«Пилот умолял: не дайте мне умереть». Врач с рейса FlyDubai о том, что там случилось на самом деле
И я вижу уже сцену, что в кабине нет никого, самолет летит сам по себе. Там окровавленные люди, наши ребята, которые вытаскивали этого террориста из кабины. Там лежит на полу очень сильно окровавленный пилот, он теряет много крови. И в тот же момент я вижу человека, над которым сидят двое наших ребят и просто удерживают его. Вижу, что стюард еще помогает — как-то он вытаскивает баллон, чтобы дать кислород. И в этот момент я начинаю кричать, что надо завязать руки террористу…
Подписаться на канал «И грянул Грэм»
Поддержать канал «И грянул Грэм»
В. РАДИОНОВ: Шота Мусаев, врач-стоматолог, один из пассажиров рейса FlyDubai, один из тех людей, которые спасли этот самолет, с нами на прямой связи. Здравствуйте!
Ш. МУСАЕВ: Здравствуйте, добрый день!
В. РАДИОНОВ: Как вы сегодня, спустя несколько дней, вспоминаете то, что произошло на борту FlyDubai? Какие у вас остались эмоции, какие у вас остались воспоминания от того, что было?
Ш. МУСАЕВ: Смотрите, мы получили огромный стресс. Я думаю, что мы еще до сих пор не анализируем то, что произошло, потому что стресс еще находится в организме. Я думаю, что еще возьмет время, чтобы мы поняли на самом деле, что мы прошли.
Мы не спим эти дни, очень трудно засыпать. Вспоминаем вот эти моменты, вдруг бывают флешбэки какие-то — люди каждый раз спрашивают, и нас возвращает в те моменты, которые были. Конечно, нелегко это все прожить, но я уверен, что посттравма наступает через несколько дней, через даже недели две-три после всего. Мы каждый раз, каждый раз вспоминаем еще больше и еще больше моментов, которые мы проходили. То есть первый день, конечно, все это было настолько спутано и настолько все в эмоциях, но сейчас мы вспоминаем более конкретные моменты, которые были там.
В. РАДИОНОВ: Как вы поняли, что нужно действовать, вот этот алгоритм? Потому что многие отмечают, насколько слаженными были действия вас и ваших коллег в этой экстремальной ситуации, очень короткой по времени.
Ш. МУСАЕВ: Смотрите, я думал, что вообще это турбулентность обычная. Мы очень часто летаем. Я даже в тот момент успокоил мою супругу — сказал, что обычная турбулентность, через несколько секунд все успокоится. Я помню тот момент: когда я посмотрел в окно с правой стороны, я увидел, что самолет настолько накренился, и скорость увеличилась настолько, что крыло просто резало воздух. Я видел вот эту белую пену воздуха. Я понял, что самолет просто набрал настолько мощную скорость, что он уже приближается к скорости звука. И такие самолеты в основном — я знаю, что они не могут выдержать такие нагрузки.
И когда чуть-чуть самолет выпрямился, я вижу, что туда начинают бежать люди, и женщина начинает кричать, что есть там нож. И всё это время я снимаю. То есть, если вы видели эти все видео, это мои видео. Потому что в тот момент, когда я понял, что это уже начинается теракт, я сказал, чтобы что-то стало, чтобы люди понимали, что произошло на борту. И я попрощался с супругой и выбегаю туда, чтобы помочь, и в тот момент уже начинают кричать, что «надо врача, надо врача!». И я прибегаю уже к вот этому маленькому месту — это вход в кокпит и выход; в принципе, это маленькое, где-то, наверное, 1-1,5 квадратного метра — это маленькая кухня там, вход в туалет и выход из самолета. И я вижу уже сцену, что в кабине нет никого, самолет летит сам по себе. Там окровавленные люди, наши ребята, которые вытаскивали этого террориста из кабины. Там лежит на полу очень сильно окровавленный пилот, он теряет много крови. И в тот же момент я вижу человека, над которым сидят двое наших ребят и просто удерживают его. Вижу, что стюард еще помогает — как-то он вытаскивает баллон, чтобы дать кислород. И в этот момент я начинаю кричать, что надо завязать руки террористу. Я начинаю кричать: «Дайте мне наушники!». Они дают мне наушники, я вхожу уже в этот момент внутрь, и мы начинаем завязывать. За секунды. Я не знаю, это все инстинктивно, я думаю, потому что в тот момент не было времени думать ни у кого. Из всех, кто стоял там, кто действовал там, я не думаю, что кто-то думал, что какие-то действия надо делать.
