«Прямо сейчас» с Михаилом Крутихиным
Это новое явление, это совершенно новая уже энергетика, мы вступаем в какую-то новую стадию. Вот без российской нефти вполне мир обойдется, а она все-таки по добыче у нас на третьем месте. На первом у нас традиционно (давно уже традиция сложилась) Соединенные Штаты, потом Саудовская Аравия, потом Россия. Вот три гиганта. Россия уже не гигант, уже у России закрывается часть промысла. Потому что никаких новых открытий, никаких там фонтанирующих скважин уже в России давным-давно нет…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
П. РЫЖОВА: Всем привет! В эфире «Эха» программа «Прямо сейчас», меня зовут Полина, и сегодня у нас в эфире востоковед и эксперт нефтегазовой отрасли Михаил Крутихин. Добрый день!
М. КРУТИХИН: Добрый день!
П. РЫЖОВА: На Комсомольском нефтеперерабатывающем заводе в Хабаровском крае вспыхнул пожар. Что это за завод?
М. КРУТИХИН: На Дальнем Востоке два завода занимаются нефтепереработкой — это Комсомольский завод и Хабаровский. Оба принадлежат сейчас «Роснефти». Это не самые большие предприятия, но, в принципе, они топливом обеспечивали весь Дальний Восток, хотя в некоторые регионы приходилось завозить топливо и с других тоже заводов. Но выход его из строя… Говорят, что он все-таки продолжает работу — по крайней мере, руководство этого предприятия так говорит. Но это было бы серьезным ударом по снабжению на Дальнем Востоке. Тем более, что сейчас они работают не в полную мощность, эти два завода.
Мы видим по сообщениям и из Владивостока, и из других мест, что там стали в продажу поступать партии дизельного топлива из Китая. То есть Россия, в основном даже «Роснефть», по нефтепроводу «Восточная Сибирь — Тихий океан» (ВСТО) гонит сырую нефть в Китай. Из порта Козьмино отгружается в танкеры сырая нефть, которая туда поступает тоже по этому же трубопроводу — нефть туда идет с хорошими скидками, насколько мы знаем, — а оттуда поступают нефтепродукты уже по мировым ценам. Поэтому это не самое лучшее коммерческое решение для России, для пользователей автомобилей. Но, судя по всему, руководство «Роснефти» это нисколько не заботит.
П. РЫЖОВА: А есть у этого бенефициары в России?
М. КРУТИХИН: Ну как же, у нас есть «Роснефть». Это государственная компания, которая является в то же самое время кормушкой для государственных чиновников, которые ею командуют — таких, как ее руководитель Игорь Иванович Сечин.
П. РЫЖОВА: Орский НПЗ бьют также уже не в первый раз. Насколько это важный завод для российской нефтяной промышленности?
М. КРУТИХИН: Тоже не самый большой завод. У него мощность где-то 6,5 миллионов тонн в год, он столько никогда не принимал, столько не перерабатывал. Но тут важно, что он все-таки обслуживал довольно значительный регион вокруг себя в Оренбургской области.
Это уже не первый налет на Оренбургскую область. Там пострадал и этот Орский завод, и рядом, не так далеко, есть Оренбургский газоперерабатывающий завод. Это очень важное для российской энергетики предприятие, потому что оно должно работать, перерабатывать газ. Газа там все меньше и меньше. То есть добывается в Оренбургской области не так много газа, и газ это предприятие получало из Казахстана. А сейчас, в связи с тем, что Оренбургский завод не может работать в полную мощность, у Казахстана тоже большие проблемы. Как и проблемы у целого региона, который обеспечивал газом Россию и даже часть газа в свое время умудрялся отправлять на экспорт.
П. РЫЖОВА: А что еще производят на этих нефтеперерабатывающих заводах?
М. КРУТИХИН: Там все — от смазочных масел до… Вот как в Оренбурге, например, сера. Там в газе очень большое содержание серы, и серу там просто девать некуда. Там ее под открытым небом складывают, и это не самая лучшая вещь для экологии, для окружающей среды. Но еще на Оренбургском заводе производят довольно важное стратегическое такое вещество — газ гелий. В России только в двух точках его производят — это вот в Оренбурге, раньше была единственная точка, а сейчас еще появился Амурский газоперерабатывающий завод, который является частью системы «Сила Сибири». И вот в газе, который туда поступает из месторождений в Якутии и в Иркутской области, есть сколько-то гелия, там выделяется гелий. И в конце концов его тоже можно будет считать экспортным товаром. Если Оренбург не сможет его поставлять, то придется ориентироваться на Амурский газоперерабатывающий завод.
