. Это должны быть одновременные процессы. И более того, без женщин не будет ни устойчивого мира, ни устойчивой демократии, ни прекрасной России будущего, если угодна эта формулировка…

«Прямо сейчас»29 сентября 2026

Задать вопрос прямо сейчас

Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»

Л. ВЛАДОВ: Всем здравствуйте! В эфире «Прямо сейчас», я ее ведущий Лев Владов, и сегодня у нас в гостях писательница Дарья Серенко, координаторка движения «Феминистское антивоенное сопротивление». Даша, привет!

Д. СЕРЕНКО: Привет! Спасибо, что пригласили.

Л. ВЛАДОВ: Спасибо, что пришла. Даша, имеет ли сегодня женщина в России право не рожать?

Д. СЕРЕНКО: Хороший вопрос. Мы посвятили ему 133 страницы нашего доклада об этом. Формально имеет, на бумаге это право есть. Даже в федеральном законе все еще закреплено, что материнство — это право, а не обязанность. Но теория и практика у нашего государства стремительно расходятся. Этот гэп растет с каждым годом, особенно после 2022 года, полномасштабного вторжения России в Украину. И теперь я бы сказала, что скорее нет, чем да. Потому что вся государственная машина — и медицинская система, вообще система здравоохранения в целом, и пропаганда, и Государственная Дума, и всякие общественные деятели, — всех их мобилизовали (хорошее слово для 2022 года). Но мобилизовали их на то, чтобы убеждать, принуждать женщину, во-первых, рожать, а во-вторых, чтобы вообще такая формулировка, как «репродуктивный выбор» — чтобы она исчезла, растворилась, и у женщины выбора не было на практике.

Л. ВЛАДОВ: «Мобилизация» действительно хорошее слово, потому что ваш доклад, который вышел вчера, 28 сентября, в честь Международного дня права женщины на аборт — он как раз называется «Специальная демографическая операция». И там есть подзаголовок…

Д. СЕРЕНКО: Да, подзаголовок «Эрозия репродуктивных прав в России военного времени». И вот эту формулировку «Специальная демографическая операция» мы взяли в кавычки — она не наша, это не наша метафора. Это государственная метафора, которую используют отдельные политики, спикеры, телеканал «Спас»… То есть они, абсолютно не стесняясь, называют свои ограничительные меры вот такой формулировкой, которая постепенно приобретает известность. То есть если еще пару лет назад это была какая-то маргинальная формулировка, то сейчас какая-нибудь серия передач на телеканале «Спас», 8 передач, вот этот цикл — он озаглавлен так.

Л. ВЛАДОВ: Давай представим женщину, которая сегодня хочет прервать беременность в России, живет в российском регионе — ведь федеральный закон сохраняет за ней это право. Давай пройдем по ее пути: на каком этапе начинаются барьеры, преграды или запреты?

Д. СЕРЕНКО: У всех этот путь, понятно, что как-то индивидуализирован. Зависит от региона, от того, какие там уже ограничительные меры вступили в силу. У нас, важно, нет федерального запрета, но пока на региональном уровне это так лоббируют. Но при этом в обход парламентских решений, потому что это было бы непопулярное политическое решение. И государство это прекрасно понимает и поэтому спускает это на более локальные уровни для того, чтобы не вызывать такого недовольства и показывать, что оно как бы здесь ни при чем.

Женщина проходит через многое. На самом деле это какие-то девять кругов ада и унижения. Женщина может пройти через «неделю тишины» — это когда тебе нужно как бы подумать, тебе не сделают аборт. А еще у аборта, когда ты можешь его сделать, есть сроки. То есть там до 8 недель, до 12 — есть ранний аборт, поздний аборт. И вот эти сроки, когда ты можешь легально сделать аборт в России — они все время сокращаются. То есть у тебя очень мало времени. У тебя очень мало времени, чтобы сделать аборт.

Л. ВЛАДОВ: Особенно когда ты выясняешь не сразу…

Д. СЕРЕНКО: Конечно. Во-первых, ты не сразу выясняешь. Во-вторых, в целом доступ к информации как-то ограничен очень сильно, к достоверной информации, и государство тоже приложило к этому много усилий. Ты не можешь найти клинику, где тебе сделают этот аборт, потому что государство в течение последних 4 лет последовательно выводило аборт из-под крыла частных клиник под крыло государственных. И казалось бы, а что такого? Это же не запрет абортов. Но вообще-то, когда ты попадаешь именно в государственные жернова, там тебя проще контролировать. Когда ты идешь просто в частную клинику, это просто процедура, где ты платишь деньги и совершаешь свой выбор. На тебя там не нужно давить, тебя не нужно уговаривать в какую-либо сторону — ты идешь и реализуешь свой репродуктивный выбор. Именно поэтому государство и вывело процедуру из частных клиник в государственные.

Теперь ты идешь в государственную клинику. Тебе там говорят: «Заполни анкету». Это такая манипулятивная анкета, оповещающая тебя о том, что после аборта ты больше никогда не можешь иметь детей. Там вопросы так манипулятивно составлены, чтобы давить на твое чувство вины. Но анкета – это еще полбеды. Ты должна прослушать сердцебиение плода в обязательном порядке. Ты должна выдержать эту «неделю тишины», когда ты должна неделю подумать — окей, это достаточно старая еще мера, с 2011 года, по-моему. Потом ты должна пройти доабортное консультирование. И тут начинается вообще кошмар. То есть либо это соцработник, либо психолог, который тоже на работе у государства, и вообще мы не знаем его квалификацию, что там с ним — либо в части регионов это вообще священник.

То есть ты идешь, ты хочешь сделать аборт. У тебя там свои какие-то социальные показания для этого, или ты столкнулась с какой-то тяжелой ситуацией. То есть ты в любом случае в очень уязвимом состоянии. Ни для кого это не легко. Аборт – это не какое-то легкое дело, это для многих очень сложное решение. И там тебя начинают окучивать со всех сторон: священник, еще какие-нибудь квазигосударственные НКО, которые делают вид, что они негосударственные, но на самом деле получают деньги от государства прямо на свою пролайферскую деятельность.

То есть они пытаются тебя отговорить от абортов. Ты можешь прийти в больницу, и тебя там будет ждать какая-нибудь условная Наталья Москвитина или ее соратники и соратницы, которые будут на тебя прямо там, в больнице, давить, пока ты в очереди сидишь в этой женской консультации.

