«И грянул Грэм» с Олегом Тиньковым: «Я этого еще никому не рассказывал»: что с Абрамовичем, Цой, миллиарды, банк, РАК и бандиты
И Ельцин, и Немцов, и все мы думали, что мы победили. А оказалось – этот дьявол затаился, отлежался, спал и воспрял. А люди, глубинный народ – они все как были, так и остались, им всё равно. Они как были «совком», так и остались: родина, русские, с нами бог, всех победим, всё такое…
Подписаться на канал «И грянул Грэм»
Поддержать канал «И грянул Грэм»
В. РАДИОНОВ: У нас в гостях сегодня Олег Тиньков. Здравствуйте.
О. ТИНЬКОВ: Здравствуйте. Я бы сказал, Олегс.
В. РАДИОНОВ: Олегс, да. Вы могли бы сейчас встать за токарный станок?
О. ТИНЬКОВ: Ну, наверное, мог бы, даже что-то выточить легкое.
В. РАДИОНОВ: Вообще, ваш трудовой путь ведь начался именно с помощника токаря, правильно я понимаю, на шахте?
О. ТИНЬКОВ: Нет. Это был завод «Кузбассэлемент». Он сейчас не существует. Все, наверное, помнят, в Советском Союзе были такие круглые батарейки, на них был такой логотип – сидят два человека на коленках и держат огонек. Вот этот завод был «Кузбассэлемент». Он производил батареи. По-моему, даже для космоса производил.
И на нем я работал где-то полгода, что ли, помощником токаря. Потому что я какие-то токарные там закончил. Во время школы раньше было, как-то они там назывались. В девятом-десятом классе у тебя были какие-то там трудовые дни вот эти вот, там надо было выбирать. Девочки – швея. Я выбрал токаря. Пошел потом на завод шесть месяцев.
Я велоспортом занимался. Поэтому я был больше приписан. Я там три дня работал, три дня тренировался, что-то такое. Это была велосекция при заводе «Кузбассэлемент». А потом я перевелся в другую велосекцию, там мне больше нравилось, при шахте им. Кирова. И там я уже тоже был учеником электрослесаря еще полгода. Так что я полгода был токарем и полгода – электрослесарем на заводе и на шахте им. Кирова.
В. РАДИОНОВ: Но в забой вы не спускались?
О. ТИНЬКОВ: Нет. Я был в забое, естественно. Я видел, что это такое, но нет. Тогда мне еще даже 18-ти не было. А в забой можно после 18-ти обучение нужно какое-то. В забое я не работал, работал помощником электрослесаря наверху в электроцехе. Мы обматывали эти пускатели. Потому что все, что в шахте, нельзя, чтобы искрило. Все это в так называемых пускателях, в коробках. И вот мы спускались в ствол 200 метров и там забирали эти. То есть я был в шахте много раз. У меня отец жизнь там отработал. Но в забое я не работал. Я понимаю, что это за работа, но я там не был никогда.
В. РАДИОНОВ: А вот эти ощущения, впечатления юношеские от шахты, от людей, которые спускались в шахту, они насколько повлияли и сформировали вашу личность? Вообще, этот опыт вам пригодился в жизни?
О. ТИНЬКОВ: Сложно сказать. Я сейчас вспомнил интересный момент. Поскольку мы жили в бараке, у нас не было не то что ванны, у нас не было вообще воды, ни холодной, ни горячей, в рукомойнике мылись. И не было канализации, туалета. Я в баню ходил к отцу. И что было? Я шел. Когда смена выходила, они сдавали все свои респираторы. И я стоял, такой мальчик, подросток 15-летний, ждал. И меня брал отец за руку, это многие делали, и он меня вел в баню.
И я помню, вокруг меня мылись все эти черные шахтеры с непромываемыми уже черными вокруг глазами. Они все черные, друг к другу. Вихотка или махотка это называлось. Терли там. И вот такая была у меня баня. Раз в неделю я с отцом ходил в шахту в баню. Мылся рядом с шахтерами, встречая их со смены. Они черные, не могли друг друга отмыть. Это вот такие какие-то у меня воспоминания про шахту. Пот. Потом они развешивает свою эту одежду, робу шахтерскую. Воняет потом. Все грязные. Худые. Тогда проблемы с лишним весом не было ни у кого.
В. РАДИОНОВ: Когда вы слышите такую формулировку ненаучную «глубинный народ», вы что чувствуете? Вот у вас есть эта ассоциация с глубинным народом? И насколько это справедливое определение, справедливое понятие?
О. ТИНЬКОВ: Ну да, есть такое определение. Я вообще себя чувствую достаточно таким… Я, наверное, какой-то выродок, я не знаю, или изгой, как хотите. У меня нет вот этой привязки. Я плоть от плоти глубинного народа, сибиряк. Я родился в Сибири, вырос, там, можно сказать, до 18 лет. Два года в армии на Дальнем Востоке. Но я как-то абстрагировался от этого и ушел. И для меня понятие «родина» – это очень такое странное понятие.
Мне почему-то кажется, что политики придумали слово «родина» для того, чтобы удерживать, зомбировать народ и им управлять. Как и религия тоже. При этом я являюсь православным христианином, но я не считаю себя членом РПЦ, например. Или я русский, в принципе, по рождению, я сибиряк скорее, но я не считаю, что Россия моя родина. Я на эту тему не парюсь. Потому что, как мы сейчас увидели, политики используют эту родину, чтобы бесплатно на фронт шли или еще что-то.
То есть я, казалось бы, не в Москве родился с ложкой в зубах, как многие наши предприниматели или кто-то там еще, я вот как раз, можно сказать, и шахтер, и сын шахтера из барака, но я никакой связки с этим не чувствую. Я, в общем-то, быстро оторвался от этого, уехал в Питер, либеральные ценности, Собчак, все такое, Ельцин и пошло-поехало. В общем и целом, я должен был бы быть им, глубинным этим народом, но я точно предатель этого глубинного народа. В их понимании предатель.
В. РАДИОНОВ: А вот этот отрыв, вы можете вспомнить, как это произошло, как вы почувствовали?
О. ТИНЬКОВ: Я думаю, два ключевых. Это Петербург либеральнейший. Представляете, приехать из Ленинска-Кузнецкого. Я прилетел летом 1988 года после армии в Ленинград. Ты идешь, тут какие-то булочки, сосиски продаются, какие-то иностранцы, какие-то валюты, доллары есть, валютные проститутки. Ну, короче, это как-то было очень круто. Гостиница «Прибалтийская» и так далее и так далее. Кстати, вчера вот с Лаймой разговаривал. Я говорю: «Ты же пела у нас в “Прибалтийской” внизу». Она говорит: «Да, конечно, конечно». Лайма Вайкуле выступает в кабаре валютном, в которое чтобы пройти, нужно было 10 рублей дать швейцару в подвале в «Прибалтийской». И так далее. То есть, безусловно, это отрывает голову. Это с одной стороны.
