«Прямо сейчас» с Михаилом Крутихиным
Вот посмотрите, если по железной дороге, например, идут составы с топливом, которое делают белорусы. Туда им отправляют российские компании сырую нефть, а там два завода нефтеперерабатывающих, Мозырский и Новополоцкий. Оттуда нефтепродукты начинают возить. И вдруг мы видим: по составам с цистернами с нефтепродуктами идут тоже дроновые атаки украинцев. И поэтому цепочка поставок нарушается…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
Л. ВЛАДОВ: Всем здравствуйте! В эфире «Прямо сейчас», я ее ведущий Лев Владов, и у нас сегодня в гостях эксперт по нефтегазовой отрасли, востоковед Михаил Иванович Крутихин. Михаил, здравствуйте!
М. КРУТИХИН: Добрый день!
Л. ВЛАДОВ: Михаил, какая сегодня проблема, на ваш взгляд, в России существеннее – производство бензина или его доставка до бензоколонки?
М. КРУТИХИН: Скорее, доставка. Потому что когда еще в советское время закладывали мощности нефтеперерабатывающих предприятий, то закладывали с очень большим запасом, и это позволяло довольно долго не только обеспечивать внутренний рынок топливом — самым разным топливом: и авиационным керосином, и дизельным топливом, и бензином разных марок, — но еще и экспортировать. То есть Россия экспортировала и, мягко говоря, полуфабрикаты нефтяного производства, из которых потом кто-то еще делал светлые нефтепродукты, топливо, и экспортировала бензин, дизельку, авиационный керосин.
Сейчас этому бизнесу настал конец, потому что российское правительство ввело эмбарго на экспорт бензина сначала, потом на экспорт авиационного керосина, и есть подозрение, что на дизельное топливо тоже будет введен запрет, потому что стало не хватать для внутреннего рынка. Вот тот запас, который был заложен в советское время — он сейчас, пожалуй, почти исчерпан.
Л. ВЛАДОВ: Я правильно понимаю, что вы говорите про запас как запас по производственным мощностям?
М. КРУТИХИН: По мощности, да.
Л. ВЛАДОВ: Но меня всегда смущает отсылка к советским мощностям, потому что мне кажется, что советская плановая экономика даже не могла подозревать количество автомобилепользования в нынешние годы, и кажется, что потребность в бензине сильно возросла с момента крушения СССР. Тем не менее, вы сказали, что доставка бензина сложнее, чем его производство. А в чем конкретно эта сложность?
М. КРУТИХИН: Ну вы посмотрите, они все-таки те предприятия, которые делают моторное топливо, нефтеперерабатывающие заводы. Они разбросаны на довольно значительном расстоянии. Бывает, конечно, в одном месте скапливаются целых три, как около Самары: это Куйбышевский, Новокуйбышевский, Сызранский завод — три завода. Но в целом они довольно далеко друг от друга, и для того, чтобы доставлять топливо потребителям по всей обширной территории, ну хотя бы европейской части России, нужно как-то это все обеспечивать.
А когда мы видим, что где-то на большой территории один из заводов просто вышел из строя на какое-то время… Ну, как говорит правительство, на нем внеплановый ремонт, естественно, связанный с тем, что его оборудование было повреждено в результате воздушной атаки украинцев. И поэтому на эту территорию нужно откуда-то возить топливо. А там, мы смотрим, то же самое: один завод вышел на две недели из строя, второй месяц уже стоит, с третьим неприятности, может быть, на два дня, а какой-то завод — он может и навсегда выйти из строя, потому что так сильно по нему ударили. И для того, чтобы возить топливо потребителям по всей этой обширной территории, нужно налаживать цепочки поставок. То есть что это? По железной дороге, автомобильным транспортом. А это не всегда возможно.
Вот посмотрите, если по железной дороге, например, идут составы с топливом, которое делают белорусы. Туда им отправляют российские компании сырую нефть, а там два завода нефтеперерабатывающих, Мозырский и Новополоцкий. Оттуда нефтепродукты начинают возить. И вдруг мы видим: по составам с цистернами с нефтепродуктами идут тоже дроновые атаки украинцев. И поэтому цепочка поставок нарушается.
Есть немногочисленные случаи, когда с заводов моторное топливо идет по трубам. Не так много таких случаев, продуктопроводы — у нас довольно ограничено употребление их. Например, из района Поволжья идет продуктопровод до Приморска, до Балтики, но туда поставляют хорошего качества дизельное топливо и там его экспортируют. Или идет продуктопровод в сторону Москвы, а вокруг Москвы кольцо, по которому прокачиваются те самые бензин, авиационный керосин и дизельное топливо. И на этом кольце сидят вокруг Москвы, во-первых, все аэропорты, которым нужно топливо; там сидят потребители — автозаправочные станции садятся на это кольцо.
И вдруг мы видим, что по насосным станциям, которые подают по трубам в это кольцо топливо, тоже идут удары — вот станция Второво насосная была не так давно повреждена. Это значит, что снабжение Москвы тоже может осуществляться с перебоями. Это означает, что туда надо завозить что-то автомобильным транспортом, железнодорожными составами с цистернами.
Откуда завозить? Самый ближайший — это Рязанский завод. А по Рязанскому заводу очень хорошо несколько раз ударили. Дальше это в Нижегородской области Кстово, лукойловский завод, а он тоже был одним из первых пострадавших от украинских ударов в свое время. И когда там по этому заводу ударили по оборудованию, которое выпускало бензин 95-й, вдруг выяснилось, что выход из строя этого узла на заводе приведет к тому, что снабжение 95-м бензином европейской части сократится на 12% — вот он давал 12% всего этого высококачественного бензина.