И еще самое гадкое — ну не самое, тут все гадкое, все, что я рассказываю, но есть разные виды этой процедуры. Есть медикаментозный аборт для ранних сроков беременности — он самый безопасный, самый безболезненный, в том числе для женского здоровья, — и есть уже другие процедуры: вакуумные или то, что называется выскабливание. Ну, я не буду здесь слишком много подробностей и времени этому уделять. Но дело в том, что вторые процедуры — это уже хирургическое вмешательство. И они пытаются так растянуть срок, чтобы ты уже не могла сделать медикаментозный аборт, потому что его можно сделать только в самом начале. И женщину как бы стимулируют, что если уж она пошла делать аборт, то она должна пройти через самую неприятную процедуру, самую болезненную, самую опасную, чтобы она не успела в этот временной зазор. В общем, все это какое-то…

Л. ВЛАДОВ: И на которую тяжелее всего согласиться морально, потому что это просто страшно.

Д. СЕРЕНКО: Конечно, это страшно. А еще, поскольку у нас система здравоохранения находится, особенно в вопросах репродуктивного здоровья, весьма в упадке — наш доклад это тоже зафиксировал: там закрываются родильные дома, происходит оптимизация, катастрофически не хватает медицинских работников в этой сфере, — то медработники и медработницы перерабатывают, у них там низкие зарплаты; они тоже ненавидят часто этих женщин, там есть акушерское насилие, гинекологическое насилие. Государство — оно же на всех давит, и на врачей, и на пациенток. И постепенно это тоже идеологически вдалбливается (и это уже вдолблено), что аборт – это стыдно, это грязно, что если ты пришла, то ты должна пройти через какой-то ад обязательно, это наказание тебе за аборт. Это на самом деле еще с советских времен так было.

Л. ВЛАДОВ: Я недавно читал хорошую статью медиа «Верстка», и там было интервью с девушкой, кажется, 20-летней, которая рассказывала о своем опыте недавнем, попытке сделать аборт. И как будто система делала все, назначая все виды возможных процедур, анализов, УЗИ, перекладывания этих УЗИ, для того, чтобы дотянуть до вот этих 12 недель. И вот эта обязательная еще «неделя тишины». И когда она уже наконец все сделала, она пришла, и ей сказали: «Извините, у вас сегодня 12 недель и 1 день, вы теперь обязаны рожать». Кажется, что система поощряет… Я стал читать и видеть информацию о том, что люди, которые работают в гинекологии, в практике — они получают какие-то бонусы, если они отговорили.

Д. СЕРЕНКО: Да, теперь у нас есть поощрение медицинских работников, 50 тысяч рублей или 20 тысяч рублей — в таком диапазоне, от 20 до 50, — за отговоренную женщину. Ну, это так не называется — просто «за сохранение беременности». То есть они вводят вот этот стимул финансовый, чтобы врачи, по сути, отговаривали женщину. Там еще встроены так называемые речевые модули, то есть как говорить с женщиной так, чтобы не предложить ей аборт, вообще не предложить ей выбор, не разъяснить ей, что у нее вообще есть этот выбор, и как бы вот так в речевых медицинских модулях проманипулировать, какие скрипты речевые использовать, чтобы склонить женщину сохранить беременность.

И тут тоже мне часто говорят: ну и что такого? Но вообще-то у нас сейчас есть закон, причем во многих регионах, который в том числе пропихивала РПЦ, Наталья Москвитина, которая стала сейчас депутаткой — закон о запрете склонения к аборту. Вдумайтесь: запрет склонения к аборту. Очень абстрактная формулировка, до сих пор толком не прописанная. Все, что угодно, можно считать. Даже если тебе разъясняют, что у тебя есть выбор, это можно посчитать склонением к аборту. Но при этом у нас нет, не существует никакой ответственности, если ты склоняешь женщину, но тоже принуждаешь ее в обратную сторону, сохранить эту беременность. А почему это лучше? Ты точно так же берешь и манипулируешь живым человеком в уязвимой ситуации.

Л. ВЛАДОВ: Поговорим про эту коварную женщину, Ирину Москвитину.

Д. СЕРЕНКО: Наталью.

Л. ВЛАДОВ: Ой, простите, Наталью Москвитину, за запрет выдвижения в депутаты которой люди собирали в России подписи и набрали порядка 45 тысяч, кажется. Тем не менее, на основании недавних выборов она все-таки взяла свой мандат. Какие теперь у нее открываются возможности?

Д. СЕРЕНКО: Да, тут важно упомянуть, что Наталья Москвитина не была никакой кандидаткой с именем на этих выборах. Она шла по списку «Единой России» от вологодской группы. Там перед ней были два губернатора, по-моему, и они снялись.

Ну, это частая схема: они снимаются, и дальше по списку идет она. Вот так она оказалась в Госдуме. То есть ей просто расчистили теплое место. Там не было никакой у нее ни кампании, ни какой-то борьбы. Хотя понятно, что вообще российские выборы — это фарс.

И да, у нее очень интересный карьерный трек. Она действительно была какое-то время такой низовой активисткой, искренней, как мне даже кажется. Она очень верующая, православная. Вот она хотела запретить аборты в России, это ее большая жизненная миссия и мечта. И она начала работать плотно со структурами РПЦ. Она открыла свой фонд «Женщины за жизнь» во многих регионах. Она получила кучу президентских грантов на это. Причем финансирование вот так вот выросло очень сильно за последние годы.

Она буквально в своем фонде вместе с психологами тренирует других женщин-активисток отговаривать от аборта. Например, если они видят в социальных сетях, во «ВКонтакте», что какая-то женщина в какой-нибудь группе «Подслушано» или где-то еще пишет, что «вот, такая у меня жизненная ситуация, не знаю, что мне делать», они вот так налетают со всех сторон, обученные на этих тренингах. А я знаю про эти тренинги, потому что наша активистка сделала расследование про это. Она проникла в эту тренинговую машину и на себе это все прошла, прожила. И там прямо им говорили, что это «красота манипулятивной работы с людьми». Прямая цитата. То есть они тоже, не скрываясь, это делают. И вот они начинают отговаривать эту несчастную женщину, давить на нее, писать ей в личку сообщения.