С другой стороны, ты идешь на Казанский собор, площадь перед Казанским собором, и там какие-то люди с цветными волосами, какие-то панки. Ты говоришь «вау». Все там поют песни Цоя. А потом ты идешь, там были кооперативные еще бары, еще Советский Союз, и ты встречаешь там Цоя, который сидит с группой. Я его видел вот так. Потом ты идешь на концерт Цоя в «Юбилейный». Потом ты идешь на концерт. Там тогда хорошая «Бригада С», «Наутилус Помпилиус» и так далее и так далее. Там же все крутилось. Потом я познакомился с рокерами, на Рубинштейна стал ходить в Ленинградский рок-клуб. И с Юрой Шевчуком до сих пор дружим. И так далее и так далее.
То есть, безусловно, вот эта либеральная петербургская атмосфера. Все бастовали «Егор, ты не прав». Я в Горном институте учился, от шахты приехал, Ленинградский горный институт. М сейчас так было больно, я видел, они все вышли с днем рождения президента поздравлять, Горный институт, а мы ходили за Собчака голосовать всей группой. Встали вот так, пошли за Собчака голосовать на Васильевском острове. Вот это, конечно, все сразу же сдвинуло тебя, сделало тебя более таким прогрессивным, либеральным, западным.
Ну и далее Сан-Франциско. В 1993-м я эмигрировал, и потом моя девушка, все такое. Мы стали жить в Сан-Франциско. А это тоже не просто Америка, а это Западная Америка, и это не просто либеральное место, а это ультралиберальное. Там Милл-Валли, Сан-Франциско, Марин Каунти, Тимоти Лири, Grateful Dead, все эти группы. И я помню, мы пошли на концерт Мэрилин Мэнсона, но это уже позже, в 1996-м что ли, и у него был заключительный тур в Сан-Франциско, и он стоял на сцене такой и говорит: «Харкайте в меня, плюйте». И все его заплевали с первых рядов, он весь обтекает и говорит: «Ну, наконец-то, я дома! Это мой самый любимый либеральный город Сан-Франциско».
То есть когда ты поживешь в Питере 1988-1993 и 1993-2000 в Сан-Франциско, наверное, ты не можешь быть представителем глубинного сибирского народа, как мне кажется.
В. РАДИОНОВ: А армия, она стала таким промежуточным звеном? Потому что в одном из интервью вы сказали о том, что впервые увидели унитаз именно в армии, до этого его не было.
О. ТИНЬКОВ: Унитаз в армии увидел, это правда. Армия для меня… Мне это очень не нравилось. Я еле-еле пережил. У меня там даже были какие-то мысли о суициде. Я теперь понял почему. Мне было очень тяжело в армии. Хотя я потом школу сержантского состава закончил, был сержантом. То есть меня полы не заставляли мыть. У нас вообще не было дедовщины.
В. РАДИОНОВ: Это пограничные войска?
О. ТИНЬКОВ: Пограничные войска, КГБ СССР. Там все было вышколено, мы по парадке. Я ходил охранял, ставил печати в паспорт. Это были очень такие элитные войска, у нас не было дедовщины. Но это был огромный моральный гнет. Какие-то вечные там ленинские тезисы нас учили. Там эти КГБшники преподавали: «Вот вы должны следить за иностранцами, что они делают». А главное – вот это ощущение несвободы. Я только сейчас понимаю, почему мне армия сложно зашла. Потому что это полное ощущение несвободы. А поскольку я такой нонконформист, как я понял теперь, урожденный и изгой сибирский, мне армия вообще очень плохо. Я прям ждал, я дни считал. Я отслужил два года и два месяца. Когда в конце мая нас отпустили, в самолет николаевский на Амуре я, помню, бежал просто и улетел, и перекрестился, и сказал, что не хочу. Не хочу я служить в армии, мне это не нравится.
В. РАДИОНОВ: Сто дней до приказа – это было таким знаковым этапом?
О. ТИНЬКОВ: Ну, конечно. У нас была, говорю, очень интересная армия. У всех разные армии. Я два года не пил алкоголь, не видел женщин. Всего два раза в увольнение нас отпустили. У нас была очень такая сложная, тяжелая, моральная структура. Прям такая советская армия. Надо сказать, мы были достаточно хорошо обучены. Вот смотришь сейчас, российская армия – это развал. Там у нас было все четко. Какие-то стрельбы, учения. Мы были прям хорошо подготовлены.
В. РАДИОНОВ: А подготовлены к чему? К чему готовила советская армия?
О. ТИНЬКОВ: Мы же на границе. Охранять. У нас был интересный случай. Эксклюзив. Никому, по-моему, не рассказывал. Через три года службы Горбачев Михаил Сергеевич с Раисой приехал в порт Восточный. А у нас была школа обучения сержантского состава. Это самый большой до сих пор, по-моему, в России контейнерный угольный терминал, порт Восточный под Находкой. И они приехали с каким-то визитом. И вот мы там разлеглись вокруг порта. Мы лежали три дня, нам там пайки приносили. И я помню, этот лимузин его проехал. Я его издалека даже с Раисой видел. Вот они между контейнеров там ходят. И все. И они уехали.
Вот такая тупость была перед приездом генерального секретаря ЦК КПСС. И на всей дороге он прилетел во Владивосток аэропорт, с Владивостока до Восточного через каждые 100 метров лежали вот так солдаты три дня. А мы вокруг порта там лежали и ходили.
В. РАДИОНОВ: А лежали с оружием?
О. ТИНЬКОВ: С оружием. Фишка в том, что всем еще выдали оружие и настоящие патроны. Вот это вообще тупость была. Это, по-моему, единственный раз, когда нас вооружили. Когда прижал Горбачев, нам дали оружие. А, еще нам вроде сказали, как стрелять можно. Вот если там кто-то что-то, прям стрелять можно.
В. РАДИОНОВ: Эта сакрализация власти, когда нужно задействовать огромные ресурсы для того, чтобы где-то проехал кортеж, это ведь никуда не ушло, это все осталось. Это создает вот эту сакрализацию власти, когда отношение к тому, кто в Кремле, неважно, это Горбачев или Путин, оно такое, что это сверхлюди, это кто-то совершенно другой?
О. ТИНЬКОВ: Безусловно. Да, мы сейчас с утра до вечера рефлексируем, что пошло не так и почему это случилось и так далее и так далее. Тут я с одним человеком беседовал, не хочу его имя говорить, он уже один раз попадал под шквал критики, так скажем.
Основная, на мой взгляд, проблема в том, что Советский Союз никуда не ушел и не было такого настоящего глубинного покаяния, как, например, у немцев после Гитлера, после советской власти. Мы, предприниматели, начали деньги зарабатывать. Политики типа Немцова, условно, прогрессивные, стали еще что-то делать, за власть бороться. Но не было такого массового и глубинного покаяния.