П. РЫЖОВА: А какая ситуация сейчас с авиакеросином?
М. КРУТИХИН: Очень плохо и становится все хуже и хуже. Дело в том, что когда мы говорим о том, что пострадали нефтеперерабатывающие заводы в России, какие-то общие цифры приводятся, на сколько процентов. Вот так нельзя, я думаю, считать. Нужно смотреть на мощности, которые заняты в производстве конкретных уже видов топлива.
Больше всего пострадали мощности, которые работали на легковые автомобили, на бензин марки 95, 98. Оборудование, которое производило высококачественный бензин, да еще и с малым содержанием серы, по классу «Евро-5» — вот это оборудование очень сильно пострадало. По подсчетам специалистов, где-то 65% такого оборудования выведено из строя украинскими ударами. А другие типы нефтепродуктов, такие, как дизельное топливо — там примерно 40% мощностей выведено из строя. Это лишило Россию возможности экспортировать дизельное топливо, экспорт запрещен. И очень сильно пострадали мощности по производству авиационного керосина. Вот тут точные цифры неизвестны, но мы уже видим, что его приходится импортировать, в том числе, например, из Индии.
П. РЫЖОВА: Как это влияет на жизнь россиян?
М. КРУТИХИН: Ну, как? Я думаю, что будет все хуже и хуже. Потому что сейчас в центральную часть России перебрасывают бензин, который делают в других регионах России, для того, чтобы удовлетворить в первую очередь Москву, где политические решения принимают, где возможно давление какое-то на руководство, и Санкт-Петербург. А вот если отъехать в провинцию… Можно посмотреть на карту России. Публикуют в социальных сетях, на конкретный момент сколько субъектов федерации испытывают проблемы со снабжением топливом. 50 сейчас, вот на этот момент 50 субъектов федерации — там уже перебои.
И перебои касаются не только владельцев легковых автомобилей, но мы уже видим, что от недостатка дизельного топлива страдают производители сельхозпродукции. У них уборочная страда. Им не хватает топлива для сельхозтехники, им не хватает топлива для перевозки урожая. И мы видим, что ситуация достигла таких глубин, что часть сельскохозяйственной продукции производители, то есть аграрии, вынуждены реализовывать по цене ниже себестоимости. И возникает вопрос, как они будут расплачиваться с кредитами, которые они набрали под будущие урожаи. Это еще и удар по финансовой системе страны, потому что появится много тех, кто набрал кредиты, а расплатиться с банками уже не в состоянии.
П. РЫЖОВА: Все лето бьют по НПЗ. А что будет, если удары продолжатся в таком же объеме?
М. КРУТИХИН: Ну, мы видим, что ударов все больше становится. Не то что продолжатся — по сравнению с прошлым годом, сейчас каждый день. Ну, бывает день какой-то, когда ни одного нефтеперерабатывающего завода под раздачу не попало, а так это каждый день. Вот только что был очень серьезный удар по Нижнекамскому узлу — там не один завод находится. Про Орский завод я уже сказал. На юге России Ильский завод тоже попал под удар.
И удары идут по очень даже большим предприятиям. Вот сейчас готовится снова к возобновлению работы Киришский завод в Ленинградской области, «Сургутнефтегаза» завод — большой, очень хорошо оснащенный. Он попал под удар, но, судя по всему, по нему придутся следующие удары, потому что в Киеве тоже просчитывают, куда бить, и научились целиться по очень чувствительным узлам на каждом из заводов.
П. РЫЖОВА: А успевают их восстанавливать, и вообще, удается все восстановить?
М. КРУТИХИН: Ну, отчасти успевают. Вот, например, на юге России один не очень большой завод. Он принадлежал частной компании. По нему попали еще в 2024 году. Владельцы решили починить все. Починили все. Но буквально когда работы закончились, подписали акт приемки этих работ, на следующий день прилетели беспилотники и вернули завод в прежнее состояние, когда он не мог выпускать никакую продукцию. Поэтому здесь какое-то соревнование такое: кто раньше? Кто сумеет что-то восстановить, починить, или больше успеют наломать украинские ракеты и беспилотники?