Дальше откуда еще? Из Ярославля. А по Ярославлю тоже бьют, и еще как бьют. Дальше уже у нас идут Волгоград — туда же направлялись эти удары, — Татарстан, «Танеко». А «Танеко» — там так хорошо попали по этому нефтехимическому производству «Танеко», что компания «Татойл», которая отвечает за это производство, должна была на своих АЗС вывесить объявление: вот этого у нас нет, этого нет, того нет, а вот это отпускаем только в одни руки, скажем, 20 литров.
И откуда-то надо возить. И чтобы смотреть, какой завод по-прежнему работает и способен обеспечить Москву, надо выбирать, надо налаживать какие-то маршруты. А это не всегда возможно. Вот стали организовывать что-то вроде координационного штаба по снабжению топливом Российской Федерации. Но, как выяснилось, штаб работать не в состоянии. То есть компании каждая за себя: вот есть у нее сеть заправок, и вот на этих своих заправках она каким-то образом выкручивается или объявляет их закрытыми. А координации никакой не получается.
Еще здесь проблема в том, что — опять-таки, советское время вспомним, — в советское время было принято решение в России не делать большие запасы стратегические топлива и нефти. Есть так называемый госрезерв, который сейчас Росрезерв называется — там на случай войны есть несколько таких баз, где хранится топливо. И вот недавно украинцы попали сначала по такой базе Росрезерва около Ростова-на-Дону — неделю горела эта база, — и попали недавно около Рыбинска, тоже большой был пожар.
То есть по ним, по этим базам, что-то попадает. А такой ситуации, как в Соединенных Штатах или в Китае, когда есть огромные нефтехранилища — там разделяются они на стратегические и коммерческие запасы, — в России нет, потому что было принято решение: «А зачем нам это нужно? Если нужна будет нефть, мы ее возьмем из-под земли. Там ее более чем достаточно. Нам не нужны эти все хранилища». И выяснилось, что это не совсем правильный подход, потому что тогда Россия стала претендовать на какую-то роль в ОПЕК+, например.
Что это такое? Это картель, участники. Они способны (должны быть способны) быстро нарастить добычу, быстро сократить добычу, чтобы повлиять на цены. Вот что такое картель. Больше он ничем не занимается. И тут вдруг выяснилось, что Россия не в состоянии быстро повысить добычу, быстро сократить добычу. По совершенно объективным причинам. У нее, во-первых, нет вот этого парка нефтехранилищ стратегических, который можно было бы использовать — туда лишнюю нефть временно помещать, чтобы потом выпускать на рынок. Этого не существует.
Л. ВЛАДОВ: Михаил Иванович, разрешите вас чуть-чуть перебить. Мы только что говорили с вами о дефиците топлива, и вы стали говорить про нефтехранилища Росрезерва. Но, как я понимаю, у нас нет проблемы с наличием нефти, то есть непосредственно сырья, но есть появляющаяся проблема с дефицитом топлива или доставкой этого топлива до конечного потребителя. То есть вы говорите про нефтехранилища или про топливные хранилища?
М. КРУТИХИН: И то, и другое, потому что это совершенно неразделимые вещи. А то, что мы обязаны просто говорить не только про мощность нефтеперерабатывающих предприятий и доставку, вот эти логистические цепочки доставки моторного топлива потребителям, но обязаны говорить еще об одной наболевшей проблеме в России. Это не только отсутствие вот этой подушки безопасности, амортизационного резерва, который можно использовать (его просто нет), а второе — мы тут автоматически переходим на такую тему, как добыча нефти.
Потому что ну поглядите: вот бьют украинские дроны, или что там с воздуха у них летит. И вдруг они поражают две таких точки очень важные: в Пермской области, недалеко от Перми, потому что Пермский край, а вторую в Башкортостане. И вдруг выясняется, что это насосные станции, которые стоят на магистральных коридорах поставки нефти из Западной Сибири в европейскую часть России. К заводам, к экспортным терминалам — в общем, все туда. Есть два таких больших коридора, а один еще, маленький, через Коми проходит.
И когда попадают по станции, которая прокачивает нефть по этим коридорам, то, естественно, куда «Транснефть» будет принимать нефть от добывающих компаний? И «Транснефть» им говорит: «Извините, у меня просто в моей сети нефтепроводов и нефтехранилищ места нет. Мы не можем». Или плохо работают вот эти насосные станции — мы не можем принять от вас нефть. Вы вынуждены будете сокращать добычу.
А в России это колоссальная проблема, сократить добычу. Вот Россия — как я уже сказал, оперативно увеличить добычу или сократить добычу она не может. И мы сейчас выходим на обсуждение проблемы — совершенно объективной проблемы, она не зависит даже от воли человека, от воли правительства: в России на последнем издыхании находится добыча нефти. Вот давайте сразу так говорить.
Л. ВЛАДОВ: Это интересное заявление, да.
М. КРУТИХИН: Я очень резко высказываюсь, но давайте поглядим. То, что добыча нефти падает, объективно совершенно — это мы видим по статистике. Хотя она засекречена правительством, эта статистика, но правительство все-таки вынуждено какие-то цифры передавать тем же самым партнерам по ОПЕК+, потом эту примерную оценку ведет Международное энергетическое агентство в Париже. То есть какие-то представления о том, что в России есть добыча нефти, имеются.
А дальше мы начинаем смотреть, откуда идет основной объем нефти. 42% нефти в России идет из Западной Сибири — Ханты-Мансийский автономный округ, он же Югра. И в этой Югре идет падение добычи нефти. Объективно — еще до всяких военных событий, до налетов украинских дронов, до всего.