В общем, там большая-большая инфраструктура, которая за этим стоит. И да, вот Наталья Москвитина баллотировалась, и теперь она будет в Госдуме. И она сразу же обозначила — это то, о чем мы предупреждали, мы, Феминистское антивоенное сопротивление, — что она будет добиваться федерального вот этого закона о запрете склонения к аборту. Все это время она вела кампанию за этот закон. Она приезжала в регионы, за закрытыми дверями там с губернаторами разговаривала, подкладывала им папочку. И, в общем, она достаточно многого добилась в своей работе.

Л. ВЛАДОВ: Да, я вижу то, что ее официальный титул – это президент благотворительного фонда в защиту жизни до рождения «Женщины за жизнь». Но ведь, получается, этот фонд напрямую ограничивает свободы женщин. Как так получается, что, собственно говоря, те, кто прекрасно понимает, что такое рождение ребенка — как я понимаю, Москвитина сама имеет несколько детей…

Д. СЕРЕНКО: Четверо детей, да.

Л. ВЛАДОВ: Как так получается, на твой взгляд — даже не экспертный, а просто на твой взгляд как тоже женщины, — почему так может получаться, что… Что у нее могло в жизни произойти, что она занимается такой деятельностью?

Д. СЕРЕНКО: Я очень многое узнала за это лето про Наталью Москвитину, посвятила ей в каком-то смысле свою активистскую жизнь. Прочитала даже часть ее книги, просмотрела много ее интервью. Потому что мне было очень интересно ответить на этот вопрос: что это? Это какая-то прагматика исключительно, какой-то поиск выгод, или действительно это идеологически заряженный человек?

Мой ответ – и то, и то. То есть она неглупая, она хорошо делает свою работу, она хороший организатор, видимо, хороший директор, директорка. Она умеет подтягивать людей под свои инициативы. У нее очень налаженный нетворкинг, в том числе при поддержке РПЦ в регионах. И она очень хорошо понимает вот эту самую женскую уязвимость. То есть она буквально заманивает женщин к себе в свои вот эти НКО-сети тем, что она может этим женщинам предоставить какую-то разовую помощь или поддержку. К ней очень часто идут бедные женщины, женщины из каких-нибудь маргинализированных групп, женщины, у которых реально тяжелая жизнь, домашнее насилие и так далее.

И вот они к ней попадают, и она проявляет к ним — может быть, первая за несколько лет, кто вообще такое проявляет, — какой-то акт заботы. Символический чаще всего. Понятно, что это какая-то разовая поддержка, какой-нибудь соберут им подарок или что-то еще. То есть это никогда не системная помощь, а всегда такая разовая — но все, женщина оказывается на эмоциональном крючке. Она попадает в оборот этого НКО, ею там становится очень легко манипулировать, потому что к ней проявили добро. И она отговаривает этих женщин от аборта.

В общем, это все на самом деле такая довольно по итогу циничная система. Я не знаю, что у нее в жизни там случилось именно, после чего она так вот загорелась этой идеей, но мне кажется, что женщины очень часто могут быть агентами, агентками патриархальных систем, иногда даже не меньше, чем мужчины. И быть женщиной — это вообще не панацея от патриархата. Наоборот, мы все это в себе тоже несем, и эти структуры всех нас пронизывают и пронзают во всех смыслах насквозь, травмируют нас.

Я думаю, что она действительно видит в этом свою жизненную миссию глобально. Я думаю, что для нее… Вот я читала комментарии женщин под постами про Москвитину, и они очень часто пишут: «Как можно быть такой лицемеркой? То, что ты сейчас будешь политиком, то, что у тебя есть такая агентность — это свидетельство женских прав. Ты пользуешься женскими правами и свободами, чтобы это делать, чтобы отнимать их у нас». Это, на самом деле, частая история. Это то, что было и в американской борьбе феминистской 70-х, когда главной оппоненткой феминисток второй волны американских была суперконсервативная, христиански настроенная пролайферка, которая была суперкарьеристкой при этом. Ну или мы можем вспомнить какой-нибудь сериал «Рассказ служанки», где тоже часть женщин были агентами этой системы. В общем, на самом деле это типичная история.

Л. ВЛАДОВ: Вообще, в целом это, конечно, может быть прагматичный выбор — то, что Москвитина оседлала тему, которая популярна в Кремле, и это является лейтмотивом внутренней политики уже многие годы. Вот недавняя цитата известного экономгеографа Алексея Ракши о том, что рождаемость в России упала до минимальных значений с конца XVIII — начала XIX века. В целом как будто это общемировой тренд, что рождаемость снижается во всех странах — в том же Китае. Попытка ли это Москвитиной просто оседлать эту тему и сделать карьеру на этом, а не православный фанатизм и спасение убиенных младенцев?

Д. СЕРЕНКО: Я посмотрела очень много передач Натальи Москвитиной на канале «Спас». Она ведет свою передачу. Эта передача заключается в том, что ей звонят, уж не знаю, реальные или нереальные — я думаю, инсценированные какие-то женщины. И звонят ей — это звонок, типа, в прямом эфире. И она их в прямом эфире отговаривает от аборта. Представляете, это по телевизору показывают! Вот такая передача.

Причем отдельный прикол: эта передача называется… Вот просто православный нейминг: передача, где Наталья Москвитина отговаривает женщин от аборта, называется «Прямая линия жизни». Я думаю: так, прямая линия жизни – это то, что я хочу с Владимиром Путиным. То есть это абсолютно не то, что ожидаешь. В общем, странный нейминг. И я вижу, что она прямо отходит в эти моменты от сценария, от каких-то своих собственных скриптов. У нее загорается огонь в глазах. Я думаю, что там действительно есть какое-то ценностное ядро.

Мне не хочется полностью обесценивать и инструментализировать Москвитину. Москвитину прекрасно инструментализирует государство, вот эта система, в которой она воспиталась, вскормилась и теперь идет по успешному карьерному треку. Но я думаю, что ее первоначальный импульс был искренний. И это на самом деле самые страшные люди. Меня прагматики пугают меньше, чем фанатики. Вот она скорее фанатик.