П. РЫЖОВА: А вот эта починка — она зависит как-то от санкций, от западного оборудования?
М. КРУТИХИН: Отчасти да. Большая часть оборудования на нефтеперерабатывающих заводах — она отечественного производства. Ну, это металл в виде конструкций, трубы, естественно, насосы какие-то не очень сложные, ректификационные колонны, резервуары — тут не нужно из-за границы ничего этого возить. Но есть узлы в этой технологической цепочке, которые заняты тем, что из низкокачественных нефтепродуктов делают высококачественные — тот же самый премиальный бензин. И вот эти узлы — они зависят отчасти от импортного оборудования и отчасти от материалов, таких, как катализаторы, импортные катализаторы: не все катализаторы могут выпускать в Российской Федерации.
У меня был пример такой замечательный. Я связался с одним из заводов и сказал: «Вот у вас повредили установку каталитического крекинга. Сколько вам нужно для того, чтобы ее восстановить?». Они говорят: «Ну, мы спросили у китайцев, смогут они вот это оборудование изготовить, нам доставить, мы тут его соберем, запустим — сколько это будет? Два года». То есть какое-то сложное оборудование, если его вывели из строя, то за две недели сварщики его не починят.
П. РЫЖОВА: Уже начали об этом говорить — что правительство в РФ официально разрешило выпуск, ввоз и продажу бензина класса «Евро-2». Что это за класс?
М. КРУТИХИН: Это по содержанию вредных веществ в топливе. Дело все в том, что дизельное топливо или бензин — может быть, от класса не зависит октановое число. Ну, вроде бы для двигателя там достаточно высокое октановое число. Но когда мы посмотрим по этому классу «Евро», то там содержание серы, содержание окислов азота и других вредных веществ — в этом топливе оно зашкаливает.
Это не всегда хорошо для современной техники. То есть сейчас уже те же сельхозпроизводители говорят, что, знаете, если у нас даже ростовского производства комбайны «Ростсельмаш» уже не готовы принимать дизельное топливо по классу «Евро-2», им подавай «Евро-4», «Евро-5», а уж иностранная техника, John Deere какой-нибудь — она рассчитана на топливо с низким содержанием серы.
А уж про легковые автомобили и говорить нечего. Потому что были уже проблемы с импортными автомобилями, которые были оснащены специальными фильтрами: фильтры эти очень быстро выходили из строя, потому что в России качество топлива и вот этих компонентов топлива вредных иногда зашкаливает.
Это не лучший выход из положения. А если будет продолжаться кампания ударов по нефтеперерабатывающим заводам, то там, я думаю, уже близок тот день, когда в европейской части России просто не останется мощностей для выпуска не только какого-то высококачественного бензина, светлых нефтепродуктов, но вообще не смогут даже мазут выпускать, потому что первичные установки по переработке нефти выйдут из строя.
П. РЫЖОВА: Спрашивают, в какой стране сейчас нужна нефтянка больше всего.
М. КРУТИХИН: Ну, это сказать очень трудно. Почему? Продукты если нефтяные — ну вы посмотрите: Кыргызстану очень нужно. Почему? Они топливо получали из Омского нефтеперерабатывающего завода и еще из других каких-то заводов. У них своего очень мало всего. И у них большая проблема. Если какую-то другую страну посмотреть — давайте Бангладеш или, например, Шри-Ланка. Вот Шри-Ланка — когда возникли проблемы с поставками из Персидского залива, они готовы были за 1 баррель нефти сырой заплатить 286 долларов. Вот где настоящий кризис и где нехватка «нефтянки», как вы говорите.
П. РЫЖОВА: Поговорим про импорт нефти. Он увеличился, и откуда его сейчас везут? Вот мы упоминали, что с Китаем.
М. КРУТИХИН: Ну, нефть не импортирует Россия, Россия старается нефть экспортировать. Из Китая, да, вот дизельное топливо на Дальнем Востоке получают и используют. Мы видим, что бензин не самых лучших марок. Он приходит в Мурманск. Приходит он из Индии, из компании, которая частично принадлежит российской «Роснефти». То есть «Роснефть» туда отправляет с хорошими скидками российскую сырую нефть, и с этой же компании — своей собственной компании отчасти, это принадлежит «Роснефти», — по хорошим мировым ценам закупает уже бензин, изготовленный там из российской нефти, и доставляет его в Мурманск. Вот такая цепочка получается.