Почему это получается? В России уже лет 15 или 20 не было крупных открытий новых месторождений. Нету. Вот что могли открыть, то открыли. А остальное… Когда говорят: «Вот, в прошлом году мы открыли 47, 49 месторождений», — начинаем смотреть: это такой мелкий горох, который никому даже разрабатывать неинтересно. Это коммерчески будет неинтересно.
Нету крупных открытий. В той же Западной Сибири мы видим 16 крупных месторождений, из которых парочка — это уникальные месторождения. Но они давно были открыты, давно введены в эксплуатацию. И добыча там идет сейчас таким образом, что из-под земли идет скважинная жидкость из каждой скважины. А эта жидкость состоит из воды грязной — 98% по многим месторождениям, 96%. Вот так вот. Там только одно месторождение где-то в районе Приобского — оно дает где-то 74% воды, а остальное нефть.
И вот тогда вы, добывающая компания, добываете из-под земли вместо нефти грязную воду, а сверху пленочка нефти, потом вы эту нефть собираете — ну да, технически вы ее получили, она в наличии у вас, — и вот эту грязную воду снова закачиваете под землю в нефтеносный пласт. Потому что за время эксплуатации вы туда столько воды накачали, чтобы вытеснять оттуда нефть, что там фактически одна вода и осталась. И скважины, которые у вас есть — они дают нефти сколько? По России, учитывая хорошие, относительно свежие месторождения и старые месторождения, средняя скважина дает 9 тонн в сутки, 9 тонн нефти. Саудовская Аравия — 1 тысяча тонн, 2 тысячи тонн. Вот такие скважины.
И потом там легко скважину на время прикрыть и снова откупорить. И поэтому Саудовская Аравия, приостановив добычу на нескольких, на десятке, на двух десятках скважин, может влиять объемами на рынок, на цены может влиять. А сколько надо таких скважин, мелких, малодебитных, закрыть России, чтобы повлиять на рынок, чтобы сказать: «Видите, я тоже участник картеля?». Это же невозможно.
И потом, в Саудовской Аравии, в Ираке, в Кувейте нефть когда добывают, то она сама идет из скважины. Там очень хорошее давление под землей в нефтеносном пласте. Там хорошая пористость породы, хорошая проницаемость этой породы, и нефть очень хорошо идет, с низкой себестоимостью. А в России такого уже давно нет. То есть вот эти все старые месторождения, старые промысла — они частично находятся в зоне вечной мерзлоты. Если вы остановите добычу на скважине, то она у вас довольно быстро замерзнет, зарастет парафином. Вам ее откупорить потом — а смысл-то какой? Там вода, там нефти-то совсем мало, в этой скважине.
И поэтому проблема в том, что поддерживается добыча изо всех сил на каком-то уровне, но она все равно уже объективно падает. А когда у вас еще и некуда девать эту нефть… Когда «Транснефть», владелец всех труб, говорит: «Вы знаете, а я не могу поместить вашу нефть. У нас тут разбомбили, тут у нас приостановили заводы свою деятельность — что я буду делать? Останавливайте промысел».
А что такое остановить промысел? Вот у меня пример: промысел, добывают 3 миллиона тонн нефти в год. Хорошо, замечательно, всё. Но там уже сотни скважин старых, и они как раз добывают ту самую скважинную жидкость, которую смешно добывать. А рядом с этим промыслом городок на 30 тысяч человек. Вот вы закроете это производство, эту добычу нефти — что вы будете делать с этими людьми? 30 тысяч человек, которые только от этого и зависят, это их жизнь.
Л. ВЛАДОВ: И таких городков очень много, как я понимаю.
М. КРУТИХИН: Да, конечно. То есть у нас какие-то небольшие подразделения крупных компаний и мелких компаний по добыче нефти, и рядом, конечно, идут какие-то люди, которые это все обслуживают и должны работать.
Л. ВЛАДОВ: Михаил Иванович, вы сказали, что в России очень сложно нарастить добычу нефти, но и сложно очень сократить. Например, вы сказали, что в Саудовской Аравии легко закрыть скважину, а в России не так-то просто. Одна причина, понятно, то, что огромное количество людей останутся без работы. А какие еще причины? Почему нельзя сократить количество добываемой нефти?
М. КРУТИХИН: А вот я сказал, что если закрыть скважину… Ну, посмотрите: старая скважина. Для того, чтобы из нее все-таки шла вот эта вода с нефтью, ее надо как-то… Есть научные способы стимулирования нефтеотдачи, но они там не работают, там уже вода. И поэтому туда делают погружной насос электрический, в скважину опускают — есть такие устройства, — или ставят наверху станок-качалку. Вот все видели в хронике: стоят такие станки-качалки. И вот туда опускается что-то такое, такая труба, у которой сверху клапан, снизу клапан — нефть вроде бы немножко поступает. Потом поднимают ее повыше и снова, другие клапаны открываются. Ну сколько — ну два ведра этой нефти они где-то добудут, эта скважина.
Вы ее закрыли. Она у вас заросла парафином, она у вас больше работать не будет. Вам надо либо рядом бурить новую скважину, то есть вкладывать большие деньги… А что вы из нее, этой скважины, получите? Она в тот же самый нефтеносный слой упрется, и вместо воды у вас там нефти будет с гулькин нос.
То есть остановка скважины в российских условиях — где-то в 70% случаев это гибель скважины. Всё, больше ее никогда не восстановить. А бурить снова вот это давно-давно умирающее месторождение — это коммерчески неэффективно.