Я сразу же просканировал наших ребят, потому что они были полностью окровавлены. Я снял с них майки, посмотрел, что у них нет ран. Я спросил, хорошо ли они себя чувствуют. Асаф, один из парней, был ранен в голову — он получил сильный удар, потекла у него кровь. Но я понял, что это не что-то серьезное, и мы сразу же перешли, конечно, спасать пилота.
У пилота была сильная потеря крови, огромные раскрытые раны на голове, на руках. Одна рука, левая рука, была очень сильно повреждена, там просто лилась кровь, как из крана. Я понял, что если мы сейчас не остановимся… Он в какие-то моменты начал терять сознание. Мы остановили кровь. Я постарался… У нас не было первой помощи, потому что он своим телом, когда он упал, прикрыл вот эти шкафы. То есть там не было такого момента, чтобы я смог открыть шкаф, чтобы вытащить первую помощь. Там какая-то сумочка была, которую сверху дали, но там не было ничего такого, чтобы я смог остановить — мы тряпками просто остановили, прижали, и кровь вроде бы остановилась. Мне очень сильно помогла еще медсестра, которая мужественно зашла в кабину и подавала мне всякие тряпки и все такое, чтобы остановить кровь. И она несколько раз заходила. Я не помню ее имени.
В этот момент — я уже не помню, в принципе, как это было, но в какой-то момент зашли внутрь два пилота, которые совсем случайно оказались на борту с нами — по случайности, это совпадение в нашу сторону. И они в какой-то момент зашли вместе с одним из парней, который вытаскивал этого террориста, и они закрылись внутри.
То, что я увидел — заметил, что были повреждения, когда мы бегали внутрь, когда я заходил уже внутрь: что в кабине были повреждены какие-то кнопки и было очень много крови. И в то время захлопнулась дверь. Янив зашел вместе с ними. Так выясняется впоследствии, что пилот попросил Янива выйти, потому что он не может сконцентрироваться, он был просто в ужасе. Янив выходит, и мы начинаем контролировать уже ситуацию.
Потом как-то мы достали еще пластиковые, чтобы связать руки еще дополнительно, потому что я боялся, что он может начать бунтовать, и весь самолет опять, или может постараться открыть дверь или что-нибудь. То есть для него самое главное было сделать теракт. Впоследствии это еще выясняется, конечно, выяснится еще дополнительно. Мы потом забоялись, что, может быть, там будут у него компаньоны, которые могут помочь ему. У нас было несколько вариантов. Один из них был стюард, но в конце… Я думаю, что, конечно, события развивались так быстро и так агрессивно, что мы даже не понимали, кто может быть с ним компаньоном, партнером в этих действиях. Мы распределили сразу же людей по всему борту, чтобы вдруг, если что-то пойдет не так, они смогли как-то восстановить ситуацию. Это продолжалось где-то около 45 минут.
Самое опасное для самого Смита — это была сильная потеря крови. Но после того, как пульс восстановился и стабилизировался, он все время был в контакте со мной, губы начали возвращаться к цвету после того, как ему подняли ноги, и кровь остановилась. Я понял, что более или менее он стабилен.
В это время я вышел к своей супруге, потому что, когда я ее оставил, она была в очень плохом состоянии. Я просто нервничал, что она очень сильно переживает. Я выхожу, и я замечаю, что моя супруга как будто взяла все эти силы и начинает всех успокаивать, детей, женщин успокаивать, и молится очень громко. Я возвращаюсь обратно к пилоту, и мы держали вот так ситуацию. Пилот умолял, чтобы мы его спасли, он не хотел умирать. Он в один момент попросил, чтобы этот террорист не трогал его, чтобы он не касался его. Мы этого террориста убрали с его ног.
Потом я спросил этого террориста, откуда он. Он сказал, что он из Омана. Потом начали выспрашивать его, почему он это сделал. Он не отвечал. И он несколько раз попросил — один раз меня, а другой раз Янива (там был Цвика, Асаф, там был Дани, там еще один высокий парень был — я не помню его имени, тоже очень помог нам), — чтобы мы его убили. То есть «Kill me, please, kill me, please!». Он несколько раз это проговорил — один раз мне, один раз не то Асафу, не то Яниву, я не помню уже точно. И вот так мы держались больше 45 минут.