Но Россия получает сейчас нефтепродукты в очень небольших объемах из Казахстана. Там тоже свои проблемы: они все время собираются строить новые нефтеперерабатывающие заводы, но пока это только планы, планы. Получает из двух белорусских заводов, но мощность их такая… Вот взять два этих хорошо оснащенных, с хорошей глубиной переработки завода белорусских — но у них мощность совокупная для поставок в Россию примерно такая, как одного русского крупного нефтеперерабатывающего завода. Так что ситуацию они не спасают.
П. РЫЖОВА: А довезти это все не проблема?
М. КРУТИХИН: Ну как, довезти? Вот, например, те же самые танкеры, которые бензин в Россию везут — они боятся везти это по Балтике, по Черному морю. А в Черном море — там вообще сложилась такая ситуация: там и экспорт-то скоро сократится до нуля. Потому что украинские вооруженные силы взяли практически под полный контроль и Азовское море, и Черное море. И видя такую ситуацию, турки объявили, что они сокращают доступ судов через Дарданеллы в Мраморное море, дальше через Босфор в Черное море, потому что это небезопасно, что лучше не заходить в Новороссийск, в Туапсе, в такие порты.
И мы видим, что отгрузка нефти из Новороссийска, например — вот она была там, 12-13 танкеров в сутки даже загружали… На последние несколько дней у меня нет цифр, а на прошлой неделе там только 4 танкера смогли загрузиться. Я не исключаю, что экспорт российской нефти через черноморские вот эти маршруты сведется к нулю очень скоро.
П. РЫЖОВА: Поговорим про свежую новость: российский теневой флот в Омане. Танкер российского теневого флота взорвался и сел на мель еще в июне, но только сейчас, 10 августа, власти Омана впервые официально озвучили масштаб разлива. Какие последствия такого разлива?
М. КРУТИХИН: Ой, я думаю, что никакая страховая компания не сможет оплатить ликвидацию последствий. Ну давайте вспомним: вот была такая крупная авария когда-то, много лет уже назад — Exxon Valdez, принадлежащий американской компании Exxon Mobile, сел на мель. Был жуткий разлив нефти, и ущерб оценивался где-то в 5 или в 6 миллиардов долларов. Были долгие судебные процессы, там много было неприятного. Если танкер начинает течь, из него течет нефть, то это катастрофа не только для экологии, но это катастрофа и коммерческая тоже. Поэтому я не знаю, кто будет платить за это все, за ликвидацию последствий. Это очень сложно сделать. Это трагедия, большая трагедия.
Но это не только вот этот танкер. Ну, например, взяли судно-газовоз в Средиземном море, где-то на траверзе Ливии. Его подбили, но никто не знает, кто подбил. Кто-то говорит, что это из Ливии запускали какие-то морские средства борьбы с судами украинцы — ну, возможно, это они. И этот газовоз, в котором еще и какой-то груз сжиженного природного газа есть — он там бесхозный, по-моему, месяца два дрейфовал. Не знаю, что с ним потом сделали — скорее всего, отловили и, может быть, продадут его на металлолом каким-то образом. Но суда таким образом попадают под огонь не только войны России против Украины, но и войны, которую ведут в районе Персидского залива против Ирана.
П. РЫЖОВА: У нас вопрос к нашей предыдущей теме: насколько долго Россия еще сможет поддерживать нынешний объем экспорта нефти в условиях санкций?
М. КРУТИХИН: Ну, если перекроют… Тут даже не сами санкции. Санкции на объем экспорта нефти никак не повлияли. Потому что давайте посмотрим. В декабре прошлого года американцы сказали: все, у нас новый пакет санкций против тех, кто покупает российскую нефть от «Роснефти» и «Лукойла». Ну, хорошо. Мгновенно, через несколько дней, объем нефтеэкспорта «Лукойла» и «Роснефти» сократился, а вместо этого пошла нефть, которая была обозначена как принадлежащая совсем другим российским компаниям. Поэтому эта уловка очень простая.