Л. ВЛАДОВ: В общем, как я понимаю, из-за слабой нефтеносности этих скважин и, очевидно, какого-то процесса парафинизации после закупорки и остановки процесса добычи экономическая целесообразность отсутствует.
М. КРУТИХИН: Да, вот в России на месторождениях, где обводненность 96-98% — вот есть такие показатели, они совершенно официальные…
Л. ВЛАДОВ: И большинство скважин в России таковы?
М. КРУТИХИН: Да. Вот в Западной Сибири большинство скважин как раз такие. Нету новых открытий. Вот когда-то открывали фонтанирующие скважины — это было давно. Это было в 60-е годы, это было потом в 80-е годы, открывали такие хорошие месторождения.
А потом там была еще другая беда. Вот открыли уникальное, легендарное месторождение Самотлор. Ну, чудом открыли, случайно открыли. Вдруг выяснилось, что в нем 6 миллиардов тонн нефти, ее можно добывать. А дальше пошло привычное советское, я бы сказал, разгильдяйство. Законом о недрах запрещено — есть такой замечательный у нефтяников глагол, — разубоживать, то есть делать запасы более убогими. Это означает, что взять и начать бурить на этом огромном месторождении, которое занимает сколько-то там десятков квадратных километров под землей — ну, поле такое под землей, — бурить только там, делать скважины, где очень хорошее давление и нефть идет прямо чуть ли не фонтаном. А с краями вы что будете делать? У вас в середине, где вот эти, как американцы говорят, «сладкие точки», вот эти «сладкие точки» вы лишите потока нефти, бурного такого, сливки снимете — а давление-то упадет. И для того, чтобы из других частей месторождения добывать хоть какую-то нефть, вам надо будет закачивать туда миллионы тонн воды. Понятно.
И вот это месторождение самотлорское, вместо того, чтобы оптимально разрабатывать, то есть и с края убрать, и из середины… Схема есть специальная. Но как: партия требует, народ ждет, экономика — даешь план, даешь миллионы тонн! И вот пошло, пошло, пошло — и они загубили это месторождение. И там столько осталось нефти, которую уже не взять… А она там есть, под землей.
То есть там работа идет… И потом второе с этим месторождением. Вот одно время хозяевами месторождения, то есть операторами месторождения, была компания ТНК-ВР. ВР — это British Petroleum бывший. И англоамериканцы — когда они пришли на этот Самотлор легендарный, они посмотрели-посмотрели и привезли туда десант депутатов британского парламента, и Палаты лордов, и Палаты представителей. Те, когда вышли из самолета, потом из вертолетов, они огляделись и говорят: «Это экологическая катастрофа». На десятки квадратных километров озера и болота из нефти, свалки пустых бочек, металлических ржавых конструкций, черт знает чего. Вся вот эта природа, которая там есть — она изгажена была до такого состояния, что страшно смотреть.
И вот эта компания англо-американская ВР — она приняла решение хоть немножко там навести какой-то порядок. И пока она там работала на этом месторождении, они вложили 1 миллиард долларов в рекультивацию этой земли, немножко почистить. За героическим трудом советских нефтяников почистили они.
Л. ВЛАДОВ: То есть они почистили результаты одной из пятилеток.
М. КРУТИХИН: Ну, нескольких пятилеток. Это вот история Самотлора, как его губили в советское время, как погубили большую часть нефти, которая там находилась. Оно до сих пор дает нефть, но на нем 98% воды из-под земли идет. Вот Самотлор во что превратился. А нефти там еще очень много осталось, но она не выйдет оттуда.
Л. ВЛАДОВ: Насколько я понял, Михаил Иванович, так как были некоторые удары по насосным станциям, которые находятся на межрегиональных магистралях…
М. КРУТИХИН: 75% принадлежит государству. И вот она у нас владелец всех нефтепроводов, нефтепродуктопроводов, оператор нескольких терминалов экспортных и нефтехранилищ в ряде мест, нефтебаз, где нефть разных сортов с разных месторождений смешивается, и получается та самая уральская экспортная смесь, которую «Транснефть» дальше может на экспорт дать или еще куда-то.
И вот у нее объемы… Она владелица, кстати, всего этого объема в трубах и иногда даже продает оттуда какую-то часть нефти, потому что она когда-то закупила эту нефть, чтобы заполнить трубы. И она говорит: «Вы знаете, а у меня больше нет возможности получать. Все забито». На нефтехранилищах жгут эти резервуары, украинские дроны жгут. Насосные станции не везде работают. Нефтеперерабатывающие заводы отказываются принимать те объемы — они не могут принимать, у них на приемном оборудовании есть повреждения, которые не позволяют им принимать эту нефть. А нефть добывается. Значит, «Транснефть» говорит: «Извините, больше, пожалуйста, там нефть не добывайте, потому что нам ее некуда девать».
Вот было не так давно такое приключение с казахстанской нефтью. Нефть из Казахстана экспортировалась через российскую территорию, Беларусь, Польшу в Германию на завод в Шведте, который когда-то частично принадлежал «Роснефти». И там, несмотря на всякие санкции, были исключения из санкций: это казахстанская нефть, спокойно туда прокачивали через российскую территорию. И тут «Транснефть» говорит: «Вы знаете, я больше не возьму. С 1 мая никакая казахстанская нефть не поступает в Россию. Потому что для российской нефти места нет, не то что казахстанскую, чужую, туда принимать».
