Айвана Энмынкау: Как нефтегазовые проекты меняют Арктику и кто на этом наживается
Принципиально важно не смешивать проекты социальной поддержки и компенсацию за причинённый ущерб. Например, финансирование праздника не заменяет утрату пастбищ и не освобождает компанию от обязанности предотвращать загрязнение окружающей среды или компенсировать ущерб от него…
П. РЫЖОВА: На связи Айвана Энмынкау, аналитик проекта «Арктида» по вопросам коренных народов. От чего зависит, насколько проект развития в Арктике повлияет на коренные народы, живущие в месте его реализации?
А. ЭНМЫНКАУ: Я бы выделила три основных фактора. Первый – это характер самого проекта. Второй – правовое положение затронутых сообществ и коренных народов. И третий – их реальные возможности участвовать в принятии решений, которые касаются территории, и в принятии решений по проекту. Если начать с характера проекта, то, например, строительство железной дороги, разработка месторождения или добыча нефти создают разные виды воздействия. Но одна из главных проблем заключается в том, что оценка этих воздействий обычно ограничивается отдельным промышленным объектом.
Между тем добывающему предприятию нужны дороги, линии электропередачи, то есть сопутствующая инфраструктура, как строительная, так и транспортная. И каждый инфраструктурный объект также может затрагивать территории традиционного природопользования коренных народов. Для коренных народов значение имеют не только границы лицензионного участка, но и пастбища, реки, морские акватории, пути миграции животных, их состояние. Поэтому воздействие проектов необходимо оценивать в пределах всей связанной с ними инфраструктурной системы. Второй фактор – это правовое положение коренных народов и их территорий.
Нужно сказать, что в российском законодательстве есть разные механизмы признания традиционного природопользования. Например, существует федеральный перечень мест традиционного проживания и традиционной хозяйственной деятельности коренных малочисленных народов и территорий их традиционного природопользования. Однако юридические границы далеко не всегда совпадают с фактическим использованием земель. То есть границы, например, лицензионного участка проекта могут не совпадать с тем, как коренные народы пользуются территорией, пользуются землёй. Хороший пример в этом случае – Мурманская область. Мурманская область – это территория проживания саамов, где сохраняются их традиционные виды хозяйства. Но, согласно исследованию «Арктиды», к 2026 году в регионе не было создано ни одной территории традиционного природопользования.
А в документации рассмотренных инфраструктурных проектов саамы не были выделены как отдельная группа затронутых коренных народов. И это приводит к такому выводу, что проблема возникает ещё до начала консультаций или общественных слушаний, потому что сообщество может просто не попасть в число тех затронутых групп, чьи интересы нужно специально оценивать. И третий фактор – это участие коренных народов в принятии решений, которые касаются проекта и их территории.
Тут необходимо различать такие формы взаимодействия с сообществами и коренными народами, как общественные слушания, консультации и свободное, предварительное и осознанное согласие. Сам факт проведения консультаций ещё не означает, что коренные народы действительно могут повлиять на проект. В этом случае важно устанавливать, на каком этапе привлекали коренные народы, какую информацию им предоставили, какие решения они могли принять сами и могли ли они изменить какие-то существенные условия промышленного либо инфраструктурного проекта.
Поэтому главный вывод по первому вопросу я бы сформулировала так: воздействие зависит не только от того, что строят, но и от того, чьи права признаются во время строительства и развития проекта и кто имеет возможность определять условия промышленного освоения территории.
П. РЫЖОВА: Айвана, вот такой вопрос: всегда ли влияние этих проектов на традиционный образ жизни коренных народов негативное? Бывает ли оно позитивным?
А. ЭНМЫНКАУ: Я думаю, что на этот вопрос нет однозначного ответа. Нельзя сказать, что любое инфраструктурное развитие обязательно воздействует на территории коренных народов исключительно негативно. Точно так же, как нельзя сказать, что оно приносит исключительно благо. Допустим, сопутствующая инфраструктура – дорожная, энергетическая, социальная – может улучшать условия жизни конкретного сообщества, могут создаваться рабочие места для местных жителей, даже не обязательно вахтовые, может повышаться доступность территории. Но нужно различать выгоды от проекта и те меры, которые принимаются для предотвращения или снижения ущерба. И соблюдаются ли коллективные права коренных народов.