Второе — это те самые знаменитые санкции против российского теневого флота. Вот если мы посмотрим, примерно в год загружается в российских портах 1,5 тысячи танкеров. Часть из них действительно можно считать какими-то там теневыми. По последним подсчетам, за предыдущий месяц зарегистрировано где-то 49 танкеров, которые открыто нарушали что-то. Это значит, они якобы шли под флагом государства какого-то, к которому они не были приписаны, либо документацию просто скрывали: кому они принадлежат, что они делают… Ну, это вот такие контрабандные танкеры. Но 49… Это 1,5 тысячи, которые загружаются в российских портах — и всего 49 тех, которые прямо можно уличить в том, что они теневые. Да, в списки черные американцев, европейцев, англичан попали примерно 600 с лишним танкеров. Но сколько их было арестовано, наказано, груз конфискован — где-то на пальцах двух рук можно сосчитать такие случаи. Американцы ни одного такого судна с российским грузом не арестовали, хотя у них списки эти работают.
Поэтому эти санкции не работают. Единственные «санкции», которые сокращают объемы экспорта российской нефти — это действия украинских вооруженных сил. Вот в Черном море, вы посмотрите, они сейчас уже до чего дело довели.
П. РЫЖОВА: Получается, они эффективнее санкций?
М. КРУТИХИН: Конечно, они работают. А вот американские санкции — они работают только в одном направлении: стали покупатели российской нефти требовать больших скидок. Вот и все, вот как работают санкции. То есть меньше денег причитается российскому бюджету. Поскольку часть этих денег все равно поглощают какие-то посредники, которые перепродают по дороге нефть, и посредники, явно связанные с какими-то чиновниками в Москве, то ну да, вот эти чиновники обогащаются, а федеральный бюджет несет какие-то потери отчасти из-за американских санкций.
П. РЫЖОВА: Как раз у нас следующий вопрос: российская нефть приносит ли деньги Кремлю или уже только создает иллюзию устойчивости? Получается, приносит? Но не приносит федеральному бюджету.
М. КРУТИХИН: Приносит, и именно федеральному бюджету. Потому что налоги, которые берут с нефти — самые главные налоги идут с добычи нефти. Вот с каждой добытой тонны нефти идет. Там два налога таких: налог на добычу полезных ископаемых (на Западе он называется «роялти») и налог на дополнительный доход — это то же самое, что вот этот «роялти», но только он по другой схеме взимается.
Вот эти два налога — в формулу их, этих налогов, включена так называемая экспортная цена нефти. Если правительство считает, что она большая экспортная цена… А она доходила где-то весной этого года до уровня 95 долларов — это правительство считало. И вот с нее начинали брать какие-то налоги. А сейчас, вот в прошлом месяце, это было где-то 59 долларов. То есть цена российской нефти, даже официальная виртуальная цена — она все равно сократилась несколько.
И правительство еще, помимо того, что собирает налоги с нефти, должно еще нефтяным компаниям выплачивать компенсацию за то, что те соглашаются работать на внутреннем рынке и продавать свои нефтепродукты на АЗС по относительно невысоким ценам. До сих пор цены-то, в общем-то, ниже, чем в Европе, скажем, или еще в Азии. Вот как все это складывается.
Да еще и сейчас нужно платить нефтяным компаниям компенсации за то, что они покупают по высоким ценам топливо — тот же самый бензин из Индии, дизель из Китая. Вот за это тоже нужно нефтяным компаниям платить. Так что это не просто прибыль в российский бюджет от деятельности нефтяных компаний, а это еще и убыток. Ну да, меньше прибыли, но, тем не менее, надо платить.
П. РЫЖОВА: Конфликт США и Ирана. Как ситуация с нефтью повлияла на российский бюджет в июле?
М. КРУТИХИН: А никак не повлияла. Дело все в том, что движение цен, которое было вызвано конфликтом в Персидском заливе, военными действиями в Персидском заливе — время от времени цена нефти подскакивала даже до 120-ти, зашкаливала за 120 долларов, но в целом она установилась на таком более или менее разумном уровне, в коридоре. Вот сейчас немножко выскочила вверх этого коридора. То есть нижняя граница 75 долларов, верхняя граница 85 долларов за баррель марки Brent.