Эти все видео, которые вы видели вообще в медиа, были сняты мной, потому что для меня очень важно было, чтобы были у нас конкретные доказательства. И в какой-то момент я уже упрашиваю, что нам надо срочно сесть, а то он уже не продержится, потому что уже пульс очень далекий. Я понимал, что мы можем потерять человека, который нас спас. Практически, если бы он не открыл дверь изнутри, мы ничего не смогли бы сделать. Только был бы один конец — падение самолета.
В. РАДИОНОВ: А кто стабилизировал самолет и как стабилизировали самолет? Вот это падение, когда меньше чем за минуту почти на 5 километров самолет упал — как произошла стабилизация?
Ш. МУСАЕВ: Я не слышал вас, извиняюсь.
В. РАДИОНОВ: Как произошла стабилизация самолета? Он же падал в течение… 4, почти 5 километров он падал, и кто-то успел его стабилизировать. Как это было?
Ш. МУСАЕВ: Он зашел просто в кабину и просто взялся за штурвал. Он просто понимал, что если… Смотрите, оставалось у нас 30 секунд до земли — 30-40 секунд. Но выпрямить такой самолет… Это все равно пассажирский самолет, это не какой-то военный самолет. Выпрямить и взять параболу на последней секунде — это было бы нереально. Я думаю, что у нас оставалось не больше 10 секунд, чтобы мы самолет выпрямили. Янив просто потянул штурвал на себя, и самолет выпрямился, в то время как зашли туда два пилота, которые совсем случайно оказались у нас.
В. РАДИОНОВ: Это было состояние невесомости? То есть вы тогда передвигались по самолету практически в состоянии невесомости уже?
Ш. МУСАЕВ: Нет. Первый момент у нас был невесомости, когда было наклонение направо, он поднялся, потом налево, потом поднял нос очень сильно, очень резко вверх — очень-очень резко. И вот в этот момент была невесомость. Когда он опустил нос еще раз, мы просто не чувствовали ни стульев, ни пола, ничего. То есть я оказался именно в невесомости. Я очень хорошо понимаю это состояние, потому что я не раз летал. Это была полная невесомость. И вот этот момент был решающим, что мы поняли, что самолету уже недолго жить.
В. РАДИОНОВ: Как вы дальше координировали действия с двумя пилотами, которые оказались на борту? Они закрыли дверь. И посадка в Саудовской Аравии — у Израиля нет дипломатических отношений с Саудовской Аравией. Это тоже было достаточно сложное решение, как я понимаю, сесть в Саудовской Аравии.
Ш. МУСАЕВ: Конечно. Я просил вот этого стюарда — мы контактировали с ним по телефону, с внутренним телефоном мы контактировали. Мы понимали, что если мы не сядем, Смит может не продержаться, потому что потеря крови была очень большая, и раны были очень большие, очень глубокие. И мы поняли… Когда пилот сказал, что он садится сейчас в Саудовскую Аравию, у нас была боязнь. Мы начали снимать. Это тоже снимал я. И мы все говорили, что это террорист, и мы просто спасли самолет, потому что мы не знали, как Саудовская Аравия себя поведет. Мы боялись, что может быть такое, что они могут нам предъявить какие-то обвинения и сделать какие-то проблемы. Мы не думали, что настолько тепло нас примут.
Когда самолет сел, мы не хотели выходить. Они взяли мои документы из-за того, что я оказывал первую помощь. Я даже супруге сказал, что если вдруг меня заберут на какие-то допросы, ты со мной даже не связана — вот этот момент я помню очень хорошо, — чтобы тебя тоже не допросили, чтобы ты не была с этим связана.
Но когда открылась дверь, вроде бы было все доброжелательно, а первая помощь приехала ровно через минуту-две. Я даже там кричал, что нам срочно нужна первая помощь для этого Смита. Я боялся очень насчет Смита. У меня не было никаких индикаций, как измерить давление. Единственное, что было — это был пульс и его состояние: что он падал в обморок или не падал, его состояние губ, цвет губ, цвет лица, пот… Вот эти первые признаки, которых я боялся. Он был в шоковом состоянии, конечно. Потом у него начались сильные боли в руке и в голове. Он каждую минуту умолял и просил спасти его. Он молился. Конечно, это было очень-очень трагично.
И когда открылась дверь, к нам зашла полиция ихняя. Мы не хотели отдавать вот этого террориста, покамест полиция не придет, потому что первая помощь хотела его забрать — он тоже чуть был ранен, но не настолько. И мы не отдали, покамест полиция не зашла. После того, как полиция зашла, мы отдали этого террориста в их руки, и мы вроде бы успокоились. Но мы боялись, как они отреагируют.