Вот в чем загвоздка. Это одно из последствий украинских атак. Они и нарушили цепочку поставок, и сократили объемы хранения на нефтезаводах и на нефтебазах, и сократили возможности переработки на российских заводах. А теперь еще сокращается возможность нефтяных терминалов по экспорту этой нефти. Мы видим, что, например, новороссийский терминал — если раньше он отгружал там по 10-12, иногда 13 танкеров в неделю, он за неделю отгрузил 2. Это результат ударов украинских по этому терминалу, по его нефтебазе «Грушовая балка», которая наверху на горке находится.
А куда вы денете эту нефть, которую Россия добывает? И поэтому мы видим, что даже по тем цифрам, которые цитируют в ОПЕК, в Международном энергетическом агентстве, Россия сейчас добывает нефть суточными темпами 8,74 миллиона баррелей в сутки. Вот добыча российская. Официальных цифр нет, потому что они засекречены.
Начинаем пересчитывать. Что это такое? Тут баррели какие-то в сутки, а у нас в России все-таки миллионы тонн в год. Начинаем пересчитывать: в одной тонне российской нефти 7,33 барреля. Значит, уже пересчитали. Дальше пересчитали: там сутки, а у вас год, 365 дней в году. И вдруг выясняется, что в этом году, если такими темпами добыча будет продолжена, Россия добудет 440 миллионов тонн нефти. Тоже ничего, хорошо, 440 миллионов тонн. А сколько правительство обещало? А сколько, оно доложило, в прошлом году было? В прошлом году было 511. В этом году обещали 511-512.
Если посмотреть в замечательный документ «Энергетическая стратегия Российской Федерации на период до 2050 года», там написано, что по самому нормальному сценарию каждый год надо добывать 540 миллионов тонн аж вплоть до 2050 года. Какие 540, если вы 440 с трудом наберете вашими темпами?
А правительство… Вот вице-премьер Александр Новак, который за это все отвечает — он заявляет, что до конца года мы нарастим свою добычу так, что будем выполнять квоту, которую нам дали наши партнеры по ОПЕК+. А в квоте написано, что Россия может экспортировать сейчас 9,8 миллиона баррелей. А она 8,8. То есть на 1 миллион баррелей она не выполняет эту квоту. Эти вот 1 миллион баррелей в сутки она не наберет, потому что это 50 миллионов тонн в год. Не получится. Это вранье, то, что он говорит с официальных трибун.
Л. ВЛАДОВ: Дорогие друзья, напоминаю: у нас в эфире программа «Прямо сейчас» и в гостях Михаил Иванович Крутихин, востоковед и эксперт по нефтегазовой отрасли. Михаил Иванович, скажите, пожалуйста, вот очень часто рисуют эти мрачные картины: что вот прилетели удары по насосным станциям, по нефтеперерабатывающим заводам. Как будто они отключились на какое-то время, но как будто многие вот эти последствия взрывов на ключевых направлениях ремонтируются в течение нескольких дней, недели. Насколько велики вот эти вот последствия ударов сегодня по производственным мощностям топлива в России?
М. КРУТИХИН: Вот куда попадут. Вот есть действительно такие точки, где можно… Ну, труба идет какая-то, какой-то отстойник металлический, стальной на том же самом заводе нефтеперерабатывающем. Можно вызвать бригаду, материалы, заварят — буквально за пару дней все это дело починят. Даже колонна какая-то — вот стоят такие ректификационные колонны на заводе, особенно на самых первых установках, куда сырая нефть поступает. Называется ЭЛОУ-АВТ — ну, это разные сокращения. Вот туда поступают. И там эта нефть разлагается под воздействием тепла на первичные: бензин, керосин, лигроин, газойль, соляр, мазут, как у нас в химическом кабинете в школе было написано. Это перечень такой. Ну, сейчас другой перечень, но тем не менее.
Потом эти продукты идут дальше на то, чтобы из них делать уже моторное топливо, светлые нефтепродукты. А для этого нужно, чтобы они поступали на узлы — ну, скажем, крекинг, где длинную цепочку, молекулу какую-то углеводородов, разлагают на более мелкие цепочки, чтобы сделать легкие углеводороды. Дальше идет, например, висбрекинг, идет вакуумная очистка дизтоплива.
И вот стоят узлы, которые… В конце концов, если это очень современный узел, он может выдавать моторное топливо марки, скажем, «Евро-5» — это с минимальным содержанием вредных веществ, которые выбрасываются в атмосферу. В основном вот эти «Евро»-1, 2, 3, 4 — они различаются только содержанием всяких вредных веществ: серы, окисей азота разнообразных и так далее.
Вот куда попадут. Вот маленький пример. Один из первых ударов по российским заводам был по Кстову. Это «Нижегороднефтеоргсинтез» — компания, которая принадлежит «Лукойлу». И попали там как раз по узлу, который доводил до ума бензин 95-й марки, то есть с октановым числом 95. И выяснилось, что, оказывается, 12% всех поставок по России были завязаны на эту установку на одну. И когда она вышла из строя, это уже был тогда перебой по всей европейской части России с поставками бензина 95-го.
Потом удалось как-то… Ну, иногда это примитивные ремонты бывают какие-то. Потому что когда я, например, спрашивал у работников, у операторов нефтепереработки, я говорю: «Ребята, посмотрите, вот такую-то установку вывели из строя на таком-то заводе — например, Куйбышевском нефтеперерабатывающем заводе. Сколько будет стоит такую новую установку сделать вместо той, что пострадала?». Говорят: «Запросто это можно сделать. Это сделают китайцы. Потому что тут санкции — с китайцами надо работать. Мы уже наводили справки. Китайцы могут сделать эту установку, привезти, смонтировать, мы ее отладим, запустим в ход. Займет это 2 года».