И рынок приспособился к тому, что из Персидского залива совсем мало нефти поступает на рынок. И когда были предсказания… Я сам участвовал в таких предсказаниях, что будут чудовищные цены — там, 200 долларов за баррель. Оказалось не так. Вот сейчас одно из последних предсказаний было такое: если вдруг Саудовская Аравия не сможет экспортировать нефть через Красное море… А там есть труба у Саудовской Аравии, есть терминалы по отгрузке в порту Янбу — вдруг там хуситы нарушат вот этот канал? А они его взяли и нарушили. Но дело все в том, что агентство Bloomberg, когда просчитывало такой сценарий, они говорили, что как только Саудовская Аравия потеряет возможность этим каналом пользоваться, цена нефти в мире возрастет на 18 долларов за баррель. А она взяла и не возросла. Ну вот, может, сейчас немножечко, на 2 доллара подскочила.
То есть на прогнозы нужно не ориентироваться. Надо смотреть, как все происходит в целом в мире. А в мире мы видим первое — что все потребители арабской нефти из Персидского залива резко сократили потребление нефти: перестроили свою энергетику, заменили нефть чем-то другим, ликвидировали какие-то энергоемкие производства, которые коммерчески были уже невыгодны. И мы глядим: один только Китай сократил импорт нефти на 4 миллиона баррелей в сутки. И рынок-то — он так взял и стабилизировался.
И одновременно пошло увеличение добычи нефти «Большой шестеркой». Что такое «Большая шестерка»? Это Соединенные Штаты, Канада, Мексика, Бразилия, Аргентина и Гайана. Вот эти американские государства — они все шесть наращивают добычу нефти. И сейчас эта шестерка добывает больше нефти, чем знаменитый ОПЕК, часть которого заперта в Персидском заливе и только каплями имеет возможность что-то поставлять на внешний рынок.
Так что мир приспособился. Нет такого кризиса или катастрофы, которые вызваны закрытием Ормузского пролива. Все как-то уже даже говорят: «А знаете, давайте забудем про этот Ормузский пролив. Обойдется. Вот смотрим — обходимся без него. И дальше будем обходиться».
П. РЫЖОВА: Конфликт США и Ирана — какие вообще сейчас прогнозы?
М. КРУТИХИН: А прогнозы такие. Соединенные Штаты, судя по всему, ничего особенно сделать не могут. Потому что начинать большую такую операцию… Я вот предсказывал — когда они подписали какой-то такой меморандум на 60 дней с Ираном, я сказал: «Вы знаете, вот эти 60 дней — за это время будут обострения ситуации в Персидском заливе, перестрелки будут, но американцы будут всячески затягивать дело, чтобы не начинать большую операцию против Ирана. Им сейчас большая война не нужна, потому что они хотят дотянуть до ноября, когда будут довыборы в американский Конгресс. Это им важнее, чем вот эта операция, чтобы не навредить ничего». И дальше я сказал, что потом это продлят еще на 60 дней.
И вот сейчас мы видим — американцы говорят: «Да ничего, ничего. Мы вообще сейчас забудем про эту ситуацию. Мы уже уничтожили ядерную отрасль Ирана, мы открыли Ормузский пролив…». На самом деле это не так: иранцы обстреливают суда, которые нарушают их правила прохода по проливу. То есть американцы тщательно избегают обострения. Когда иранцы начинают их провоцировать на что-то, обстреливают суда, обстреливают американские военные базы — а там не меньше 12-ти американских баз в этом регионе, а иранцы по ним стреляют, — американцы отвечают так лениво, не очень сильно отвечают, чтобы это не выглядело большой войной. Большую войну сейчас они затевать не хотят.
А у Ирана положение такое, что они провоцируют американцев на большую войну. Угрожают им чем? Что вот сейчас повысятся цены на нефть, и у вас на АЗС в Соединенных Штатах будет цена такая, что она повлияет на исход выборов, на авторитет Белого дома внутри страны.
Но выясняется, что и иранцы тут проигрывают, и Соединенные Штаты как-то проигрывают, и там дело зашло в такой, можно сказать, тупик. И я предполагаю, что, может быть, даже еще до этих выборов американцы, чтобы как-то сдвинуть это дело с тупика, могут решиться на какую-то краткосрочную, но операцию, чтобы Трамп перед этими выборами показал: «Вот видите, какой у меня грандиозный…». Какой-то успех надо показать, что-то там красивое разбомбить, раздолбать ракетами или еще что-то такое сделать нужно. Потому что в этом положении, когда иранцы торжествуют победу, они держат за известные части тела Трампа, то ему как-то надеяться на большой успех на выборах не приходится. И поэтому ему нужно хотя бы какой-то, пусть фиктивный, но успех показать американцам.