Например, в докладе «Арктиды» рассматривается железнодорожная инфраструктура Ямала. Железные дороги могут создавать новые транспортные возможности, в том числе для жителей тундры, но одновременно они могут пересекать кочевые маршруты, разделять отдельные пастбища или каким-то другим образом влиять на традиционное природопользование. То есть один и тот же инфраструктурный объект может как приносить выгоду, так и создавать существенные проблемы либо риски для народов. Другой пример – это проект «Полярный литий» в Мурманской области. Там перед началом разработки проводилась этнологическая экспертиза.
Она выявила потенциальные последствия строительства для традиционного хозяйства саамов, коми-ижемцев и ненцев. Там речь шла о нарушении путей миграции оленей и разделении пастбищ из-за строительства дорог. Как раз тот случай, о котором мы говорили. И по результатам экспертизы дорожный маршрут был изменён. Это важно, потому что здесь можно наблюдать конкретный результат, когда информация о возможном воздействии действительно повлияла на проектное решение. Хотя в том случае это, насколько я знаю, увеличило затраты по проекту.
Однако новый маршрут всё равно отсёк часть пастбищ. Поэтому изменение проекта не означает, что все риски устранены или что автоматически было получено свободное, предварительное и осознанное согласие коренного народа на реализацию этого проекта. Но есть и другие положительные эффекты, например социальные программы. Об этом много говорится. Например, в СМИ можно прочитать сообщения о поддержке оленеводческих хозяйств, финансировании культурных мероприятий или какой-либо местной инфраструктуры, и такие программы могут приносить реальную пользу. Но здесь принципиально важно не смешивать проекты социальной поддержки и компенсацию за причинённый ущерб.
Например, финансирование праздника не заменяет утрату пастбищ и не освобождает компанию от обязанности предотвращать загрязнение окружающей среды или компенсировать ущерб от него. Есть показательный пример аварии в Норильске в 2020 году, когда произошёл разлив около 20 тысяч тонн дизельного топлива. Компания выплатила значительную сумму за экологический ущерб – около 146 миллиардов рублей, и отдельные выплаты затронутым представителям коренных народов составили около 170 с чем-то миллионов рублей. Но само наличие компенсаций не позволяет утверждать, что весь ущерб был возмещён полностью.
Поэтому главный вопрос заключается не в том, полезно или вредно инфраструктурное развитие или освоение территорий само по себе. Надо понимать, кто получает экономическую выгоду от проекта, кто несёт экологические и социальные издержки и могут ли коренные народы как-то повлиять на условия освоения своих территорий. И здесь важно отметить, что коренные народы не являются противниками развития по определению. Речь идёт об их праве участвовать в определении того, каким это развитие должно быть.
П. РЫЖОВА: У меня вопрос по рекомендациям, которые вы даёте в докладе. Поправьте меня, если я не права, но, как я понимаю, ключевая рекомендация в том, что российскую Арктику необходимо рассматривать как единую систему, а не как совокупность отдельных проектов. И эта рекомендация прежде всего обращена к европейским и международным структурам. Как именно, на ваш взгляд, это может быть учтено применительно к положению коренных народов?
А. ЭНМЫНКАУ: Наверное, стоит начать с признания очевидного ограничения. Сегодня возможности международных организаций напрямую влиять на решения в России невелики. Но из этого не следует, что международные институты лишены каких-либо способов воздействия или что они не могут учитывать права коренных народов при принятии собственных решений. Главный вывод исследования состоит в том, что российскую Арктику нужно рассматривать как взаимосвязанную инфраструктурную систему. В исследовании было проанализировано 15 крупных проектов, относящихся к добыче ресурсов и строительству инфраструктуры.
Это была целевая выборка, которая позволила сопоставить разные модели развития и разные механизмы воздействия. И было видно, что отдельные добывающие предприятия часто невозможно рассматривать в отрыве от обеспечивающей их инфраструктуры. Например, газодобывающий комплекс зависит от портов, от специализированного флота, а воздействие на коренные народы может возникать далеко за пределами самого месторождения. Поэтому первая конкретная рекомендация – учитывать совокупное, или, как иначе говорят, кумулятивное воздействие инфраструктурных проектов. Необходимо оценивать, как несколько предприятий, дороги, трубопроводы, морские порты совместно изменяют состояние пастбищ, водных систем и территорий традиционного природопользования.