Я с ней познакомилась в рамках… Как я познакомилась с Натальей Москвитиной? 4 года назад вышел пропагандистский фильм про Феминистское антивоенное сопротивление, и про меня в том числе, и еще про нескольких феминисток не из нашего движения. И в качестве приглашенной экспертки, которая должна была хаять феминисток, была вот эта красивая рыжеволосая женщина. Я смотрю на нее и думаю: это вообще кто? Она такая: «Я Наталья Москвитина, фонд “Женщины за жизнь”…», — и просто начала нас хуйсосить. Вот все 3 часа этого фильма отдельно они разбирали мои фотографии со свадьбы, там что-то такое было… Я смотрела на это и думала: «Как интересно… Надо узнать, кто ты такая, раз тебя вот так вот привлекают как экспертку».

И я узнала. Я так вот погрузилась в этот лор, какие у нее там региональные сети. Потом мы сделали расследование про это, выиграли «Редколлегию» с этим расследованием: наша активистка в России проникла в структуру Москвитиной. Это очень интересно, рекомендую почитать это расследование. Ну и вот, и теперь мы здесь.

Л. ВЛАДОВ: Недавно в Берлине ты выступала (кажется, вчера) на акции «Сам воюешь — сам рожай».

Д. СЕРЕНКО: Это не было такой акцией, хотя хорошая идея ее сделать — это были выборы, и мы у посольства делали…

Л. ВЛАДОВ: 20 сентября.

Д. СЕРЕНКО: Да, коалиционный митинг.

Л. ВЛАДОВ: И ты стояла в костюме из сериала «Handmaid’s Tale» — «Рассказ служанки», кажется, в российском переводе.

Д. СЕРЕНКО: Да-да. Это такой белый чепец и красное облачение.

Л. ВЛАДОВ: Что интересно, я просмотрел пару сезонов этого сериала, и, кажется, во втором показана история… Это такой утопический, очень близкий к нашему настоящему мир в США, где побеждает суперконсервативная партия, которая возвышает права мужчины и полностью унижает женщину. Женщина становится либо… Та, кто не рожает — это уже отброс, ненужный обществу, а кто рожает — она очень ценный материал для деторождения. Дети — это самое святое. И что интересно, у истоков этой идеологии стояла женщина, которая была женой мужчины, который был во главе этой партии. И очень перекликается с этой историей, которую ты сейчас рассказываешь, про возвышение этой женщины Москвитиной. Интересно, что ограничение свобод женщин как будто толкают сами женщины часто.

Д. СЕРЕНКО: Я думаю, это толкают все, кто может толкать.

Л. ВЛАДОВ: А тот же самый Володин сидит в Думе и говорит: «Давайте оставим женщинам право рожать или не рожать».

Д. СЕРЕНКО: Да, это было интересно. Но я не думаю, что в этот момент Володин, знаете, руководствовался ценностями феминизма, и такой: да, оставим женщинам их право рожать. Это было абсолютно политическое выступление против патриарха Кирилла, который, нарушив некоторую субординацию, пришел к Володину и потребовал от него, чтобы был введен федеральный запрет склонений к абортам. На мой взгляд, это был такой политический жест Володина: типа, дать щелчок РПЦ по носу. Потому что они, честно говоря, офигели. Даже уже по меркам многих государственных деятелей наших они офигели и лезут со своими законодательными инициативами в том числе в их процесс.

Даже на самом деле Валентина Матвиенко несколько раз, вообще-то, стабильно высказывается за право на аборт за последние 10 лет. Она там может сказать что-то про то, что нужно социальные показания сузить… Кстати, вот важный факт: раньше было 13 социальных показаний, разрешающих аборт — теперь только одно. Единственное показание — это изнасилование. А Москвитина хочет запретить аборт даже в случае изнасилования женщины. И Матвиенко там пытается что-то лавировать, но она всегда говорит четко, что она за право на аборт. И на самом деле Минздрав за право на аборт, потому что они прекрасно понимают, какая высокая цена у них, как у структуры, будет, если вот это все запретят.

Уже наша страна переживала этот запретный опыт, в сталинское время были запрещены аборты. К чему это привело? И об этом знают и помнят все поколения российских и постсоветских женщин. Это привело к росту числа подпольных абортов, просто катастрофическому. Это привело к повышению женской смертности и, соответственно, младенческой смертности. Никто, никакая вообще демография от этого не выиграла, а только проиграла. Вот и все.

Поэтому я думаю, что, разумеется, в толкании этих патриархальных нарративов участвуют и женщины тоже. Но все-таки, если статистически посмотреть, и вообще кто у нас управляет страной и как, то, конечно, преимущественно это мужчины. И курс на консервативные ценности прежде всего был определен ими, Владимиром Путиным. Это было сознательное решение.

Л. ВЛАДОВ: Слушай, а вот интересно: не кажется ли тебе, что вот это общее стремление запретить аборты — это некоторое такое коллективное бессознательное? Потому что в целом и в обществе падает поддержка права женщины на аборт… То есть в 1998 году 65% опрошенных считали, что аборт – это личное дело женщины. Сейчас это 47%. При этом доля людей, не одобряющих аборты, по данным «Левада-Центра», в 2026 году выросла с 12% до 35%. Все ли это дело некоего государства и государственных мужей, или это такое коллективное бессознательное: когда уменьшается количество свобод в обществе, то после того, как репрессировали людей, которые выбирают какие-то нетрадиционные сексуальные практики, потом вторыми идут женщины и их свободы?

Д. СЕРЕНКО: Правильно ли я понимаю твой вопрос: все ли это дело государства, или это реакция в целом общества?

Л. ВЛАДОВ: Да.

Д. СЕРЕНКО: Мне кажется, что все-таки эту политику своими собственными руками — и мы в нашем докладе, в нашем репорте подробно про это рассказываем, — ее сотворило своими руками государство. То, что выросла поддержка этой политики, — это следствие этого. То есть государство спускает нарративы изо всех сил. Оно задействует очень много пропаганды, оно задействует очень много сил. Оно меняет медицинскую систему, оно меняет законодательную систему изо всех сил. Они приложили очень много ресурсов к этому. И на самом деле отклик небольшой. Это все еще небольшой отклик. Да, количество людей выросло, которые поддерживают все это, весь этот кошмар. Количество консерваторов, я думаю, выросло. При этом, я думаю, увеличилась и поляризация общества. То есть люди стали расходиться вправо-влево по ценностям. Часть людей после этого, наоборот, только уверилась в своих ценностях: что они за либеральные свободы, за право на аборт, еще за что-нибудь. А часть людей радикализировались в другую сторону.