Потому что мы все думали, что Совок умер. Было, мы помним, репрессивное общество, всех садили, запугивали, в армию отправляли и так далее и так далее. И мы думали, все, вот она свобода. Я помню как вчера Питер, 1991-1992 год, говори что хочешь, Ельцин молодец, мы всех победили. И было ощущение… Я помню, я регистрирую свое первое ООО в Петербурге, или это еще Ленинград даже был, и там идешь по горисполкому, а там все двери опечатаны. То есть Коммунистическая партия была, типа, запрещена. Вот это недобили, недоломали хребет.
Потому что и Ельцин, и Немцов, и все мы думали, что мы победили и все. А оказалось, этот дьявол затаился, отлежался, спал и воспрял. А люди, глубинный народ, они все как были, так и остались, им все равно. Они как были Совком, так и остались: Родина, русские, с нами бог, всех победим, все такое.
А вот если бы Ельцин – это проблема, конечно, – политики, ну и все мы покаялись, если бы они нас заставили покаяться, извинились бы перед прибалтийскими странами, например, за оккупацию и так далее и так далее, ничего в этом страшного не было бы, и сказали: «Да, мы были неправы. Мы сами русские, может, больше пострадали, чем все другие. Но перед вами мы извиняемся»… Вот не произошло этого покаяния. И в итоге этот демон, дух Совка вылез. А сейчас он не просто вылез, он еще сталинские высоты штурмует.
В. РАДИОНОВ: Если бы Ленина вынесли из Мавзолея, похоронили, вот такой ритуальный психологический жест.
О. ТИНЬКОВ: Вот, например, да. Я очень это сильно ждал. Вообще, как я где-то сказал, по-моему, в интервью, мне кажется, все началось с того, что Ленина не закопали, потому что действительно он как витает. Это метафизический символ такой. Вот пока Ленина, мне кажется, не закопают, и покаяния не будет, это все будет по кругу ходить.
В. РАДИОНОВ: 90-е, которые называют лихими. Для кого-то лихие, для кого-то, возможно, нет. Для вас вот эти 90-е… Ведь когда вы начали заниматься бизнесом… Чем известны 90-е? В том числе тем, что появлялись ОПГ, появлялся рэкет, это приобретало какие-то космические масштабы, и предприниматели сталкивались с новой реальностью, которая тоже была страшной. Для вас эта реальность была страшной?
О. ТИНЬКОВ: Не особо. Я думаю, что про 90-е много мифов. Конечно, сейчас эти мифы разгоняются понятно кем и понятно почему. Все это было. Но я, например, не платил никаким бандитам никогда, хотя жил в бандитском Петербурге и видел всех вот этих товарищей, которые сейчас там, и всех бандитов. Они ходили ко мне в ресторан «Тинькофф» и все такое.
Я думаю, что что бандиты, что фээсбэшники сейчас, тема одна – кто сильно это хочет, они это находят. Я знал предпринимателей, которые прямо искали. Малышев Александр, помню, был. «Как мне выйти на Малышева? Я хочу ему платить, чтобы у меня крыша была». А ему она вообще не нужна, эта крыша, но он ее искал. Так и сейчас. Люди там сидят воруют в России, их, правда, сажают через день, они там выходят, сами ищут этих фээсбэшников им платить, чтобы им крышу. Мне кажется, тут еще вот такая тема: кто это ищет, тот это находит. Это с одной стороны.
А с другой стороны, зависит, каким бизнесом ты занимаешься. Потому что если ты воруешь и не платишь налоги или с государством связанное, там коррупция, распил, тогда это другое. У тебя быстрые деньги. Люди приходят и говорят: «Слышь, ты только что от “Газпрома” трубу “Итера” забрал. Ну-ка, дай нам долю». Там какие-нибудь эти, не знаю, серпуховские.
А я, например, сначала торговал с Сингапуром, потом я пельмени производил, потом – пиво. Это всегда был какой-то бизнес мой, частный. Вот сейчас, например, не знаю, какая-нибудь семья, у нее сеть кафешек. Ну попробуй заставь их фээсбэшникам платить или что. Они загрызут, потому что это их, они это работают. Это такой трудовой народ. Конечно, русские никогда это не понимают, для них все бизнесмены – это воры. Я их понимаю. И пусть они с этим мнением живут. Но как раз-таки не все. Я думаю, что 90% – да, а 10% – это предприниматели, которые что-то создавали, как я, как Волож, как Галицкий и далее по списку, которые что-то делали, создавали с нуля, создавали то, что не существовало, и не государственные активы пилили, и не налоги скрывали.
Поэтому те, кто в серой зоне находятся и зарабатывают быстрые деньги, в основном они с бандитами тусили. А сейчас там они с фээсбэшниками. Понятно, что если там какой-нибудь условный чувак сейчас сидит, который большой бизнесмен, у которого земли куча, Белгородская область, там, там, там, понятно, как он эту землю получал. Скорее всего, с губернаторами. Скорее всего, это коррупция. Скорее всего, у него там какая-то крыша. А если ты таким ничем не занимался, а занимался обычным бизнесом, который даже потом за счет маркетинга, как в моем случае, или за счет креативной рекламы, что одно и то же, рос, а что?
Ну, что-то было. Приходили ко мне, говорят: «Ты кому платишь?» Я говорю: «Плачу таким-то». И они уходили. Но они туповаты же, в общем и целом, эти ребята.
В. РАДИОНОВ: А страшно не было?
О. ТИНЬКОВ: Было, было. У меня же книжка есть «Я такой как все». Там было, как мы с женой, которая здесь вот тоже сейчас с нами в Риге, Рина. Она помнит, как там вы выходили с дискотеки гостиницы «Карелия» и стреляли там и по нам. Милиция защищала. Там эти как раз-таки тамбовские на нас наехали. Было страшно. И наезжали. А как не страшно? Конечно, страшно. Я помню, мы в 90-х, вечером в Питере плохая была подсветка…
В. РАДИОНОВ: Улицы разбитых фонарей.
О. ТИНЬКОВ: Да, улицы разбитых фонарей, точно. И мы боялись, на интуитивном у меня до сих пор это осталось, темной ночью в машине свет включать. Потому что тогда ты высвечиваешься для снайпера или еще что-то. Это у меня осталось. И я машину, помню, парковал на парковке платной, тогда у меня никаких водителей не было, и я шел от парковки три квартала до дома, и я шел с газовым пистолетом, я его заряжал в машине и шел с ним. И дверь знаете как я в подвале открывал? Так «бум» пинком открываю, постою, пистолет… Это реальность. Я вот так заходил с пистолетом в лифт и поднимался. Улица Королева, дом 26, город Санкт-Петербург. И я эту квартиру потом подарил своему другу, юристу Саше Котину. И его в этом подъезде через год убили. Реально.
В. РАДИОНОВ: За что?
О. ТИНЬКОВ: Его машину угнали. Его убили, забрали ключи. Там не важно. И мы продали «Дарью» Абрамовичу, и я ему за сделку подарил квартиру и новый «Мерседес». И получилось так, что я ему сделал подарок, из-за которого его, собственно, и убили в своей квартире. Я же тогда разбогател, уже я переехал в большую жирную квартиру напротив Эрмитажа, а ему эту отдал. Ну как отдал? Как премия за сделку. Вот такие были времена. Кстати, его убили уже в 2003 году. Тут уже, извините, никаких 90-х. Мы помним уже, кто был президент.