Например, на Ямале развитие газовых проектов, портовой инфраструктуры, транспортных коммуникаций может приводить к постепенной фрагментации территорий, которые используют оленеводы. Каждый отдельный объект может иметь относительно ограниченное воздействие, но совокупные последствия развития инфраструктуры на протяжении многих лет могут быть гораздо существеннее. Вторая рекомендация – это независимая проверка участия и представительства коренных народов. Что под этим имеется в виду? Если компания утверждает, что получила поддержку сообщества или провела консультации, нужно установить, кто именно выступал от имени затронутых людей, каким образом был получен мандат представителей коренных народов, имело ли сообщество возможность само обсудить проекты и принять решения. Потому что официальный статус организации ещё не означает, что она уполномочена выражать позицию конкретного сообщества, конкретной общины по конкретному проекту.
П. РЫЖОВА: А как это можно проверить? Как можно проверить, что человек или организация может выражать мнение?
А. ЭНМЫНКАУ: Надо сказать, что способов реальной проверки, конечно, может быть мало. Но в отдельных случаях в публичном информационном пространстве появляются сообщения об оспаривании представительства. И эти сообщения, конечно, важно иметь в виду. Во-вторых, нужно понимать, что представительные организации коренных народов должны иметь возможность избирать своих представителей согласно собственным процедурам. Это право установлено международными стандартами прав коренных народов. Соблюдается ли это право – это также важно иметь в виду.
Третья рекомендация касается международного бизнеса и финансовых институтов. Даже если проект реализуется в России, зарубежные компании, например покупатели сырья и участники цепочек поставок, могут иметь собственные обязательства, и часто у них есть собственные стандарты проверки рисков нарушения прав человека. И при оценке этих рисков нужно учитывать не только деятельность непосредственно оператора, той компании, которая реализует проект, но и связанные с ним предприятия, инфраструктуру. Это особенно важно для российской Арктики, поскольку исследование «Арктиды» показывает значительную роль государства даже в формально частных проектах. И четвёртая мера – это развитие независимого мониторинга.
При ограниченном доступе на территорию сохраняется возможность анализировать то, что на ней происходит, каким-то другим образом. Это, например, спутниковые снимки, раскрытие информации, корпоративная документация, государственные реестры и прочие открытые данные. Но надо сказать, что такой мониторинг должен учитывать не только промышленную деятельность, но и территории традиционного природопользования. И при этом, если имеются какие-то свидетельства людей, которые находятся в России, эти свидетельства, конечно, должны собираться с соблюдением требований безопасности.
Ну и если говорить о санкционной политике, то санкции влияют не только на отдельные компании, но и на финансирование, на технологии, на логистику. И эти изменения могут иметь конкретные последствия для местных жителей, для коренных народов. Поэтому при разработке санкционной политики необходимо учитывать не только экономические показатели проекта, но и экологические, социальные риски, риски, связанные с правами человека. Я бы, наверное, не стала утверждать, что какая-то одна из этих мер может изменить ситуацию. Речь идёт скорее о создании системы независимой оценки, при которой права коренных народов учитываются в международных решениях даже тогда, когда государство отказывается от сотрудничества.
П. РЫЖОВА: А вот по поводу независимого мониторинга. Сейчас его нет совсем или он есть в каком-то виде?
А. ЭНМЫНКАУ: Тут, наверное, главный вопрос – независимого мониторинга с чьей стороны. Возможности для него, наверное, сильно ограничены, однако всё же существуют определённые процедуры и есть пространство для взаимодействия с компаниями хотя бы в рамках работы каких-либо общественных комиссий. Я знаю, что такие имеют место. Однако если мы говорим о полностью независимом мониторинге, то нужно, конечно, учитывать условия, в которых он проводится. Например, насколько значительную экономическую роль играет компания в том или ином регионе или в том месте, где она реализует проект, каковы у неё связи с региональными властями, есть ли какой-нибудь публичный аспект в работе такого мониторинга и так далее.
П. РЫЖОВА: Айвана, спасибо вам большое за ваше время и за этот комментарий. До свидания.