Мы сошли с борта. Мы не хотели сходить, но они нам сказали, что самолет не может продолжать летать. Мы даже не понимали, почему, мы думали, что у нас была какая-то боязнь. Когда мы сошли с самолета, я посмотрел на самолет, на заднюю часть управления — он был просто-напросто разбит и сломан. Я понимаю, насколько героически тоже поступили вот эти два вторых пилота, которые зашли: посадить такой самолет, у которого полностью разбито все, и крыло управления было разбито. Это, конечно, ужасно — смотреть на это все. И вот так они смогли нас спасти.
В. РАДИОНОВ: Что касается пилотов, там разная информация поступает: что они тоже были в шоке, что только один пилот зашел… Да, слышите ли вы нас сейчас? Да, вот сейчас мы вас слышим. Про пилотов разная информация была. Сейчас много разной информации, не вся соответствует действительности. Про двух вторых пилотов, которые пришли — вот этот сменный экипаж, который случайно оказался, — они в каком сами находились состоянии? Насколько они были шокированы, и как им удалось взять под контроль этот самолет?
Ш. МУСАЕВ: Они были очень шокированы. Он просто не знал, что делать. У меня просто есть видеосъемки, я это снимал. Они были шокированы. Они не знали, как это все, но когда они зашли в кабину, они были шокированы просто. И он попросил Янива выйти из кабины. Янив разблокировал кабину и вышел оттуда, они закрылись там. Но каким-то образом, я уверен, что они взяли это все под контроль, а то самолет не сел бы.
В. РАДИОНОВ: А израильские истребители появились для сопровождения?
Ш. МУСАЕВ: Мы не видели, но при встрече с Нетаньяху он сказал, что были подняты истребители. Я не знаю, по какой причине. Одна из причин, я думаю, что если бы он завладел самолетом, наверное, нас сбили бы просто, чтобы не дать самолету врезаться в какие-то здания. Это нормально. То есть мы понимаем, что это нормально, потому что смерть неминуема в этом случае, и лучше, чтобы были минимальные потери. Мы это все понимаем, мы это все анализируем, и это нормально. То есть мы понимаем, что это нормальные действия государства.
В. РАДИОНОВ: Но видео появилось о том, что обездвижен террорист, обезврежен террорист, и, соответственно, это в том числе — я слышал такую версию, — для того, чтобы израильские службы знали, что самолет под контролем. Такое было?
Ш. МУСАЕВ: Да-да, конечно. Это как раз я снимал и сразу же переслал. У нас не было связи, но я понимал, что, когда телефоны откроют, они поймут, что все уже было под контролем. Это очень важный момент.
В. РАДИОНОВ: Что было в Саудовской Аравии, когда вы уже вышли из самолета? Как дальше развивались события? Известно, что Саудовская Аравия не разрешила Израилю отправить свои борты за пассажирами, и ждали FlyDubai, который должен был отвезти израильтян обратно. Как было?
Ш. МУСАЕВ: Нас приняли очень-очень тепло. Мы даже не ожидали. То есть мы думали, что там будет какая-то агрессия. Я помню, один из чиновников… Я думаю, что он был чиновником. Я не спрашивал, кто он, но рядом с ним были люди, и я понял, что он один из чиновников. Звали его Омар. Он близко познакомился с нами, со мной лично. Он показывал мне фотографии своих детей, своей семьи. Он сказал, что нам нечего нервничать. Он просто сказал, что мы братья, это просто политика, они не вмешиваются в это, и нас отправят домой без того, чтобы были у нас какие-то проблемы. Он даже обещал, что когда наши страны заключат мир, он пригласит меня к себе домой, и мы будем с ним в контакте. Он сказал, что любая вещь, которая в данный момент понадобится, чтобы я обращался к нему.
Я попросил там одного, как я понял, генерала, который там был… Там запрещены вообще съемки, видеосъемки и фотосъемки. Я попросил, чтобы я снял видео вместе с нашими людьми, со всеми пассажирами, чтобы объяснить всему миру, что на самом деле нас приняли хорошо. Но они мне не разрешили — извинились, сказали, что у них это не принято. Но я все равно хочу дать послание всему миру, что на самом деле они приняли нас очень-очень хорошо. Нас обеспечили медицинской помощью, нас обеспечили едой, водой. Я не ожидал такого.
В. РАДИОНОВ: А что касается террориста, ему нужно было оказывать помощь во время полета? В каком он сам был состоянии? Что вообще о нем известно, о его физическом состоянии?