В. РАДИОНОВ: А как стало меняться, когда Путин пришел к власти? Вот эта вся эстетика 90-х, она сразу начала трансформироваться? То есть когда, грубо говоря, чекисты стали теми ОПГ, которые в 90-е хозяйничали на улице? Или они всегда были?
О. ТИНЬКОВ: Сложно сказать. Мне кажется, как-то постепенно. Я сейчас утрирую, мне кажется, 1991-й – 1999-й – прям это бандитизм. Я помню, какие-то там бандиты в ресторан приходили, сидят – пистолеты торчат. Все с какими-то омоновцами ходили предприниматели. А потом, с начала 2000-х, это все ушло.
И мое какое-то ощущение, что 10 лет вот эти были самые лучшие. С 2000-го по 2010-й было такое безвластие. Бандиты поубивали друг друга, другие стали какие-то бизнесы делать. Такого бандитизма вообще не стало. А фээсбэшники, мне кажется, такой еще силы не имели. И уже с 2010-го фээсбэшники место бандитов заняли, теперь они все крышуют. И, соответственно, выводим эмпирически, что самые счастливые годы, самые свободные годы России – 2000-й – 2010-й. Примерно я так сейчас, понятно. Не привязывайтесь к цифрам.
В. РАДИОНОВ: Вы упомянули Юрия Шевчука, с которым дружите. У Юрия Юлиановича есть песня. У него много потрясающих песен. Это песня, которая описывает то, что происходило. Называется она «Я пил у генерала ФСБ».
О. ТИНЬКОВ: Я даже эту песню не знаю.
В. РАДИОНОВ: Не знаете? «Я пил у генерала ФСБ». И в этой песне он описывает то, что происходит в большом доме генерала ФСБ и как это все может быть. У вас когда-то были встречи с генералами ФСБ?
О. ТИНЬКОВ: Нет, никогда.
В. РАДИОНОВ: Чекисты не приходили к вам?
О. ТИНЬКОВ: Нет, тоже не приходили никогда. Я не знаю почему, но многие не верят. Но опять же, это такой частный бизнес. У меня же не нефть, не газ, ничего. И потом, основное заблуждение людей… Сейчас опять будут в комментариях писать, это понятно, я привык, что вот он олигарх, что-то продал, всех распродал, ворюг. Бесполезно с этим бороться. Но нужно понимать, что есть предприниматели, которые сами заработали, то есть сами создали, что-то сделали. И с них тяжело что-то получать-то, потому что они свое не хотят отдать. Это не то, что там тебе говорят: «Ну вот забирай вот этот завод “Красный угольщик”, ну и половину мне». – «Ну, давай». Понимаете, да? А тут такой сделки нет со мной. Поэтому что они ко мне пойдут? Мое пиво забирать, которое я зубами выгрыз?
А вторая самая основная тема, ключевая, что люди не хотят понимать, и даже не обязательно глубинный народ, но и журналисты, как вы, с которыми я общаюсь, что, в общем и целом, что я, что Волож, что Галецкий, что кто угодно, разбогатели на стоимости компании, на бирже. То есть мое все состояние создалось на Лондонской бирже. То есть за мои акции платили иностранцы. То есть, в общем и целом, к банку это отношения мало имело. Потому что торговались акции банка на бирже, иностранцы их покупали. Сам по себе банк платил дивиденды, не такие большие, маленькие. Сам по себе банк – это была прибыльная, хорошая контора. Но я продавал акции на бирже, которые я продавал, которые там крутились. И это вот где состояние, это где я прыгнул, условно, от 100 миллионов долларов. В пике у меня было 9 миллиардов долларов. У меня было 40%. Банк стоил 25 миллиардов. То есть это отражение стоимости банка.
Это equity market, это рынок акций. Это что вообще в России не хотят понимать, где ценность. Ценность не то, что твой бизнес приносит, который там зарабатывает. Ценность, когда ты делаешь IPO, когда становишься публичной компанией, и другие люди, и не только люди, а институционалы, всякие там фонды, страховые компании, ля-ля-ля, они покупают твои акции. Если они хорошо покупают, их стоимость растет, и твое состояние растет.
То есть, в общем и целом, я разбогател в Англии за счет американских инвесторов. И это было немножко другое. Это по-другому работает. Это не конкретное вот это предприятие, сидел там или там у меня сейф стоял с чемоданами, и грабил, как там сейчас напишут в комментариях, русский народ. Я, в общем-то, пользуясь их терминологией, грабил американских инвесторов. Но, конечно, не грабил, они мне просто платили. Это их ограбили, когда сейчас все эти акции были арестованы. До сих пор эти акции арестованы. Потому что все акции Тинькофф банка на Лондонской фондовой бирже просто заморожены.
В. РАДИОНОВ: У вас философское отношение к деньгам. Я посмотрел несколько интервью, в которых вы говорили, что, в принципе, вам без разницы, сколько на счету, 9 миллиардов или 300 миллионов, на качестве жизни это никак не отражается. Здесь интересно другое. Я помню, когда у нас был Андрей Данилко (Верка Сердючка), он рассказывал: «Я из бедной семьи, и когда у меня появились первые деньги, мне было тяжело это принять. Поэтому была звездная болезнь, какие-то избыточные траты». То есть он это переживал. Для вас как человека тоже из небогатой семьи, когда вы понимаете, вот 9 миллиардов и 9 нулей…
О. ТИНЬКОВ: Я думаю, это вопрос очищения. Мы вчера сидели в старой Риге, и с нами были друзья, и была шестилетняя девочка с ними. Видимо, у них какой-то был разговор до. Она меня ни с того ни с сего за столом спрашивает и говорит: «Олег, а когда ты стал богатым?» Я ей ответил следующим образом, и это будет мой ответ: «Почувствовал я себя богатым, когда я был студентом, и мы переехали с моей девушкой из общаги, где мы жили с тремя моими друзьями в одной комнате, в съемную квартиру на Шкиперский проток Васильевского острова, за 50 рублей, помню, в месяц». И мы жили в коммуналке, одну комнатку сняли. Потому что все живут по четыре-пять человек в комнатах в общежитии Горного института, Шкиперский проток, дом 5, а мы живем в своей коммуналке, офигеть.
А потом, я помню, я продал икру американцам в гостинице «Гавань», две банки. Я их купил в магазине за 20 рублей, продал за 100 долларов. И он мне дал эту 100-долларовую купюру. Я не знал, куда ее деть. Я бегал, бегал. Я был сам богатый человек в общаге, у меня было 100 американских долларов. Но это реально много было тогда. Там по курсу 10, типа, 1000 рублей, когда у тебя стипендия 35 рублей или что-то.