Тут нужно проводить какие-то, видимо, социологические исследования, чтобы понять. И вообще, в целом, по миру есть несколько исследований, которые показывают результат, что увеличивается гэп между мужчинами и женщинами: что молодые женщины левеют, а мужчины правеют, и что это тоже создает напряжение, поляризацию между полами и гендерами. Это тоже интересная ситуация — посмотреть, как это в России, потому что по России еще такого исследования не делали. А я думаю, что война внесла в это тоже свою лепту, в эту гендерную поляризацию.

Мне кажется, что общество сопротивляется этому как может. Потому что эти модели, которые государство предлагает, — они обществу невыгодны. Они выгодны определенному какому-то кластеру людей, может быть, у которых больше ресурсов, чем у других. Но вообще-то, даже чисто экономически, особенно в российской неолиберальной экономике, гораздо выгоднее равноправное партнерство. В целом это гораздо выгоднее и экономически, чтобы семья выживала, особенно в этих условиях. Выгодна взаимозаменяемость партнеров, выгодна коллективная ответственность — давно не употребляла эту формулировку, — коллективная ответственность за ребенка; в смысле, когда вся семья несет ответственность за ребенка, а не только женщина.

У нас мало пока информации, но мне кажется, мое ощущение внутреннее, что в основном эта государственная политика вызывает раздражение, точки напряжения, точки поляризации и вообще-то гнев сильный, особенно женский — но и мужской тоже. Недаром же они не проводят эти ограничения через парламент. Не собирается никакой парламент, они там не голосуют, потому что это непопулярно. Они делегируют все эти непопулярные решения каким-то там подспудным ручейкам НКО и локальных парламентов. Через себя они это пропускать не хотят. Даже Путин где-то там в каком-то 2024 году выступил за право на аборт — уж я не помню сейчас, в какой формулировке. То есть это все очень смешно и лицемерно, но они боятся на себя это брать.

Л. ВЛАДОВ: Дорогие друзья, напоминаю, что у нас в гостях Дарья Серенко, писательница и координаторка движения «Феминистское антивоенное сопротивление». Слушай, хочу задать, возможно, избитый вопрос про слово мужчины, будущего отца, в вопросе аборта. Как сегодня оно вообще в России учитывается и описано ли законом? Какая позиция свободного мира? Какова позиция феминизма по вопросу о возможном слове будущего отца в решении женщины об аборте?

Д. СЕРЕНКО: Я знаю, что РПЦ предлагала, что аборт может быть только с разрешения мужчины, но это решение было отвергнуто, и, в общем, оно пока никак, кроме риторики, не звучало в российском публичном поле. Сейчас женщине не нужно на это разрешение.

Если ты спрашиваешь про какие-то общефеминистские позиции, я тебе за них не могу ответить, потому что не существует какого-то гомогенного, единственного феминизма. Я думаю, у всех очень разные мнения на этот счет могут быть. Мое мнение все же такое, что именно женщина, вынашивая ребенка в собственном теле, несет главные риски…

Л. ВЛАДОВ: Жертвует своим телом.

Д. СЕРЕНКО: Ну, может быть, кто-то жертвует, кто-то… Короче, тут тоже вопрос вординга, и, может, это не для всех корректная формулировка — особенно вопрос, если это желанный ребенок. Но все-таки я придерживаюсь этой формулы «мое тело – мое дело».

Понятно, что на уровне каких-то конкретных отношений люди вправе это коммуницировать друг с другом, как они хотят, и нельзя у них это право отбирать. Но никак законодательно это не может быть, на мой взгляд, ограничено, потому что женщина несет основные риски для своего здоровья — иногда даже и жизни, вообще-то, довольно часто. Женщина все еще несет риски остаться в одиночку с этим ребенком — к сожалению, статистика так показывает.

Хотя при этом российское законодательство тоже не рассматривает родительство, уже потом будущее, как какой-то равноправный процесс. У нас ребенок везде законодательно закреплен за матерью. То есть, когда будет суд, если при разводе, то суд скорее оставит ребенка с матерью, чем с отцом. Ну, за исключением некоторых регионов, таких, как, например, Чечня. Там так это не сработает. Вот такая моя позиция.

Л. ВЛАДОВ: И сразу второй вопрос. На твой взгляд, как выглядит ответственное участие мужчины в решении о беременности, при котором он не присваивает себе право решать за женщину?

Д. СЕРЕНКО: Хочется спросить: для себя спрашиваешь или для друга? Мне бы хотелось об этом у мужчин на самом деле спросить, как они это видят. Как женщина, я бы хотела просто поддержки любого своего решения и готовности разделить ответственность в том случае, если решение будет родить ребенка.

Причем вовлеченное ответственное родительство для меня — и вообще, мне кажется, для феминизма, — это какой-то очень важный концепт. Я вот живу в Испании, и я часто вижу примеры таких семей, где отец не помогает с ребенком, а он как бы равноценный партнер, он в том числе берет декрет. Во многих странах вообще в целом декрет так устроен, что его должны брать оба родителя, иначе вот эта вторая половинка декрета сгорит, для того, чтобы не было потом разрыва в карьере у мужчин и женщин такого сильного. Где-то это работает эффективно, где-то неэффективно, потому что понятно, что иногда это упирается еще в то, кто больше зарабатывает. И, наверное, каким-то семьям будет это просто невыгодно, а каким-то будет выгодно. Нужно смотреть, исходя из экономики семьи.

Л. ВЛАДОВ: Как ты думаешь, Россия медленно движется к тому утопическому будущему, которое нарисовано в сериале «Рассказ служанки»?

Д. СЕРЕНКО: Только, наверное, все-таки антиутопическому, потому что это не наша утопия, это наша антиутопия. Ну, слушай, любая антиутопия — понятно, что это некая предупреждающая фантазия на тему, чтобы мы развивали свое политическое воображение и доводили какие-то вещи до предела, пытаясь понять, как это может сработать в худшем случае. Плюс там, конечно, это завязано очень сильно на американский контекст, контекст американской политики — это мы всё-всё имеем в виду. Но я думаю, что мы, к сожалению, по многим параметрам движемся в рамках этой политики, и тем более, пока идет война и диктатура, патриархальные нарративы укрепляются.