Я думаю: вот такие установки — они сложные. Потом там есть иностранное оборудование, контрольно-измерительные приборы — КИПы так называемые. Российских аналогов очень часто нет. Там используются катализаторы, которые в России не производятся. Поэтому тоже надо где-то левые доставать через Кыргызстан или еще в какую-нибудь другую страну.
То есть это сложно. Если простую какую-то трубу — залатают, а вот сложное оборудование — это вот так просто не сделать. У нас когда говорят: «Ну подумаешь там, по резервуару какому-то попали», — ну какие резервуары? Они разные. Есть резервуары на 10 тысяч кубометров, есть на 50 тысяч кубометров, куда 40 тысяч тонн нефти входит. Так вот этот резервуар, который на 50 тысяч кубометров, если его взорвали, если его сожгли, то вот его новый построить — это 2 года. То есть меньше не обойдется.
Вот когда на Московском нефтеперерабатывающем заводе — до сих пор все эти картинки публикуют, — крышка там взлетела такая, замечательная крышка. Это не плавающая крышка. Резервуар не такой большой, он где-то, наверное, 10 тысяч кубометров был, поэтому там крышка слабым сварным швом приваривается. И резервуар, вероятно, был полупустой, а там скопились пары. При попадании чего-то такого взрывчатого они взорвались и сорвали вот эту крышку, которая очень красиво летала над заводом. А у больших резервуаров — там плавающие вообще крышки. Они вынуждены так делать, потому что взрывается и горит не нефть, даже не дизель, а горят пары над ними. Вот чтобы было меньше паров, там есть такие крышки.
Поэтому это вообще довольно сложное инженерное сооружение, резервуар для хранения нефти и нефтепродуктов. И когда что-то выходит из строя, то его сразу не починить, этот резервуар. Вот уже украинцы сосчитали: в европейской части России примерно 2,5 тысячи таких резервуаров. Вот если из них хорошо так попасть и половину вывести из строя, то российская нефтедобыча может совсем я не знаю до какого уровня дойти. Некуда будет сливать эту нефть, нету места для нее.
Л. ВЛАДОВ: Потому что эти резервуары — они как некоторые такие емкостные демпферы работают для рынка: когда нет выхода, они наполняются.
М. КРУТИХИН: Да, и потом они служат для так называемого компримирования. Вот «Транснефть» в них смешивает разные сорта нефти, чтобы получилось то, что она экспортирует — уральская смесь.
Л. ВЛАДОВ: Михаил Иванович, у нас вообще есть какая-нибудь цифра или примерное предположение, расчет: если взять уровень начала 2022 года, уровень производства топлива в России, за 100%… Как я понимаю, на нефтеперерабатывающем заводе одновременно с поступающей нефтью производят несколько видов топлива. Если взять кумулятивно все топливо как 100%, на каком уровне мощности сегодня выпуск этого топлива в России?
М. КРУТИХИН: Ну, уже посчитали — я думаю, что можно доверять этим оценкам независимых экспертов заграничных, — посчитали, что по бензину, по сравнению с началом военных действий, вот с тех времен, есть сокращение мощности выпуска бензина на 25%. Вот эта мощность. Это очень серьезно. Отсюда и отсутствие возможности экспортировать бензин. А поскольку все эти повреждения на заводах были неравномерно по европейской части распределены, то надо его куда-то возить. Раз какой-то завод может еще что-то сделать, а другой не может, значит, нужно.
А вот перевозка — правительство с этим не справляется, нефтяные компании координировать эти усилия не в состоянии. Единственный, кто у нас справляется, это спекулянты. На тех заводах, где еще вокруг завода есть торговля бензином, они в какие-то канистры, в пластиковые емкости наливают все это и на машинах возят в регионы, где этого нет, где дефицит, и там продают по 200, по 250, а то и еще больше рублей за литр. Вот они справляются, они могут организовывать логистические цепочки. Правительство справиться не может.
Л. ВЛАДОВ: Если ставить вопрос еще более ребром: сегодня Россия производит бензина меньше, чем потребляет сама?
М. КРУТИХИН: Примерно столько. Вот я говорю, те 25% — это был тот запас, который позволял экспортировать бензин. Вот сейчас производит в целом вся Россия… Ну, когда мы говорим о России, мы же говорим не только о европейской части. У нас же есть нефтеперерабатывающие заводы мощные. Ну вот на Урале Пермский завод — самый в том регионе мощный завод, тоже лукойловский, «Пермнефтеоргсинтез». По нему хорошо попали. То есть там сократили возможности производства, на том заводе. А дальше у нас Омский завод очень мощный, чуть ли не самый большой в России. А дальше у нас Ангарский в Иркутской области. Дальше у нас на Дальнем Востоке два завода роснефтевских, это в Хабаровске и в Комсомольске-на-Амуре.
Но вдруг мы видим, что в Иркутской области, где работает переработка, в Омской области, где Омский завод, вдруг объявляют, что извините, у нас есть ограничения по отпуску нефтепродуктов в одни руки. А в Иркутске производители сельхозпродукции местные сказали: «Вы знаете что, поскольку вы отправляете по железной дороге все дизельное топливо, что можно, туда, в европейскую часть России, поскольку там не хватает, в этом году мы вам вообще никакого урожая не обеспечим. Не будет у вас никакого сельхозпроизводства, потому что вы нам заголили весь регион».