То есть, мне кажется, это ощущение – если ты себя чувствуешь богатым. Я себя стал чувствовать сразу. Я не помню себя бедным никогда. Вот с момента, когда я стал торговать, продавать своим коллегам водку ночью или икру иностранцам и все такое, я стал богатым. Я так и являюсь богатым.
В. РАДИОНОВ: А как вы не стали рабом вот этого культа денег? Потому что вы рассказывали про одного знакомого угольного олигарха, который говорит: «У меня сейчас будет полтора миллиарда». И ваша цитата: «Зачем еще полтора, если уже есть 20?» То есть для чего еще это нужно?
О. ТИНЬКОВ: Непонятно. Мне это непонятно. Наверное, такой простой будет ответ. Даже не простой, а перпендикулярный. Есть люди, вот как он и как, наверное, к сожалению, большинство, которые ценят деньги. «Мы теряем бабки. Накопи». Помните про золотую антилопу – «еще, еще, еще»? Мультик детства нашего.
В. РАДИОНОВ: Все плохо закончилось – антилопа взбрыкнулось.
О. ТИНЬКОВ: Да. А есть, которые ценят свободу. Я выбрал свободу против бабок. Вот они сейчас это интервью все смотрят, потому что меня всегда там любят посмотреть, будут большие просмотры, через VPN, и они говорят: «Что он там сидит?» Их жаба душа, потому что я сижу в свободной стране, я говорю, что я хочу и с кем я хочу. Вот с Вадимом я неурочно. Я дал себе зарок давать один раз в год интервью. И у меня же план выполнен в этом году с Осетинской. С Плющевым, собственно. У Осетинской с Калви просто больше интервью, чем мое. Я случайно в Риге, и видел твои передачи. Ты хороший человек. Думаю, ну ладно, дам интервью.
В. РАДИОНОВ: Спасибо большое.
О. ТИНЬКОВ: Так вот, они сидят смотрят и думают: «Блин…». А они там боятся с этими бабками. У Мельниченко 10 миллиардов стало еще за время войны. Я смотрю, у них там только прибавляется. Это же какая-то фантасмагория. Это же какие-то фантики. Они сидят. Они всего боятся. Они в полной несвободе, боятся, когда у них все заберут. Сегодня у одного забрали, завтра – у другого. Они думают: «Когда моя очередь?» Я лично выбрал свободу против денег. Для меня деньги меньшую ценность имеют, чем свобода. Для них деньги имеют большую ценность, чем свобода. Я не знаю, кто из нас прав. Просто я, наверное, рожден таким, нонконформистом.
В. РАДИОНОВ: Здесь есть интересный момент. Вы спортсмен. И в спорте результат очень важен, там секунды и так далее. А деньги – это, как мне кажется, очень простой критерий оценки успеха. То есть у тебя больше денег – выше результат. Это не обязательно, что кто-то лучше.
О. ТИНЬКОВ: Я понимаю.
В. РАДИОНОВ: Просто это легко измерить.
О. ТИНЬКОВ: Я понимаю, да.
В. РАДИОНОВ: Вот этот азарт.
О. ТИНЬКОВ: Безусловно, я был. И, безусловно, я смотрел, какой я буду на Форбсе, потому что для меня важно. У меня там 40 побед в велоспорте. Это откуда-то тоже у меня пошло, такая конкурентность. Потому что мне было важно быть на подиуме первым и трахнуть Альфа-Банк, условно, что мы и сделали. И так далее и так далее. Да, у меня соревновательность есть. Я, конечно же, люблю быть в лучах славы. И я, как говорит Белковский, какая-то там личность, не помню. Трампа он тоже такой личностью называет, которая показательная, что ли. Показательная личность, безусловно.
Давайте из велогонок. Идет велогонка. Мы все едем, всякие олигархи эти упомянутые и не упомянутые. Я еду. Я был, по-моему, каким-то там сороковым в Форбсе. Я хочу быть первым, безусловно. И я еду, я гонюсь, гонюсь. И до финиша остается 100 километров. И тут начинается – грянул гром и полился ливень, а потом еще огромные эти куски льда падают, начал русский язык забывать, град и все такое. Я схожу с дистанции. А они, наверное, дальше едут, потому что им надо быть на первом месте, по граду. А зачем? Война – это был просто… Мне кажется, все до и после. У тебя есть жизнь до 24 февраля 2022 года и после. Я сошел с этой гонки.
В. РАДИОНОВ: Вам же Фридман звонил, Альфа-Банк, и называл вас сумасшедшим.
О. ТИНЬКОВ: Не только он. Да они все меня там сумасшедшим считают. Что Фридман? Фридман звонил, говорил. И Потанин называл безбашенным. В общем и целом, я думаю, у них парадигма такая, что я после пересадки костного мозга сошел с ума и мне там что-то не то пересадили. Короче такая у них парадигма, что я сошел с ума и я вообще сумасшедший. Я допускаю такую версию. А может быть, они все там с ума сошли, а я нормальный остался. Тут непонятно же. Посмотрим, чем все это закончится.
В. РАДИОНОВ: Вот этот ваш личный опыт – тяжелая болезнь, пересадка костного мозга, между жизнью и смертью. Потому что денег может быть много, но время у всех ограничено, у любого человека, на данный момент по крайней мере, время ограничено, и это то, что нельзя купить за деньги. И мы со многими людьми говорили, что после каких-то таких событий личных происходит переосмысление. То есть зачем гнаться за большим количеством денег, если можно провести больше времени со своими детьми или близкими людьми? Нередкая история, когда приходится это слышать. Для вас что изменилось? Вот этот опыт каким образом на вас повлиял?
О. ТИНЬКОВ: Короткий ответ – все изменилось. Все, что ты только что перечислил, именно это и произошло: и переосмысление, и ценность жизни, и эмпатия. Например, я до сих пор не могу понять… Ну понятно, люди забитые там. Они до сих пор считают, что у меня какие-то политические есть высказывания. Это вообще никакого отношения к политике не имеет. Это был чисто гуманитарный посыл. Я сказал, я не хочу, чтобы люди погибали, я не хочу, чтобы умирали.
Потому что вокруг меня уже на тот момент было три года, как люди умирают от рака крови. И я сделал фонд. Мы же потратили десятки миллионов с женой денег своих личных. Я создал фонд борьбы с лейкемией. Не я создал, я его поддержал, переделал. Он был слабенький, стал огромным с этими деньгами. Там из «Северстали» и кто только нам ни дал денег. Неважно. Мы спасаем тут людей, 10 человек пытаемся спасти в год, 15, 20, а тут в день тысячи просто погибают. И я сказал, я против этого, я не хочу это видеть, я не хочу это поддерживать, не хочу платить налоги в этой стране и так далее и так далее.
Это был гуманитарный посыл. Какой это политический? Я политикой никогда не занимался, не занимаюсь. Мне неинтересно быть там в каких-то органах власти или еще что-то. Это был гуманитарный, чисто человеческий такой, которого, если я бы не прошел то, что я прошел, естественно бы не было. Я, конечно, скорее был бы более черствый и менее такой эмпатичный к этой ситуации. А я не мог пройти мимо такой несправедливости.