Л. ВЛАДОВ: И как будто религиозность растет.

Д. СЕРЕНКО: Тоже интересный вопрос, растет ли она реально среди людей. Потому что такое, знаешь, православие для вида у нас в целом в обществе активно…

Л. ВЛАДОВ: Давно было, да.

Д. СЕРЕНКО: Давно этот перформанс: ты раз в полгода сходишь в церковь… Я просто бывшая воцерковленная православная христианка. Я реально причащалась, в церковь ходила, изучала все священные тексты… Вот такой у меня бэкграунд был когда-то. И у нас в обществе в целом православие не было популярно как какая-то реальная религия. Мне интересно узнать — наверняка уже есть какие-то работы социологов про это, — как на самом деле: прижилось это или не прижилось.

Наше общество все еще не так религиозно, как пытаются представить его в Госдуме и так далее. Ну, они пытаются прощупать это, но, как мы видим, многие одиозные вещи, которые говорят священнослужители и так далее, воспринимаются в обществе с ужасом, и власть очень быстро от этого открещивается. То есть они здесь все-таки тестируют разное и измеряют температуру в среднем по больнице. И на самом деле даже активизм в этой области за права женщин — на мой взгляд, он еще относительно других активизмов возможен в России и пока не так наказуем. То есть тут есть пространство для маневра.

Л. ВЛАДОВ: Знаешь, я тоже достаточно много лет своей жизни провел в очень активном православном пути. Я вспоминаю, начиная с 6 лет до 20, мне кажется, это все было очень активно: разные православные мероприятия, организации. Не подсчитать количество часов, проведенных в храме, крестных ходах и так далее. И я должен сказать, что, вспоминая, я не помню, чтобы среди молодежи, нас, подростков, в обществе были такие настроения, чтобы, условно, записывать рилсы и кичиться этим, как сегодня мы видим в Инстаграме: молодые девушки или парни начинают двигать какие-то православные темы. И это выглядит причем даже не наигранно, это выглядит даже фанатично. И это совершенно невозможно было представить 20 лет назад.

Д. СЕРЕНКО: А в чем твой вопрос?

Л. ВЛАДОВ: Ну, возможно, что религиозность — она и реально растет, потому что это давление с телевизора, в школе… В школах появляются уроки православной культуры.

Д. СЕРЕНКО: И семьеведения.

Л. ВЛАДОВ: Да, больше, чем раньше. То есть кажется, что нулевые и 2010-е — это были годы достаточно, хотя бы в школе, свободные от православной пропаганды. И сейчас мы этого не видим, мы видим усиление. А там, где православие, там посягательство на свободу женщин.

Д. СЕРЕНКО: Я, кстати, не согласна с этим. Ну, в смысле, я знакома и с адекватными священниками, и вообще считаю, что любая религия может реализовывать себя так, чтобы не ограничивать права других людей. То есть я считаю, что этот союз как бы возможен в каком-то светском обществе. А по поводу причин — вот ты ищешь причины, почему так, — ну, во-первых, за 20 лет… Ну, ты говоришь: 20 лет назад это не было возможно. У нас изменилась наша технологическая реальность, то есть вообще способ трансляции своих взглядов у нас изменился. Может быть, это просто всплыло естественным образом на поверхность просто потому, что теперь есть social media и вот это вот все.

Второе: да, конечно, элемент пропаганды, я думаю, здесь есть и работает. А еще работает то, что они пытаются работать как бы с православной модой, модой на православие. Я подписана на несколько матушек, молодых матушек, которые делают свои бьюти-блоги, которые собирают свой лук в церковь из люксовых платьев… И мне, кстати, очень интересно за ними наблюдать: они такие красивые, у них такой хороший вкус, они там пекут какую-то… То есть это еще такой тренд на, как это называется, tradwife, всемирный — какую-то такую женщину, у которой есть своя вот эта частная жизнь, частная зона. Она не высовывается ни в какую публичную политику, еще куда-то, а вот у нее есть свой маленький мир, ее утопия, ее сад, который она возделывает.

На самом деле, мне кажется, для женщин вот этот еще момент работает. Потому что после советского… Вот я знаю, что очень многие женщины, которые жили при Советском Союзе — для них слово «феминизм» ругательное по причине того, что Советский Союз под видом равноправия продвигал женскую перегрузку. Там была и вторая смена, ты должна и быть красивой, и на заводе работать наравне с мужчиной, и детей рожать… То есть ты всё, ты должна делать всё. И это подавали под соусом равноправия, не подчеркивая вот этот невидимый труд — например, домашний труд. И у многих женщин, которые это пережили — у них прямо трясучка начинается от слова «феминизм», потому что для них феминизм теперь уже ассоциируется с тем, что их хотят как лошадей загрузить и заново пустить по этому кругу, пока они просто вымотанные не упадут. Про это есть очень хорошая повесть Натальи Баранской «Неделя как неделя» — про то, как выглядит день, один день, неделя из жизни советской женщины, и вот она там ведет этот условный дневник. И мне кажется, что на фоне таких вещей у некоторых женщин и в 90-е, и сейчас происходит откат, что они хотят никогда не работать, выполнять свою естественную традиционную роль. И они, разумеется, имеют на это полное право. Это их право жить их жизнь. Вопрос в том, что это право становится структурой государственной политики, и тех женщин, которые этого не хотят, к этому пытаются принудить.

Л. ВЛАДОВ: Ваш доклад достаточно большой, на 130 страниц, «Специальная демографическая операция». Кстати, на сайте ФАС есть также и короткая версия, на 10 страниц. С ней тоже можно, наверное, сильно быстрее ознакомиться и в целом понять все ключевые тезисы и даже интересные факты. Для кого он написан, кто ваша целевая аудитория?

Д. СЕРЕНКО: Это, на мой взгляд, исследование, написанное для тех, кто, во-первых, профессионально занимается темой демографии и репродуктивных прав в России. То есть это для исследователей, для журналистов, для некоммерческих (действительно некоммерческих) организаций, независимых НКО, которые занимаются правами женщин. Потому что очень важно иметь доказательства, собранные вместе, что происходит. Понятно, что есть отдельные важные журналистские статьи и расследования. Понятно, что есть уже много высказываний на эту тему. Но очень здорово и удобно, когда это все собрано профессионально в одном месте и когда это можно предъявить в эту реальность.