П. РЫЖОВА: Много вопросов у нас тут от наших служителей. Вот когда мы с вами обсуждали, вы рассказывали про предсказания. Попросили рассказать подробнее, почему предсказания не сбылись.
М. КРУТИХИН: Предсказания — они вообще редко сбываются, предсказания, прямо скажу. Но считалось, что… Я даже сам говорил в каких-то интервью, что, вы знаете, если закроют ворота в Персидский залив, не будет оттуда никакой нефти, то дешевле будет «Шанель №5» в бак автомобиля заливать, а не просто бензин. Нет, вот ничего этого не произошло.
Не учли что? Не учли гибкость рынка. Потому что рынок оказался очень гибким. Страны, которые получают нефть — они приспособились. Вот как я уже сказал про Китай, про другие страны. Вот недавно такая таблица была, на сколько процентов упало потребление нефти в странах Азии — ну, там от 1,5% до 12%, у кого-то на 18% сократилось потребление нефти. То есть они перешли на что-то другое. Развивается «зеленая» энергетика в том же самом Китае. Китайцы — вот у них где-то 53 электростанции на угле строятся новые. Вот говорят, китайцы от угля сейчас откажутся — нет, не откажутся они так быстро от угля.
И гибкость вот эта позволила потребителям нефти не так резко реагировать на пропадание нефти из Персидского залива. А второе – это те же самые американцы с повышением уровня добычи, Гайана, Бразилия на континентальном шельфе… Вот все эти страны нарастили добычу, и стало ясно, что, в принципе, мир может обойтись. Ну тяжело, да, есть проблемы, но так, чтобы в мире была катастрофа из-за этого…
Это новое явление, это совершенно новая уже энергетика, мы вступаем в какую-то новую стадию. Вот без российской нефти вполне мир обойдется, а она все-таки по добыче у нас на третьем месте. На первом у нас традиционно (давно уже традиция сложилась) Соединенные Штаты, потом Саудовская Аравия, потом Россия. Вот три гиганта. Россия уже не гигант, уже у России закрывается часть промысла. Потому что никаких новых открытий, никаких там фонтанирующих скважин уже в России давным-давно нет, а со старых промыслов, со старых резервуаров подземных можно высосать последние капли, можно сказать, нефти. И добыча нефти в России будет и дальше падать уже даже без всяких санкций, по совершенно объективным причинам: ухудшение качества запасов, геологических запасов нефти, вот почему.
И мир — ну, в принципе, он теперь живет совершенно по-новому. Ну как вот предсказания — вот очень интересное было предсказание на 2027 год. Американские аналитики предсказывали… Это еще до военных действий против Ирана. Они говорили, что в 2027 году цены упадут и будет где-то 33 доллара за баррель. И большой бизнес американский, нефтяной бизнес — он немножко обеспокоился. Почему? Потому что если есть предсказания дальнейшего падения цен на нефть — ну, затоваривание происходит, слишком много нефти в мире, — то банки и фонды не будут финансировать новые американские проекты. А добыча нефти в Соединенных Штатах начнет постепенно с 2027 года снижаться, потому что так вот у них устроено: старые промыслы — они будут все меньше и меньше нефти давать.
И поэтому один из поводов того, что Трамп обострил ситуацию и вместе с Израилем напал на Иран — можно прочитать прямо такое, что это в интересах американского большого нефтяного бизнеса. Они сказали: «Нам нужно, чтобы цены в мире поднялись. Пусть там будет заперт этот Ормузский пролив, или вообще все остальное, но мы получим финансирование на новые нефтепроводы, на новые проекты по разведке и добыче нефти».
Все так и получилось. Вот на нынешних ценах они все это получают. И если посмотреть, как выросла прибыль, чистая прибыль американских крупных (не только американских, международных) нефтяных компаний, то это красивый-красивый график. Они получают — ну, давно так не получали прибыль от того, что вот они сейчас в этой ситуации имеют возможность работать без всяких ожиданий краха цен до 33-х долларов. Все, те предсказания уже не работают, потому что вмешательство Трампа в ситуацию вокруг Ирана привело к подъему цен. Вот он вместе с американским большим бизнесом — они своей цели добились.