В. РАДИОНОВ: Получается, что судьба, Бог, проведение, можно по любому говорить, помогло вам понять и принять вот эту новую реальность.
О. ТИНЬКОВ: Ну да, безусловно. Как раз таки от Господа все вот так вот. Он меня провел такой дорогой. Потому что я считал, что я самый крутой, Бога за бороду держу. Но это правда. Слушайте, сделать один из первых, если не первый, в мире цифровой банк… Сейчас же это все повторяют, там Revolut, все. Если вы Колю Сторонского в темной комнате прижмете, он согласится, что он это скопировал все от нас. Мне это, во всяком случае, говорил. Понятно, сейчас он там развился дальше и пошел на мир, он гениальный предприниматель. Но, в общем и целом, я был один из основателей целой истории – digital banking.
И, соответственно, естественно, крышу чуть сорвало от успехов. Как вот мы сейчас с Майклом Калви говорили в интервью, Майкл хорошо сказал: «Как Икар, который вознесся к небу, а потом крылья поджег и упал». Было, было. И Господь вот так приземлил чуть-чуть. Переосмысление настало большое. И слава богу, наверное. А так бы сейчас, может, ходил бы я и пальцы гнул, что я великий, еще что-нибудь. А так уже вроде приземлило меня.
В. РАДИОНОВ: А есть то, за что вам стыдно сейчас, вот за этот период? Отношение к людям, может быть. Вот вы сказали, вот это ощущение, что на высоте. Как это проявлялось? Есть какой-то эпизод, о котором вы жалеете сейчас? Например, нахамили официанту или что-то такое.
О. ТИНЬКОВ: Нет. Я никогда не понтовался. У меня никогда не было охраны. Я очень такой либеральный, демократический. Я, кстати, очень хорошо отношусь к людям. Я помню, на рыбалку поедешь, я с егерем всегда на равных разговариваю. Или с каким-то официантом. У меня пренебрежительного отношения к людям… Это такая восточная тема очень, а я человек прозападный, в Сан-Франциско все-таки жил. И меня Сан-Франциско научило, это водитель ли, это там официант ли, это уборщица – это такие же люди. Этой части у меня точно нет.
Ерунды всякой понаговорил вагон и маленькая тележка, это понятно. Тем более был эмоциональный, какой-то херней занимался. То же первое интервью Дудю. Помню, достаточно там много глупостей всяких понаговорил.
В. РАДИОНОВ: Про императора?
О. ТИНЬКОВ: Вы знаете, про императора – тут все сложнее. Я до сих пор считаю, что действительно русский народ заслуживает императора. И после этого только это все показало. А что, в итоге он стал императором, Конституция поменяна. Все это так и произошло. У меня был другой посыл, который никто не захотел распечатывать. Отчасти я подставлялся, потому что, представляете, Путин, который изобретает выборы, все такое, все это показывается, а человек сидит и говорит: «Давайте его сделаем императором».
Это, вообще-то, было фрондистское заявление. Люди понять это просто не могут. «Нельзя же так говорить. У нас же выборы. Какого императора ты имеешь в виду?» Конечно, это был прикол такой и вызов. Хотя за минуту до этого я говорю: «Путин лично ответственный за коррупцию, которая в стране». Я вот это так прям проговариваю, там текст есть: «Я считаю Путина лично ответственным за коррупцию». Представляете, это сказать в 2016 году предпринимателю, у которого там X миллиардов долларов. Я всегда был смелый и прямой. И там я много чего другого наговорил. Я помню, я такой заносчивый сижу. Но тогда мы прям летели, мы там удваивались в бизнесе каждый год и так далее и так далее.
А в этой части, а что, в России сейчас и есть царь. Им нужен царь. Они живут с царем. Им, наверное, так лучше. И слава богу. Пусть живут с царем. Я считаю, что, безусловно, русскому народу нужен царь. Латвийскому народу он не нужен, украинскому тоже. Вот видели, Зеленский неудачные какие-то законы внес. Я не понимаю, что там, я не занимаюсь Украиной, и мне это неинтересно, но я знаю, что народ вышел везде против этих законов. В России в 10 раз хуже каждый день законы такие выходят. Кто где вышел, кто где протестует? Они не хотят протестовать, им это не нужно,. То есть им нужен царь-батюшка. «Они там наверху все знают, они все за нас разрулят». Поэтому в этой части у меня нет рефлексии, в этом заявлении. Там не так меня просто поняли.
У меня тогда была мегаидея, она, наверное, неправильная или утопическая, вернее, она правильная, но она утопическая, что, как в Англии, есть некий царь, институт царепомазания. Я как православный. В этом Успенском соборе Кремля помазали, дочки, повезли их, посадили в Эрмитаж, там крыло отдали. И все, это такая туристическая. Вот он царь, он назначает правительство, которое управляет. Греф – председатель правительства. Как в Англии, оно меняется. И экономика растет. И мы, бизнесмены, делаем экономику России все лучше и лучше, и себя обогащаем, безусловно. А царь, он сидит и сидит. Ему не надо избираться.
В. РАДИОНОВ: То есть он царствует, но не правит.
О. ТИНЬКОВ: Да, он царствует, но не правит. И главное, что ему не нужно избираться, а соответственно, не нужно войн начинать, не нужно коррупцию какую-то, потому что это и так все его, не надо, чтобы «Газпром» тебе принадлежал через Ковальчука, просто это твой априори, вот просто твое. Ну и пусть так оно будет. Народу так хорошо. С царем все же жили. А потом дочка его будет, представляете. Ей принадлежит вся Россия и все лебеди, как в Англии: лебеди все королеве принадлежат, а императрице Марии бы принадлежали все медведи. Классно.
Да кого это волнует? Мое понимание было, что глубоко демократическое прозападное общество такое экономически развитое с каким-то царем, который просто царь и все. Да, это утопия.
В. РАДИОНОВ: Просто царем можно ли быть? Ведь можно вспомнить «Сказку о золотой рыбке», что сколько бы у тебя ни было денег, в какой-то момент… Старуха что хочет? Она хочет быть владычицей морской, уже неинтересно. И здесь нет предела. Если ты попадаешь во власть, ты хочешь больше, больше, больше. И можно ли царствовать, но не править?
О. ТИНЬКОВ: Если ты царь, тут и так все твое вроде как. Моя такая была логика. Если все твое, уже ничего не нужно, изобретать не нужно.
В. РАДИОНОВ: Но не становится ли скучно?
О. ТИНЬКОВ: А главное, что не нужно думать, как детям передать. Вот ключевое. Мне кажется, там ключевая проблема, что как это все передать. «Да, я сейчас самый богатый человек мира, я верю. Да, я там, понятно, самый, самый, самый в России. А после моей смерти что будет с детьми? Непонятно». А тут была бы какая-то институализация этого процесса. Мне кажется, это бы принесло всем мир и покой.
В. РАДИОНОВ: Как вы пришли к вере?
