«И грянул Грэм» с Алексеем Паниным: «Это ложь!» Что с Ефремовым? Михалков, Балабанов, Кремлёвский волшебник. Украина, что дальше?
Я еще в начале войны верил в то, что люди встанут. Сейчас не верю. Потому что Путин сделал — если в России сажают сейчас всех подряд за слово, ну естественно, люди боятся. Ну нет у нас такого в России гражданского общества как во Франции, ну не воспиталось такое общество. И я не верю, что оно когда-либо воспитается. Так и будут все сидеть с мыслями: «Ну мы да, мы все понимаем, но, а что мы можем?». Вот так каждый и считает…
Подписаться на канал «И грянул Грэм»
Поддержать канал «И грянул Грэм»
В. РАДИОНОВ: Актер Алексей Панин с нами на прямой связи. Алексей, здравствуйте!
А. ПАНИН: Привет, привет!
В. РАДИОНОВ: Много вопросов в анонсе, который мы опубликовали до нашего включения, и начну с одного из вопросов, который написал и прислал зритель. Мне кажется, он задаст тон и тему нашего дальнейшего разговора. Вот что спрашивает наш зритель: «Планирует ли Алексей когда-либо написать и издать мемуары по мотивам своей собственной нескучной и нетривиальной жизни?». Анатолий спрашивает. Есть ли такие планы?
А. ПАНИН: Нет, таких планов у меня нету, но это была такая шутка по этому поводу. Меня как-то спрашивали, какую роль бы я хотел сыграть, ну и я говорил всегда там про «Утиную охоту», про Зилова, про Олега Даля, но потом шутка просто родилась. Я бы очень хотел сыграть, наверное… Вот если бы кто-то из продюсеров взялся, я бы хотел сыграть Алексея Панина, того, которого создала, скажем так, желтая пресса. Потому что я иногда, когда читаю про себя какие-то вещи… Нет, у меня жизнь была, безусловно, нескучная, этого вообще не отнять. Но бывает так, что я иногда что-то такое вижу, что ко мне не имеет ни малейшего отношения, но при этом персонаж очень интересный. И вот если бы собрать все вот это вот, весь этот материал в одну кучу и сделать какой-нибудь сериал, было бы смешно. Это был бы не совсем Алексей Панин, но Алексей Панин из интернета.
В. РАДИОНОВ: Но это был бы такой гротескный персонаж? Вот как, например, ваш персонаж в «Жмурках», когда такой гротеск и гипербола, вот что-то такое.
А. ПАНИН: Что-что? Я прослушал.
В. РАДИОНОВ: Ну, это было бы похоже на гротескного такого персонажа, как, например, в «Жмурках» у Балабанова?
А. ПАНИН: Да-да, конечно, абсолютно гротескный. Конечно, абсолютно гротескный.
В. РАДИОНОВ: А гротеск вообще легко играть? Вот по-актерски легко ли играть гротескные роли? Когда, с одной стороны, все гиперболизировано, но ведь это нужно еще сыграть так, чтобы не выйти за какие-то границы — пошлости, например, и так далее.
А. ПАНИН: С хорошим режиссером можно играть всё. Просто есть вещи, которые тебе кажутся неорганичными. У меня очень много… Вот я наблюдаю какие-то работы других актеров и я понимаю, что я бы вот, например — это очень круто, но мне это неорганично, я бы так не смог. А потом ты вдруг попадаешь в руки какому-то режиссеру, и вдруг он — не какому-то, а хорошему режиссеру, — и вдруг он из себя начинает лепить то, что тебе в голову не приходило. То есть сам бы я бы на это не решился, а в руках хорошего режиссера — да.
В. РАДИОНОВ: А когда, на каком этапе чувствуешь, что режиссер хороший или не очень хороший? Это сразу понимаешь, вот когда на съемочную площадку, например, выходишь и впервые с этим человеком работаешь, или нужно какое-то время, чтобы понять, да или нет?