А разговаривать он может о том, что он стремится открыть Ормузский пролив, что он его уже открыл… Это можно трепаться до бесконечности. А на самом деле это ситуация такая, которая большому бизнесу и в целом нефтяной отрасли в мире благоприятствует.
П. РЫЖОВА: Вот вы сказали про «зеленую» энергетику Китая. «Зеленая» энергетика вообще способна заменить нефть?
М. КРУТИХИН: Не сейчас, нет-нет, это еще очень рано. Но опять, прогнозы-то дело неблагодарное, но я думаю, что где-то до 2050 года нефть по-прежнему где-то будет… Ну, как у нас считают: первичные энергоносители. Вот нефть все равно будет где-то 28% от всех первичных. Ну, где-то она сейчас 30-31%, а будет 28%. Уголь несколько сократит свою долю, но все равно его будет много — 25%, 22%. Природный газ — он останется примерно при своем. А вот развитие получит возобновляемая энергетика, причем быстрее, чем кто-то предполагал. Вот мы видим, что творится с электромобилями, мы видим, что творится с солнечными батареями, с электростанциями, которые сейчас уже ну такая дешевка — ее установить, и она нормально…
Проблема там в накопителях. Вот когда будет технологический прорыв — более или менее дешевые батареи быстроработающие создадут, и вот это будет прорыв: и нефти столько не понадобится, и угля, и газа, а вот эта солнечная энергия может обеспечить мир надолго вперед. Были бы батареи. Ну, ночью не светит солнце, поэтому нужно каким-то образом хотя бы ночью обеспечивать энергопитание. Очень хороший выход – это атомная энергетика. Вот она базовую нагрузку такую может давать круглосуточно и довольно долго. А вот ветер, солнце — это уже зависит от батарей.
П. РЫЖОВА: Еще хороший вопрос тоже в чате: почему билеты подорожали на самолет?
М. КРУТИХИН: Ой, на самолет — это топливо подорожало. Очень здорово подорожало. Тем более там не только подорожало, сейчас вышли какие-то постановления правительства… Летать стало опасно, потому что стали какие-то низкокачественные виды топлива, керосина авиационного в самолеты загружать. А какие-то маленькие самолеты, которые еще до сих пор обслуживают небольшие линии далеко-далеко в российских провинциях — им вообще разрешили черт знает чем туда заправляться. Я уж даже боюсь сказать, что там заливают в эти «мотоциклы», которые там по 10 человек перевозят. Я когда-то летал на таких…
Ну, дорогое топливо, и есть опасение летать. Почему? Потому что сейчас в самолеты даже в московском авиационном узле загружают столько, сколько нужно от точки А до точки Б долететь. А самолету иногда не сесть в этой точке Б — нужно покружиться, на запасной аэродром куда-то приземлиться, запас должен быть какой-то.
И вот сейчас там серьезный такой кризис, я бы сказал, начинается, потому что число рейсов будет сокращаться, не хватает. А уж в России не хватает не только топлива, а не хватает самолетов нормальных. Ну, мы все знаем, что такое российские, построенные в России самолеты — их сейчас нет фактически. А вот старые самолеты, которые эксплуатируются, «Боинги» там или «Аэробусы» — вот их приходится очень часто каннибализировать, то есть брать какие-то самолеты и использовать на запчасти для того, чтобы летали какие-то другие. Ну, плохая ситуация в российской авиации. Ну, конечно, цены повышаются.
П. РЫЖОВА: Опять у нас вопрос о предсказаниях. Что произойдет с российским бюджетом, если нефть упадет ниже 50 долларов?
М. КРУТИХИН: Да нет, я думаю, что… Ну вы посмотрите: в федеральном бюджете сейчас, даже официально если посмотреть, не только нефть, а нефтегазовые доходы составляют 22%. Это не так много. Тем более если нефть будет не 59 долларов (цена, с которой начинают считать налоги), а 50 — ну посмотрите, это не сильно будет воздействовать и на военный бюджет, и на федеральный бюджет. Некоторое воздействие будут, конечно, но это не трагедия.
П. РЫЖОВА: На все вопросы ответили мы с вами сегодня. Спасибо большое, что были с нами! У нас в эфире был востоковед, эксперт нефтегазовой отрасли Михаил Крутихин. А для тех, кто слушает нас по радио и в приложении, я напоминаю, что эфир «Эха» продолжается. Спасибо!