О. ТИНЬКОВ: Ой, слушайте, я давно. Я покрестился 25 декабря 1988 года в Никольском соборе города Ленинграда.
В. РАДИОНОВ: Это после армии сразу.
О. ТИНЬКОВ: Сразу после армии. Вы не поверите, мы покрестились в один день с нашим комсоргом Витей. Не знаю, жив он или нет. Он из Горловки был. Там же тоже шахтовый. Из Горловки был Витя. Черкашин, по-моему, фамилия. Он меня привел в церковь. Говорит: «Пойдем покрестимся». Он был наш комсорг.
В. РАДИОНОВ: Комсорг привел в церковь.
О. ТИНЬКОВ: Да. И мы что-то пошли. Нам дали «Отче наш» выучить, который я помню до сих пор, в отличие, наверное, от многих православных христиан. И так далее и так далее. И другие какие-то молитвы. И мы покрестились в мой ДР. Мне был 21 год 25 декабря 1988 года. И с тех пор… А вообще, с детства я видел, как моя бабушка, папина мама, каждый вечер делала молитву, иконы. И как-то так вот я понял, что, наверное, я тоже православный, если бабушка моя молится.
В. РАДИОНОВ: Когда мы говорим о вере, понятно, это иррациональная история. Но иногда, вот время от времени, возникает, как у Горького в «Моих университетах» был математик, который пытался высчитать, с помощью математики доказать существование Бога. Вам необходимы эти доказательства? Не знаю, какие-то сигналы, какие-то послания, которые только вы можете считать.
О. ТИНЬКОВ: Мне не нужно. Нет. Я думаю, то, что со мной произошло и отчасти происходит, только доказывает, что Бог есть. Я сильно на эту тему не парюсь. Как это можно доказать или опровергнуть? Можно только верить или не верить, правда. И был научный коммунизм. И были еще всякие антирелигиозные какие-то вещи. Я не знаю. Я думаю, что это все как-то от лукавого. Я в это верю и живу с этим. Опять же, никогда никому ничего не навязываю. Я не считаю, что кто-то должен быть христианином или православным, или еще что-то такое. Если нет, то нет. Главное, чтобы не было агрессии. У меня друзья и мусульмане, и евреи, и что угодно. Я очень уважаю их веры и принимаю. Нет никаких в этой части у меня проблем.
В. РАДИОНОВ: Когда оказываешься на краю физической человеческой жизни… Мы недавно говорили с Борисом Гребенщиковым. Он пережил тяжелый инфаркт. Он рассказывал: «Я умирал без сожаления». И я спросил его: «Вы не жалеете, что вы остались, вернулись?» Он говорит: «Нет, я не жалею, что я вернулся. Написал еще несколько песен. Но умирал я без сожаления». Вот когда вы оказались на краю… Я понимаю, что это личное, может быть, переживание, вы не хотите об этом говорить.
О. ТИНЬКОВ: Я с сожалением умирал. У меня было два раза таких случая. Один прям очень серьезный. Я прям был действительно на грани. Давления не было. Как потом выяснилось, 80 на 60. И адреналин мне вводили, все такое. Нет. Я понимал, что еще что-то я недоделал, не увидел внуков, что-то не сделал. У меня было сожаление. Я хотел продержаться. И слава богу. Господь меня еще пока оставил. А там посмотрим.
В. РАДИОНОВ: Вы встретились с донором костного мозга.
О. ТИНЬКОВ: Да.
В. РАДИОНОВ: И в интервью Дудю вы говорили, что еще вам предстоит эта встреча, и это будет такой эмоциональный момент. Как это было?
О. ТИНЬКОВ: А мне кажется, в Ютюбе полно, если сделать «Тиньков донора встречает». Это же есть. Я с ней встретился, встал на колени. По-моему, везде этот ролик я выложил. Да, это было очень эмоционально. Я, помню, ей позвонил, было более эмоционально. Она, оказывается, в McKinsey работает во Франкфурте, немка. Соответственно, очень образованная и так далее, знающая языки. Сандра ее зовут. Это было очень эмоционально. Я позвонил, она такая говорит: «А кто это?» Я говорю, я вот такой и такой, вы мне спасли жизнь. Она вообще не понимала, потому что она считала, что она в Англии же. Она думала, англичанин говорит какой-то 50-летний, а это я, вроде русский с русским акцентом. Да, мы так поплакали с ней полчаса. Я наплакал. Прикольно.
Вы знаете, у нее тоже хорошие эмоции. Ладно у меня безмерная благодарность. А у нее тоже. Ты спас человеку жизнь ты своими действиями. Поэтому, господа, становитесь донорами костного мозга. Просто кровь сдал и сидишь там в базе. А вдруг потом кому-нибудь жизнь спасешь. Это такое невероятное чувство. Это не какое-то эфемерное «я там кому-то спас жизнь», а это прям она мне спасла жизнь. Если бы она это не сделала, я бы умер. Это, мне кажется, очень хорошо.
В. РАДИОНОВ: Когда мы с вами договаривались об интервью, вы процитировали Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», одно из самых известных его произведений. И это тоже о жизни, смерти и плате, которую можно за молодость и бессмертие заплатить. Почему выбрали именно Уайльда? Может быть, это случайно получилось, но почему вы именно его?
О. ТИНЬКОВ: Скорее, наверное, случайно. Вы же начали говорить: «Я про вас слышал». Я сказал: «Вы про меня, наверное, слышали столько грязи». Знаменитая фраза – «про вас говорят столько гадостей, что я абсолютно уверен, что вы очень хороший человек». Не, вообще, Оскар Уайлд, у него там очень много изречений. Что он, что Черчилль – это люди, которые наговорили много интересного. У Уайлда жизнь такая была непростая тоже. И «Портрет Дориана Грея», конечно, там, по-моему, через каждую страницу какие-то афоризмы, которые можно заслушаться, зачитаться.
В. РАДИОНОВ: А вообще литература в вашей жизни какую роль играет?
О. ТИНЬКОВ: У меня вообще дислексия, поэтому я читаю мало. А сейчас у меня с глазами же после пересадки еще проблемы, так еще стал меньше читать. Сейчас больше на аудиокниги. Как-то мало читаю. Нет, я с литературой на вы. Поэтому у меня не такой богатый, наверное, русский язык, словарный запас. Вот вижу, у вас «Generation “П”» Пелевина тут лежит.
В. РАДИОНОВ: Да.
О. ТИНЬКОВ: И, кстати, сказать, это, конечно, мне кажется, его, может, лучшее. Может, не лучшее. Мне еще у него «Цифры» вот нравятся, ну вообще ранний Пелевин. Сейчас Пелевин, конечно, что-то исписался. Я перестал его читать. Последние две книги начинал и бросал. А «Generation “П”» прям хорошо. Вот про 90-е, все правда там.
В. РАДИОНОВ: Но вы относите себя к поколению «Пепси»?
О. ТИНЬКОВ: Да.
В. РАДИОНОВ: Потому что как начинается «Generation “П”»: «Когда-то в России и правда жило беспечальное юное поколение, которое улыбнулось лету, морю и солнцу – и выбрало “Пепси”».