Также это написано, на мой взгляд, для мирового сообщества политического, и женского на самом деле тоже. Потому что Россия — она же не останавливается на России. У России замашки имперские во многих смыслах этого слова. Например, вот есть такой форум — личный форум Валентины Матвиенко, Евразийский женский форум. Он проходит уже, не знаю, по-моему, 8 лет — больше даже, раз в несколько лет он проходит. Это огромная конференция, которая не затрагивает никакие важные темы в плане прав женщин, а там они обычно идут по женскому предпринимательству, еще по чему-то такому-то безопасному.

Это «мягкая сила». Они приглашают туда женщин из дружественных стран, которые политически зависят от Российской Федерации. И они этих женщин в том числе делают своими послами, агентами государственной политики по вопросам женщин. Например, они распространяют буквально… Вот нам любят говорить, что мы распространяем методички Запада — я никогда их не видела, эти методички Запада. Но вот история про Евразийский женский форум — там буквально раздается методология. Например, что в Конституции вашей страны брак — это должен быть только брак между мужчиной и женщиной, вам нужно пропихивать такую поправку; а вот вам нужно такую политику продвигать и такую.

Это все элемент политического торга: политика, связанная с женщиной, с женским телом, контролем женского тела, то есть с контролем воспроизводства, контролем демографии, контролем населения. Распространение этих практик — это вопрос политических альянсов. И, на мой взгляд, очень важно, чтобы люди из других стран, политики из других стран ознакомились с нашим докладом, когда мы его переведем на английский язык, и знали, как это работает, знали, куда Россия, может быть, дальше пойдет с этим политическим курсом. Допустим, как они со странами Индии или Африки будут взаимодействовать по вопросам репродуктивной политики, в какие альянсы они будут объединяться и по какому принципу.

Потому что консервативные сети — они не изолированы друг от друга. Не существует каких-то отдельно российских консерваторов, отдельно болгарских, отдельно еще каких-то. Это большая сеть. И это не конспирология сейчас, это доказанная сеть. Есть Всемирный конгресс семей, который связывает эти сети воедино. Это циркулирующие финансы. Это, не знаю, какой-нибудь православный олигарх Малофеев, который спонсирует эти все антигендерные, антиженские консервативные методологии в других странах, в том числе до 2022 года и в странах Европы. Консервативное лобби — это не конспирология.

Л. ВЛАДОВ: Недавно ты делала пост о том, что на прошедшем «Вашингтонском диалоге» снова не было феминистских инициатив. И, казалось бы, феминистское движение поднимает суперважную тему — тему прав и свобод половины населения страны. Как так получается, что эта суперважная тема и представители, которые работают внутри этой темы, остаются без внимания внутри таких мероприятий, которые, казалось бы, пытаются понять, как сделать Россию более свободной?

Д. СЕРЕНКО: Да, но в моем посте я сделала более широкую формулировку: что ни на «брюссельских диалогах», ни на «вашингтонских диалогах», ни на каких-либо еще — может, есть какие-то диалоги, о которых я не знаю, — насколько мне известно, в этом году не было феминистских инициатив, активистских феминистских инициатив. А еще несколько лет назад, кстати говоря, были, и это я точно, достоверно знаю.

Может быть, это связано в целом с политикой Трампа какой-то ключевой. Может быть, это связано с тем, что нас не воспринимают часто политически, как политическую оппозицию. Может быть, это связано с тем, что мы недостаточно хорошо организованы.

Л. ВЛАДОВ: У меня прямо появилась страшная мысль: а что если для вот этих людей, для некоторых людей, которые представляют себя оппозицией Путину, феминизм тоже все еще является ругательным словом — вышедших из Советского Союза?

Д. СЕРЕНКО: Ну, я думаю, что уже гораздо меньше, и очень многие оппозиционные акторы, крупные в том числе, доказали это не просто на словах, но и делом тоже. Они стали приглашать нас. Я вижу положительную тенденцию в этом. То есть это далось в какой-то момент иногда ценой даже конфликтов, может быть, где-то…

Л. ВЛАДОВ: В памяти все еще теплится эта фраза про «розовых пони» или что-то, которая прозвучала в Вильнюсе в году так 2023-м.

Д. СЕРЕНКО: А что за фраза?

Л. ВЛАДОВ: Мне кажется, я даже был на том мероприятии. Это была фраза, что, когда закончилось выступление феминистической инициативы, не помню уже какой, один из мощных представителей оппозиционного движения, какой-то из тех мужиков взрослых, сказал: «Ну, сейчас можем поговорить без розовых пони». Я не цитирую напрямую, но я помню, что это была высокая дискуссия. Эти времена уже прошли за пару-тройку лет?

Д. СЕРЕНКО: Нет, эти времена регулярно нас настигают, возвращаются. Потому что это не какие-то равномерные изменения. Общественный дискурс — он не меняется вот так, он меняется где-то, на каких-то уровнях. Какие-то акторы воспринимают тебя всерьез в определенных ситуациях, а в других ситуациях уже не воспринимают. То есть это все очень долгий-долгий процесс. Жаль, что меня не было на этом мероприятии, я бы поговорила с удовольствием про розовых пони. Потому что я уверена, что даже часть наших зрителей, слушая, может быть, такой вот долгий, реально долгий разговор про какие-то там аборты в России, могут недоумевать, как это вообще со всем связано — с правами и свободами, или там с Путиным, с борьбой с Путиным. Но это как бы напрямую все связано. Как сказали женщины на форуме в Дубне — в 90-е годы был такой форум, Всероссийский женский форум, он дважды собирался, — они сказали очень простую и важную фразу: демократия без женщины – не демократия. И вот регулярно об этом приходится напоминать.