А. ПАНИН: Нет, ну, во-первых, есть безусловные имена. Есть Балаян, есть Балабанов… Ну, и был, и есть — я сейчас всех в одну кучу, живых и мертвых. Есть безусловные какие-то имена, и ты просто должен режиссеру довериться. Тут какая история? Когда ты понимаешь, что перед тобой мастер, ты можешь ему доверяться и ты можешь делать то, что даже тебе непривычно, неорганично и неудобно. А когда ты попадаешь в руки режиссера, которому ты не доверяешь, тебя и будет… Ну, меня ломает. Нет, ну, блин, я не знаю, я не могу так сказать. Бывает так, что попадаешь на съемочную площадку — ты не знаешь режиссера, но тебе настолько с ним удобно, комфортно, а кино говно получается. А на съемочной площадке было классно и казалось, что вроде идем в ту сторону.
Это магия какая-то. От чего это зависит, хрен поймешь. Ну просто, понимаешь, когда ты там работаешь с Романом (его уже нет) Виктюком — знаешь, все, что он делает, мне неорганично. Но я понимаю, что если он мне скажет сейчас прыгать с моста, я прыгну с моста, потому что я ему доверяю. Доверял. А Балабанову не доверял. И наоборот, получилось так, что было неудобно работать с Лешей. Конфликтов не было, но было все время какое-то сопротивление у меня лично. А получилось так, что Балабанов оказался точнее всех. Ну, не то что точнее всех — оказалось, что он все делал правильно, и ты был дураком.
Если бы мне сейчас довелось бы в жизни второй раз пообщаться… Ну, в смысле, второй раз — общаться-то мы общались, — если бы мне в жизни довелось сейчас поработать с Балабановым, я бы совершенно по-другому с ним бы сейчас работал. Я бы вообще совершенно по-другому с ним бы себя вел. У меня все эти уже юношеские понты, все вот эти вот глупости, дури вот эти…
В. РАДИОНОВ: А почему это сопротивление было в работе с Балабановым? Чем его можно было объяснить?
А. ПАНИН: Не знаю. Я не принимал Балабанова Лешу. У нас с ним странная история получилась. Я, по-моему, об этом уже рассказывал. Я в то время молодой актер, но уже в то время я снялся в фильме «Звезда», уже, по-моему, госпремию получил. У нас была компания: Тигран Кеосаян в нормальном его состоянии, Алена Хмельницкая, его жена, Владик Галкин, Оксана Фандера, Стас Дужников… Не помню. А, Рыжий («Иванушки»). Это «Кинотавр», и Тигран — как старший товарищ, он так меня пригрел. Я был очень сильно подвержен тиграновскому влиянию, я Тиграна тогда очень любил и, наверное… К Балабанову все относились неоднозначно. И сейчас, я вам скажу, многие люди к Балабанову относятся неоднозначно. Это, наверное, что-то… Я не знаю, это, наверное, просто я попал под чужое влияние людей, которые его не любили.
Потом Леша начинал снимать фильм «Война» и меня позвали с ним встретиться. И я уже привык к тому, что… Я в то время работал уже с большими режиссерами. Ну, там не было каких-то, может быть, таких значимых ролей в то время, но работать я работал. «В августе 44-го» уже был фильм, я уже на «Нику» номинировался за этот фильм, за лучшую роль второго плана за «Август 44-го». Ну то есть, короче, у меня уже был за спиной какой-то опыт. А Балабанов меня завел… Меня так завели к Балабанову, поставили перед ним, он так мне в глаза смотрел, смотрел… Я еще тогда думаю: бес какой-то. И все, и меня он не утвердил. И потом все вот это в кучу: влияние чужое какое-то, может, моя зависть какая-то была, может, обида на него была.
Но когда были «Жмурки» уже и когда Леха утвердил… Притом тоже без проб. Вот странно: то на одну картину вообще даже общаться не стал, а на другую картину без проб взял. Но я в то время много снимался. И как-то на съемках… Вот все было как-то не так, как мне нравилось. Я привык на съемочной площадке, опять-таки, с режиссерами работать, когда это все легко, когда это все на импровизации и когда это не слово в слово по тексту. А у Леши было все уже в голове.