Ш. МУСАЕВ: Он был ранен. Я не знаю его физическое состояние, потому что я чисто был на летчике, на пилоте, который у нас был, на Смите. А вот эти стюарды ему дали кислород. Я видел раны, но раны были несерьезные, так что я меньше обращал на него внимания. Единственное, что мы сожалеем до сих пор, что не допросили его хорошенько на месте, чтобы была у нас первичная информация. Единственное, что мы знали — что он был радикальным, что он был исключен из аэрофлота Омана из-за своего радикализма, что он просил нас, чтобы мы его убили. То есть для него смерть была самым главным в тот момент. И, конечно, мы ждали того, чтобы полиция Саудовской Аравии взяла его под контроль и допросила. Они Израилю не передали его, они передали его Абу-Даби.
Сам пилот — он жив, здоров в данный момент, я очень рад. Власти Дубая и Индии передали, что хотят, чтобы я прилетел сегодня к нему, чтобы мы встретились, но из-за причины, что мы в субботу не летаем, я не полетел. Но я уверен, что у меня будет еще много случаев с ним встретиться и обнять его. Он спас нашу жизнь, мы спасли его жизнь. Так что все возвращается к человеку, карма.
В. РАДИОНОВ: Вот здесь как раз появилась только что информация о том, что наследный принц Дубая Хамдан бин Мохаммед Аль Мактум посетил в больнице Смита Маччхара, раненого пилота-героя. Сегодня эта фотография уже тоже обнародована. Как изменилась ваша жизнь после этого случая? Что вы планируете делать дальше? Вообще можно ли сказать, что вот «до» и «после», или еще пока рано осознать, что ваша жизнь изменилась?
Ш. МУСАЕВ: Смотрите, я вам скажу вот так. Очень много медиа на мне, очень много. Я получил очень много звонков. Я думаю, что это очень трудно. Я еще не осознаю до конца, от чего мы спаслись. При встрече Нетаньяху сказал очень важную вещь: мы спасли не только наши жизни, мы спасли еще дополнительную войну, которая открылась бы сразу же после крушения самолета. И я думаю, что он прав, потому что Израиль никому не дал бы сделать такой шаг, чтобы его граждане погибли, столько граждан. Это была бы точно такая же катастрофа, как было 11 сентября в Нью-Йорке, в Вашингтоне. То есть это то, что произошло 11 сентября, это был повтор. Я думаю, что здесь намного глубже то, что мы сделали.
И я не думаю, что только я герой, или кто-то из нас, из четырех-пяти человек, которые там были. Я думаю, героями можно назвать весь самолет, даже включая маленьких детей, которые стойко стояли и прошли такую травму. Вы должны были понимать: мы объединились в одно целое, в одно просто целое. Мы разговаривали глазами, понимали друг друга с полуслова. Это было что-то невообразимое. Там цепочка таких удачливых вещей была, что удача в нашу сторону была. Это просто цепочка всех вещей, которые произошли. И кто верующий, может это понять, а кто неверующий — как раз, я думаю, время понять, что что-то существует, потому что нереально, чтобы такие совпадения произошли в одном самолете за мгновение, за несколько секунд. И мы это все понимаем, потому что цепочка таких вещей произошла, чтобы наша жизнь была спасена. Мы понимаем, что мы были на грани.
А моя жизнь, я думаю… Я сам врач-стоматолог, у меня своя клиника. Я не знаю, что что-то такое изменится во мне. Я не думаю. Я люблю рутину, так что я надеюсь, что я в скором времени вернусь в свое русло и буду продолжать свою жизнь, как я жил до этого.
В. РАДИОНОВ: Армейская подготовка — она помогла? Потому что отмечают, что все, кто участвовал в спасении самолета, имеют опыт службы в армии, и это очень помогло. Это так?
Ш. МУСАЕВ: У меня нет армейской службы. Я приехал в Израиль чуть попозже. Я в Израиль приехал в 21 год, после того, как в 19 лет стал врачом — я рано закончил университет. У меня не вышло пойти в армию, к сожалению — насколько я хотел, но я не попал в эти параметры. Но я занимаюсь спортом. Остальные все ребята были в армии, и я думаю, что в этот момент, конечно, не связано, был ты в армии или нет. Это единственный инстинкт, который сработал на выживание и чтобы спасти всех людей. Я думаю, вот то, что нам помогло.
В. РАДИОНОВ: Спасибо вам большое за этот разговор и за участие в нашей программе, и до встречи. Всего вам доброго!
Ш. МУСАЕВ: Спасибо вам. Всего доброго!