И получилось так, что в дополнение к украинским ударам есть еще другие причины возникновения такого вот почти кризисного положения. То есть первое — это переброска (очень часто непродуманная переброска) объемов топлива из одного региона в другой. Это первое. Второе — это то, что возникает (и вправду возникает) ажиотажный спрос, панический спрос, когда все знают, что где-то что-то пропадает, и вот они бегут и начинают закупать себе в запас все, что только можно закупать. Почему это происходит? Потому что правительство засекретило все данные, и никто не знает, есть или нет этот дефицит. То есть это никому не известно. А раз правительство ничего не сообщает, значит, всё, дело плохо, надо бензином запасаться.
И есть еще одна причина, по которой возникают эти кризисные ситуации. Ну поглядите, на Дальнем Востоке те самые два завода роснефтевских, Хабаровск и Комсомольск-на-Амуре. И вдруг мы видим, что на Дальнем Востоке, скажем, Камчатка — дефицит топлива. Откуда? Они снабжались раньше, завоз был так называемый туда. А «Роснефть» решает, что а зачем нам тут что-то такое перерабатывать на внутренний рынок, когда гораздо выгоднее нефть сырую гнать по трубе в Китай или отгружать ее в порту Козьмино дальневосточном, эту нефть роснефтевскую. А внутренний рынок как же?
А внутренний рынок — это еще одна причина кризисной ситуации. Это постоянные споры правительства с нефтяными компаниями. Потому что нефтяные компании, которые говорят: «Извините, чтобы мы работали на внутреннем рынке и продавали топливо по тем ценам, которые вы нам тут определили — низкие цены по сравнению с европейскими и так далее, — мы должны какую-то компенсацию иметь. Это нам невыгодно, коммерчески это полный провал».
И правительство сначала ввело им так называемый демпферный механизм. Из федерального бюджета, то есть за счет всех граждан страны, нефтяникам стали отчислять просто деньги за то, что они соглашались работать на внутреннем рынке по внутренним вот этим ценам. Сейчас, когда из-за дефицитов цены стали жутко расти во многих местах, правительство решило: «А черт бы с ним. Давайте мы отменим сейчас этот демпферный механизм, не будем им ничего компенсировать, и пусть они доводят цену на внутреннем рынке до коммерчески выгодных условий. То есть примерно столько же за этот бензин и дизтопливо получают, сколько они получили бы, торгуя им за границей, в Европе».
Л. ВЛАДОВ: Это почти как свободный рынок.
М. КРУТИХИН: Да, вот на этом топливном рынке отменяются компенсации, демпферы и все это хозяйство. Вот сейчас обсуждается как раз вот этот вопрос. И нефтяники, которые пока еще не знают, к чему приведут все эти споры — они тоже приостанавливают работу или какими-то уловками как-то пытаются компенсировать свои потери на внутреннем рынке. И фактически получается, что российское правительство своими действиями, или даже бездействиями, когда нет никакой информированности о реальных объемах, оно способствует тому, что нынешняя ситуация перерастает в кризис. Это очень во многом последствия не украинских ударов, а действий российского правительства.
Л. ВЛАДОВ: Как я понимаю, так как мы говорили уже о том, что НПЗ одновременно производят разные виды топлива, то если у нас есть уже дефицит по производству бензина, и сейчас примерно на одном уровне с потреблением, то также есть и в авиационном керосине, и в дизтопливе, и также еще, наверное, даже в химических продуктах. Мы мало об этом говорим, но каждый НПЗ производит определенное количество химии, которая используется в разных отраслях промышленности. Это, получается, тоже повлияет чисто на бизнес и экономику России?
М. КРУТИХИН: Ну конечно. Во-первых, мы уже видим: идут такие нехорошие явления с точки зрения возможного дефицита в таком продукте деятельности нефтедобывающих и нефтеперерабатывающих предприятий, как так называемый СУГ — сжиженные углеводородные газы. Это, условно говоря, смесь пропана с бутаном. Это вот в кухонных баллонах, например, или в баллонах, которые некоторые автомобили используют.
Л. ВЛАДОВ: Это, можно сказать, основа экономики половины страны — газовые баллоны.
М. КРУТИХИН: Очень важная вещь. Это же тоже из нефти все. Это при добыче нефти часть вот этого выходит — отлавливают эти газы и транспортируют. Она в танкерах транспортируется. Это важнейшая часть. И вдруг выясняется, что нефтеперерабатывающие заводы тоже резко сократили выпуск именно этого. И промыслы нефтяные, где тоже часть этого дела получается — они сократили, и еще заводы сократили.
А там дальше, вы посмотрите, смазочные масла делаются, асфальт, в конце концов, битум и бог знает что еще. Когда-то российские нефтеперерабатывающие заводы славились тем, что они делали много мазута. Ну, в России мазут — ограниченное все-таки потребление этого мазута черного, а отправляли за границу как полуфабрикат, а там уже из этого мазута делали светлые нефтепродукты, дальше его другими технологиями разлагали и так далее. И был еще один продукт очень интересный, который у нас называется прямогонный бензин, а за границей он называется нафта. И вот эта самая нафта — это замечательный полуфабрикат для как раз нефтехимического производства. Там начинается уже все — и пластмассы, и бог знает еще что можно сделать. Кстати, не запретили сейчас экспорт этой нафты, потому что очень много ее в свое время экспортировали, но заводы стали все меньше ее выпускать.
Л. ВЛАДОВ: Понятно. У нас с вами остается 5-6 минут — хотел с вами непременно обсудить тему переговоров Ирана с США и влияние этих переговоров на нефтерынок, на котором кажется, что Россия теряет свои позиции. Как вы оцениваете их результат, если вы слышали о том, что они как будто пришли к каким-то заключениям, и как вы оцениваете влияние будущего возможного прихода на нефтерынок открывшегося объема с Ормузского пролива и влияние этого также на российский экспорт?