Это я сейчас уже понимаю, что это такое. Масштаб личности Балабанова я начал понимать только сейчас, вот буквально когда Леша умер. Ну, не только сейчас, а вот Леша умер, и я стал понимать масштаб личности Балабанова. А в то время я не понимал, с кем я нахожусь рядом. На съемочной площадке у него все было расписано, все как-то было очень структурировано. Я так не привык, мне это все было не в радость. Это была какая-то именно вот работа. Я не люблю говорить слово «актерская»… Блин, как это? Нет, работа, она… Я не хочу НРЗБ. Я люблю, когда легко. А когда вот мы работаем… И мы в руках Балабанова были какие-то фигурки. Я не знаю, как Леша работал на других картинах, но вот на «Жмурках» мы были его фигурки. А я привык по-другому.
В. РАДИОНОВ: Он же предсказал, в «Жмурках» предсказал будущее. Вот когда сейчас видишь Никиту Михалкова и его роль в «Жмурках», то ты видишь, что…
А. ПАНИН: Я сказал в интервью… Я Ирке Шихман в интервью сказал это. Я и Собчак, по-моему, сказал, потом уже повторился: Сухоруков — это Путин! Сухоруков Витя — это Путин, понимаешь? Этот был кагэбэшником. Потом, значит, они героином, кокаином там через это аргентинское посольство торговали. Естественно, Путин, наверное, был в курсе — нельзя такие объемы кокаина в страну поставлять без ведома первых лиц. И Витя Сухоруков, капитан милиции продажный, который работает с братвой, торгует героином — ну то есть абсолютный Путин. Витьку только завалили там в конце, а здесь все никак не случается.
В. РАДИОНОВ: Но там еще есть, мне кажется, интересный момент, когда уже финал, офис с окнами на Кремль, и как раз находится Михалков, который был в прошлом начальником и работает охранником. И сейчас волей-неволей — не знаю, может быть, это такая вымученная ассоциация, но это же «Бесогон». Это же вот то, что ты был большим режиссером, и сейчас ты сидишь в телевизоре и вещаешь вот то, что ты сейчас вещаешь. Как тот охранник.
А. ПАНИН: Про «Бесогон» я что-то не задумывался. Нет, ну я думаю, что Балабанов, конечно, это такая немножко притянутая ассоциация, но хотя она тоже в ту сторону. А по поводу нас, этих бандитов, которые стали сидеть в Администрации президента, или где они там сидели — это абсолютно. А так и получилось. Я ни в коем случае не хочу сейчас поднимать тему криминальных авторитетов, но мы видим, что в правительстве 90-х министр спорта был, по-моему, «солнцевский», погоняла у него была Ротан. Его в Америке тогда приняли, депортировали. Михась получил какие-то льготы от президента. Ну то есть как бы тут все понятно. Алишер Усманов тоже тот еще.
В. РАДИОНОВ: А приходилось как раз с представителями, скажем так, криминального сообщества общаться? Вот после «Жмурок» не было особого интереса?
А. ПАНИН: Постоянно, постоянно. И до «Жмурок», и после «Жмурок» — постоянно. Меня окружали очень… У меня было очень много… Постоянно приходилось общаться, потому что… И это не только мне. Вообще актеры… Актерская профессия — такая профессия, что тебе приходится общаться с людьми. Ты общаешься и с силовиками, и с бандитами общались — со всеми. И приглашали за столы, и приглашали в гости, и делали какие-то подарки.
Все так перемешано. Многие из них очень приличные люди. Если не говорить о тех, кто сейчас дорвался до власти — с людьми такого масштаба, наверное, криминальными людьми, мне не приходилось общаться. Но, скажем так, люди, кто, может быть, более на земле — приходилось. Я не вникал в их род деятельности подробно, подробно не расспрашивал, откуда у них деньги, но я прекрасно понимал, кто что, и некоторые из них были моими близкими.
В. РАДИОНОВ: Михаил Козырев снял фильм «Зона шансона». Вы там тоже принимали участие. Как раз, мне кажется, такая важная история, которую хотелось бы обсудить — когда в какой-то момент силовики и криминальный мир стали идентичны друг к другу. Вот в России это произошло. Вот удалось это каким-то образом почувствовать? Действительно так было, что уже нельзя было отличить, кто есть кто?