И на самом деле это даже в каком-то смысле нормально в наших условиях: чтобы о тебе не забывали, о себе нужно напоминать, о себе нужно заявлять как о политическом акторе. В том числе мы поэтому выпустили этот репорт. В том числе мы стараемся сотрудничать, по возможности, там, где это не расходится кардинально с нашими ценностями, с разными политическими акторами, везде приходить, толкать свою повестку. Потому что без этой повестки мы не разберемся никогда, как нам предотвратить войны и диктатуры. Потому что военное насилие и насилие просто над людьми, над женщинами, над мужчинами, над стариками, над детьми — все эти виды насилия связаны и усиливают друг друга. Все это аппарат государственного тотального насилия над всеми нами.

И поэтому вопрос прав женщин или феминистский вопрос – это не что-то, что мы отложим и когда-нибудь потом, после свободных выборов, поговорим. Вот любят мне так говорить, в том числе наши: давайте вот сначала Путина свергнем, а потом все остальное. Так не работает. Это должны быть одновременные процессы. И более того, без женщин не будет ни устойчивого мира, ни устойчивой демократии, ни прекрасной России будущего, если угодна эта формулировка.

Поэтому, мне кажется, очень важно, чтобы эта повестка воспринималась не как отдельная, а как касающаяся всех, даже если она женская и касается напрямую женщин. Поэтому очень важно здесь союзничество. Потому что союзничество — оно же еще и всегда возвращается, союзничество выгодно всем. Когда в 90-е годы Комитет солдатских матерей спасал, в общем, солдат, или помогал дезертировать, или боролся с дедовщиной в армии, боролся против обязательного призыва, это делали женщины.

И, мне кажется, очень важно, подчеркивая разные повестки, мужскую, женскую, искать, где мы можем работать вместе и вместе сопротивляться. Потому что именно это как раз в том числе условному Путину суперневыгодно. Потому что модель консервативной семьи, традиционной семьи, прости господи, что бы они там ни имели в виду — она не подразумевает реального равноправного сотрудничества, реальной какой-то ячейки людей, которые могут дать отпор. Она подразумевает подчинение. Так государство спускает свою модель на семью: все должно быть вертикально, все должно быть по «Домострою», все должно быть устроено так. Нет, так быть не должно. И когда государство вот так контролирует семью, оно укрепляет свои диктаторские замашки.

Л. ВЛАДОВ: У нас остается 5 минут. Хочется поговорить о каких-то конкретных шагах. Какие конкретные призывы содержатся в вашем докладе сегодня к российским политикам, выполнение которых позволило бы сказать, что положение женщины стало лучше в обществе?

Д. СЕРЕНКО: В нашем докладе есть ключевые рекомендации. С ними можно ознакомиться, они там тоже есть и в коротком виде, и в длинном. Есть ключевые рекомендации к российским акторам. И я никого не удивлю, если скажу, что этот список рекомендаций сейчас выглядит примерно так: отменить вот этот закон, отменить вот этот закон, отменить вот это ограничение, отменить вот то ограничение…

Л. ВЛАДОВ: Ну супер, очень конкретно.

Д. СЕРЕНКО: Да, там отменить закон о запрете склонения к аборту, отменить закон о пропаганде чайлдфри — если вы не знали, у нас есть такой закон. Перестать вообще подпускать акторов РПЦ к вопросу медицинского здоровья женщин, потому что у них нет вообще никакой квалификации это делать. Ну и там много вот таких очень конкретных мер. И есть вполне себе рекомендации к международным акторам, к европейским. Сейчас я их, наверное, все не упомню, это экспертки нашего доклада их составляли, юристки, но там главный вектор наших рекомендаций — это чтобы вообще эта повестка была включена в широкую повестку: что там по России и демографии, что там по России и войне. Потому что именно демография и вообще репродуктивный вот этот вопрос очень хорошо еще объясняют, как в целом Россия себя ведет в рамках этой войны как политический актор. Потому что здесь демография поставлена на службу фронту. И мы хотим, чтобы вот эти вопросы, гендерно-чувствительные вопросы, были включены во все международные доклады, обзоры, чтобы комиссии их рассматривали, в гендерные комитеты при ПАСЕ, чтобы это стало частью международной повестки за права женщин.

Л. ВЛАДОВ: Что конкретно сегодня может сделать человек в Европе, чтобы облегчить положение женщин в России?

Д. СЕРЕНКО: Если вдруг почему-то, по какой-то причине у человека в Европе есть такой позыв… Хотя на самом деле вообще неочевидно, что такое есть — я думаю, европейским странам там тоже своих проблем хватает. Но мне кажется, очень важно и здорово выстраивать вот эти международные сети обмена и кооперации. И мы, феминистские активистки всех стран, стараемся это делать, насколько нам хватает нашего ресурса. Поэтому, если вы можете представить наш доклад какому-то политику, если вы можете свести нас с какой-то организацией, если вы можете поднять этот вопрос на каком-то международном уровне, если у вас есть такие полномочия или доступы, то это было бы очень здорово и замечательно. Это помогло бы активисткам, которые продолжают работать внутри России и иногда чувствуют себя очень изолированно и одиноко, изолированно от международного сообщества. Они чувствуют, что их повестку могут не слышать, не видеть, что нет людей, которые ретранслируют эту повестку. Мы очень стараемся это делать, но мы тоже не всесильны.

Вряд ли любой рядовой человек в Европе может помочь, но человек с политическим доступом, конечно, здесь бы феминистскому движению очень пригодился. Потому что на самом-то деле это вопрос не только, как я уже много раз сегодня сказала, женский — это еще вопрос, например, против ультраправого популизма. Это вопрос про циркуляцию денег России в большом мире в обход санкций, например. Это вопрос журналистских расследований этих вещей. В общем, нам нужна помощь с установлением этих связей.

Л. ВЛАДОВ: Последний очень короткий вопрос, требуется очень короткий ответ. Какое конкретное изменение через год позволило бы вам, создателям этого отчета, говорить о том, что этот доклад помог людям?

Д. СЕРЕНКО: Я думаю, что если этот доклад попадет в руки тех институций, которые мы обозначили, в Еврокомиссию и так далее, это в долгоиграющем смысле поможет людям, потому что это будет уже не только вопросом России и вопросом российских женщин, а это встроится в международную повестку.

Л. ВЛАДОВ: Даша, спасибо тебе большое за это интервью.

Д. СЕРЕНКО: Спасибо большое, что позвали.

Л. ВЛАДОВ: Дорогие друзья, с вами была программа «Прямо сейчас», и мы увидимся с вами уже завтра. До новых встреч, пока!