О. ТИНЬКОВ: Да. Вообще, я считаю, ну, не знаем, что будет дальше, самое счастливое поколение – это мы, скажем, урожденные с 1965 до 1972 года, вот этот кусочек. Потому что мы чуть-чуть Совка захватили, поняли, какая это жесть, и потом жили в самое свободное время. Ребята, вам такое не снилось.
1992-й – 2005-й – какая это была свобода. Не верьте никому, что говорят, что 90-е, там бандиты, все беспредел. Все это было, да. Но, в общем и целом, это с материальной точки зрения. И действительно там старикам было плохо, это мы все понимаем, пенсионерам, жалко их. Но с точки зрения свобод как было хорошо. Говори что хочешь, слушай что хочешь, выбирай что хочешь, приезжай за границу, наконец, носи что хочешь, подстригайся как хочешь. Свобода, класс. Каналы расцвели, тут тебе НТВ, тут тебе СТС, тут тебе что ты хочешь. Нам невероятно повезло жить в это время. Такая оттепель в России, которая ой не скоро, я боюсь, будет. Поэтому мы счастливые люди, что мы пожили в начале 90-х. Именно вот это поколение.
В. РАДИОНОВ: Вот вы как раз вспоминали, что видели Цоя. И он пел «Перемен требуют наши сердца». И мы говорили с Артемием Троицким. Артемий Троицкий говорит, это вообще была не политическая песня, это было про человека. Но тем не менее были же 90-е, были попытки действительно построить что-то другое, люди выходили за Ельцина, тысячи, сотни тысяч человек. Но свобода – это же такая штука, которая очень тяжелая. То есть тебе всегда нужно выбирать, тебе всегда нужно действовать. Почему, на ваш взгляд, не получилось именно вот это удержать, вот это настроение удержать?
О. ТИНЬКОВ: Я уже ответил на ваш вопрос. Мы не закопали призрак социализма.
В. РАДИОНОВ: То есть причина только в этом? Я вот тут уже закольцовываю.
О. ТИНЬКОВ: Наверное, да. Потому что если бы мы покаялись, извинились перед соседями, сами перед собой покаялись, закопали бы, было бы все хорошо. А тут вроде, да, свобода, но не глубинная оказалась. И это не оказалось нужно глубинному народу. Вы это сказали выражение, вот я к нему прицепился. Я же до сих пор в Сибирь позваниваю, у меня какие-то родственники, я с ними общаюсь. Они действительно говорят: «Олег, слушай, да колбаса подорожала, сметана в два раза за год, туда-сюда». Я их не осуждаю.
Кстати сказать, я хочу оговориться. Все, что я говорил про свободу, про уезд и бросить бабки, это я, конечно, про предпринимателей, про бизнесмена, кто это может себе позволить. Не сидеть в Дубае или в Москве, а сидеть в Риге или Берлине. Я не говорю же про глубинный народ. Что он там сейчас говорит? «У меня сметана подорожала. Куда я поеду? У меня там денег нет на билет». Мы сейчас это все понимаем.
Мой посыл был к людям, которые могут уехать и не уезжают почему-то, а сидят там в несвободе, в трусости. И какая-то часть из них, не знаю, 20%, думает: «Вот еще чуть-чуть, вот еще чуть-чуть, сейчас вот я еще чуть-чуть подзаработаю, сейчас же все поперло, экономика, иностранцы ушли и уедут». А фишка заключается в том, что, как показала практика, «еще чуть-чуть» не работает, всегда будет поздно. Всегда чуть-чуть поздно.
В. РАДИОНОВ: А нужны люди в системе, которые пытаются что-то сделать, у которых, возможно, неоднозначная репутация? Опять же, вспоминаю нередко «Список Шиндлера» – человек, который был в системе, в итоге стал праведником мира. И Спилберг рассказал эту историю. И есть, наверное, в современной России такие люди. Вот есть олигархи. Роман Абрамович, который, с одной стороны, известен как олигарх путинский, а с другой стороны, человек, который, видимо, участвует в каких-то переговорных процессах, и, может быть, я не знаю, не утверждаю, но в том числе благодаря усилиям кого-то освобождает. Вот как относиться к таким людям, которые не уезжают, остаются в системе и преданы системе, но, возможно, пытаются что-то делать?
О. ТИНЬКОВ: Хорошо к ним относиться надо. Молодцы. Пускай пытаются. Каждая сохраненная жизнь, каждый обменянный и вернувшийся домой папа или муж – это же прекрасно. Что-то мне подсказывает, они, конечно, все равно это делают из каких-то корыстных соображений. Но слава богу, что они хотя бы это делают. Я к этому хорошо отношусь.
В. РАДИОНОВ: У вас с Романом Абрамовичем были отношения?
О. ТИНЬКОВ: Я с ним знаком. Были отношения – это звучит как бы…
В. РАДИОНОВ: Я имею в виду деловые или дружеские.
О. ТИНЬКОВ: Деловые какие-то там, дружеские даже. Ну, наверное, дружеские. Приглашал меня на футбол на «Челси».
В. РАДИОНОВ: Вы можете ему сейчас написать?
О. ТИНЬКОВ: Нет. Они все перестали со мной общаться. Я тоже с ними, в общем и целом. Они боятся. Зачем им подставляться? И плюс, о чем нам говорить? То есть лить им соль на рану или они мне? Они мне будут говорить, как хорошо все-таки в России, потому что иначе человек не может жить, они сами себе должны врать. А я им буду говорить: «Вы что, такие трусы там сидите, что ли? Чего вы не уезжаете оттуда?» У нас нет просто предмета сейчас для разговоров.
В. РАДИОНОВ: Вот еще одна цитата из Пелевина: «О русской идее здесь напоминало только блатное обращеньице “россияне”, всегда казавшееся Татарскому чем-то вроде термина “арестанты”, которым воры в законе открывают свои письменные послания на зону, так называемые “малявы”». Сегодня можно так сказать, что это уже большой лагерь и люди, которые арестанты?
О. ТИНЬКОВ: К сожалению, наверное, да. Сейчас чтобы удерживать власть, мне кажется, там уже какие-то прям сталинские темы пошли, что очень грустно нам всем, бывшим россиянинам. Ну, ты не был россиянином. Нам, бывшим. Я тоже уже не россиянин, но тем не менее. Я думаю, что да. Жалко, что так получилось с этой частью света прекрасной, красивой, в общем и целом. Но вот так вот.
В. РАДИОНОВ: Хотели бы вернуться в Россию, может быть, как турист, когда-нибудь?
О. ТИНЬКОВ: Как турист когда-нибудь – да, безусловно. Почему нет? Жить? Не, не хочу что-то. Я понял, что что-то с народом не то.
В. РАДИОНОВ: Спасибо вам большое. Олег Тиньков был у нас в гостях сегодня.
О. ТИНЬКОВ: Спасибо вам.
В. РАДИОНОВ: До следующей встречи и всего доброго.