А. ПАНИН: Я не могу сейчас так глубоко копать. Я знаю, что все были сопряжены, все как-то были взаимосвязаны. Потому что я был за столами людей, которые были представителями криминального мира, но при этом у них тут же сидели пацаны-опера, которые работали непосредственно в милиции и, собственно говоря, должны были их ловить. У них у всех были свои дела, по бизнесу свои какие-то пересечения, поэтому все это было вот так вот в одну кучу.
Меня в тюрьму Владимирский централ привозили владимирские, ну, скажем так, смотрящие. То есть дружили… Смотрящие дружили… Я не помню, как зовут начальника тюрьмы. У меня нарды такие деревянные, огромные, мне подарили во Владимирском централе. И мы за столом начальника тюрьмы Владимирского централа сидели с моим товарищем, который был непосредственно членом Владимирской ОПГ.
В. РАДИОНОВ: А с какой целью, кстати, были во Владимирском централе?
А. ПАНИН: В гости, просто в гости. У меня дом под Владимиром был в деревне, и мы там все вместе жарили шашлыки, все варились в одной куче. «А вот нас в гости приглашают — давай съездим? Там… Как его зовут, не помню. Петрович». — «Ну, давай». Приехали, мне показали тюрьму, сели за стол, что-то по рюмке выпили, нарды подарили, обнялись, разъехались, поехали дальше гулять.
Постоянно так было. Не хочу просто называть имена людей, потому что кого-то уже нет живых, а кто-то еще есть. Я не знаю, просто ну что я сейчас буду называть? Все равно людям это ничего не даст. Ну да, были воры в законе, которые настоящие, коронованные. С грузинским, с одним моим близким я вообще, по-моему, несколько лет из ресторанов не вылезал — Леван.
В. РАДИОНОВ: А многие из них поддержали войну? Я не спрашиваю про имена…
А. ПАНИН: Понятия не имею. Вообще понятия не имею. Я, когда началась война, уже давно ни с кем не общался. Это все было в той жизни, поэтому вообще понятия не имею, кто из них там что поддержал.
В. РАДИОНОВ: А вот эта черта — она уже полностью проведена: та жизнь и эта жизнь? То есть до эмиграции и после эмиграции, до войны и после войны. Вот можно сказать, что уже четкая такая линия?
А. ПАНИН: У меня немножко не совсем эта черта проведена именно по этим признакам, по войне или эмиграции. У меня эта черта — мое внутреннее. Это тоже туда, и эмиграция тоже подходит, но эта черта — она не прямо ровно вот по этой параллели. Она немножко такая в расфокусе, эта черта. Это та жизнь, Москва, мама живая, это тот сумасшедший ритм в работе. Это та жена, которая осталась в той жизни. Это немножко вот не по войне и не по эмиграции. В той жизни, в той. В той юношеской, в той… В той.
В. РАДИОНОВ: А статус? Статус звезды, востребованного артиста, который был в России и, наверное, остается, то есть шлейф идет еще. И то, что нужно многое начинать если не с нуля, то, по крайней мере, со ступеньки пониже. Это было болезненно тяжело?
А. ПАНИН: Нет-нет, практически все… Нет, ну как, не совсем с нуля. Тогда начинали с нуля, когда вообще тебя никто не знал, у тебя не было никаких работ, никаких фильмов, никаких спектаклей. Сейчас все-таки это все уже есть. Но, опять-таки… Я сейчас не хочу делать из себя белого и пушистого, но, опять-таки, огромное количество информации обо мне — это не просто ложь… Ну, не просто утрировано, а это просто ложь. Конечно, мои подвиги — тоже это все имеет место быть.