М. КРУТИХИН: Ну, сейчас идет такой период имитации переговоров, потому что до этого переговоров-то особых и не было — они подписали меморандум о взаимопонимании со многими спорными положениями. Разругались, оставили рабочие группы там что-то такое советоваться, а дальше это имитация. А Соединенные Штаты — в результате всех этих телодвижений на Ближнем Востоке они разрешили Ирану полностью экспортировать все, что он хочет; сняли все санкции с его нефтяного и нефтепродуктового экспорта; разрешили даже покупать американским компаниям иранскую нефть и нефтепродукты. То есть, пожалуйста, иранцы могут получать за это деньги.
Теперь иранцы объявили, что эти 60 дней они не будут создавать никаких препятствий для движения из Персидского залива и в Персидский залив. И компании, которые работают в арабских странах Персидского залива, начиная с Ирака, Кувейта, Саудовской Аравии, Бахрейн, Катар (КАтар, естественно), Эмираты, Оман — вот они стали живо-живо наращивать добычу. И главное, начали с того, что нефть, накопленную в танкерах, в нефтехранилищах, срочно вывозить на внешний рынок.
И когда нефть хлынула на внешний рынок, то мы увидели, что новый какой-то коридор цен нефтяных установился где-то на уровне 75-77 долларов за баррель марки Brent. А что это такое для России? У России цена экспортной нефти определяется правительством с учетом скидок, которые все требуют за российскую нефть. Боятся американских санкций, говорят: «Если мы будем у вас покупать нефть, нам нужна большая скидка». А скидка 20-23 доллара. Значит, если цена Brent 75, например, вот от них отнять 23 — это сколько ж у нас получится? Вот эта цена будет в правительстве закладываться в формулу налогообложения. Вот налоги будут учитываться с нефтяных компаний, со всей нефтяной промышленности с учетом вот этой новой, более низкой цены. Если вот эта цена правительственная, она где-то в прошлом месяце была 77 долларов, а в начале года где-то 42 доллара, то сейчас она снова вернется где-то 40 с небольшим долларов. И если брали с цены 77, а сейчас вдруг 42, то это означает сокращение поступлений в российский федеральный бюджет. Вот что такое открытие Ормузского пролива для российского бюджета.
Л. ВЛАДОВ: Ну и получается, вкупе с ущербом после ударов по нефтевыдающим терминалам в западной части России, мы понимаем, что Россия по факту теряет большую часть своего бывшего экспортного рынка нефти.
М. КРУТИХИН: Да, конечно. Когда на рынке возникает навес предложения над спросом… Сейчас трудно оценить, какой он будет, этот навес, потому что там есть много факторов: как американцы начнут свои стратегические запасы восполнять, которые сильно они опустошили, еще другие факторы, спрос в Китае пока еще под вопросом, вернется он на предыдущий уровень или нет… То есть пока еще много неясного, но уже ясно, что дефицита не будет хотя бы эти 60 дней, во время которых они будут имитировать переговоры.
Л. ВЛАДОВ: Михаил Иванович, и правильно ли я понимаю, что если Россия больше не будет участвовать на рынке нефти, потому что произошли удары по терминалам, которые выдают и продают эту нефть, получается, что удары ВСУ оказались сильнее и влиятельнее санкций, мировых и европейских санкций по нефтегазу России?
М. КРУТИХИН: Да, конечно. Это единственные санкции, которые действуют на российскую нефтяную отрасль. Вот Украина эти санкции вводила. А то, что американцы, например, объявили, что все, мы сейчас будем подвергать санкциям тех, кто покупает нефть «Роснефти» и «Лукойла» — это как? В Индии сказали: «Хорошо, государственные компании не будут покупать, а частным компаниям мы разрешаем». Это первое. То есть никаких санкций вроде и нет. Дальше «Роснефть» и «Лукойл» резко сократили статистику своего экспорта: вместо них стали другие компании ту же самую нефть экспортировать и продавать, посредники появились. И поэтому американские санкции — вот их Трамп то вводил, то на два месяца выводил, то еще что-то, — изменений они в потоке российской нефти на внешний рынок никаких не вызвали. Поэтому все, что действует — это дроны, ракеты и бомбы украинские.
Л. ВЛАДОВ: То есть это оказалось ключевой санкцией за всю историю войны?
М. КРУТИХИН: Да, конечно. Вот как наказывают агрессора. Это не так: заносить сотни танкеров в черные списки, объявлять их теневыми танкерами и ничего не делать для того, чтобы их остановить, задержать, конфисковать, наказать. Ну нет же, ничего же не делается. Списки — это имитация санкций. А вот украинцы — они не имитируют санкции, они работают для того, чтобы наказать агрессора.
Л. ВЛАДОВ: И, насколько я понимаю (мы сегодня с вами это обсудили), эту санкцию очень сложно будет развернуть обратно, потому что единожды ты остановил поток — ты не можешь его возобновить.
М. КРУТИХИН: Да-да. Вот с добычей нефти быстро восстановить потерянное в России никак не получится.
Л. ВЛАДОВ: Большое спасибо. Дорогие друзья, у нас сегодня в гостях был Михаил Иванович Крутихин. Михаил, спасибо вам за то, что нашли время присоединиться к нашему эфиру.
М. КРУТИХИН: Спасибо, всего доброго!
Л. ВЛАДОВ: Получился очень интересный выпуск. Большое спасибо, увидимся в следующих эфирах. Пока!