Ты знаешь, какая история? Есть люди, которые… Вот спектакль мы сейчас играем, «Скамейку», вот сейчас в Атланте. Две девушки в фойе — приехали с мужем, ребенком маленьким, грудным, за 3 часа от Атланты. Муж где-то там за парковкой катался, не с кем было оставить ребенка, а они пришли, приехали специально увидеть Панина. Привезли с собой старый полароид — вот им нужно было такое олдскульное все сделать. То есть кто-то любит Панина, кто-то готов ехать там за несколько часов на спектакль, а кто-то ненавидит и терпеть не может, и считает меня каким-то фриком или каким-то… Ну, извините, не буду матом. И они тоже имеют право на это. Потому что наша родная пресса желтая — я раньше говорил «желтая пресса», а сейчас я понимаю, что вся пресса в России желтая, — наша родная пресса столько приложила усилий, чтобы меня смешать с дерьмом. Но умные люди на это не реагируют, а люди вот, скажем так, побыдлее, подурнее — они реагируют. И мне тоже поднасрали все очень, достаточно много всего мне испортили — и без войны, и без всего этого.
Звезды? Но, опять-таки, ты знаешь, слово «звезда» — знаешь, это когда ты маленький, когда тебе там 18 лет, у тебя крышу сносит и ты там «я звезда». Ты не относишься к этому… Когда ты уже получил определенную долю узнаваемости, много работал, когда у тебя есть… Уже нет этого понятия «звезда». Ну да, меня все узнают на улицах — и бабушки, и дедушки… Я прошу прощения. Да, меня узнают на улицах, да, любят там какие-то фильмы, в которых я снимался. Но, опять-таки, любят — это же не мое творчество в плане там фильм… Взять фильм, опять-таки, тот же самый там, не знаю, Николая Лебедева «Звезда». Ну я там просто принимал участие. Я вложил свою лепту как актер. Не я же режиссер. Любят-то не… Да, конечно, я имею к этому отношение. Да, конечно, я приложил к этому руку. Но все-таки любят больше фильмы, любят больше… Я же не певец, я не писатель, который там выходит и что-то рассказывает — я играю роль.
Начинать сначала… Начинать сначала тяжело, потому что… Нет, ты знаешь, у меня был инкубационный период. Если бы я вот сейчас прямо уехал бы из России, прямо вот на пике популярности, денег и всего, зарплат там, и сейчас мне пришлось бы перестраиваться психологически, было бы тяжелее. Но у меня уже, пока я жил в России… Я все-таки уехал-то до войны, я же не уехал после войны, когда началась война. У меня был такой инкубационный период перестройки, ну, по-вашему, со звезды на обычную какую-то, обычную такую человеческую жизнь. Я уже столько не работал, я уже столько не снимался. Я как-то… Столько всего произошло, столько событий — с моей дочкой, пока вся эта война была для ребенка, пока я боролся. Я вообще не работал, я занимался только ребенком. И я так немножко перестроился.
И сейчас в Америке, наоборот, я очень радуюсь, потому что все идет как-то очень правильно. Не могу сказать, что семимильными шагами, но как-то вот, скажем так, вот шаг за шагом и почти с нуля. Понятно, что спектакли, люди покупают билеты на Панина, потому что я играю в спектакле с неизвестной девочкой. И понятно, что зрители, которые приходят — они идут на Панина. Это помогает, конечно же, что людям не нужно объяснять, что вот, актер Алексей Панин, закончил ГИТИС — они знают кино, они знают спектакль, они знают… Кто-то приходил в Москве, в театр ходил. В этом проще. Ну а так вообще с нуля, да.
Я даже согласился сниматься в одном кино, и мне позвонил… Звонили через агента местного, и агент хотел даже за меня отказаться, но все-таки позвонил мне, говорит: «Леш, ну я, в принципе, знаю, что ты скажешь, но я тебе должен был сказать». А я взял и согласился, посоветовавшись с режиссером Александром Атанесяном. Бюджета нет, все очень скромно, денег мало, бюджет копеечный, но люди хотят снять кино. Притом люди профессиональные. Я вспомнил, у них есть аппаратура, техника, актеры, и все работают за идею и делают это для фестивалей. То есть на Канны, на Берлин. Они знают, как все это правильно составлять, документы, подаваться. И самое главное, у них есть горящие глаза и идея. Я думаю: блин.. Я говорю: «Александр Ашотович…». Атанесяну позвонил, говорю: «Александр Ашотович…». Он говорит: «Лех, ну а с другой стороны, если у них получится, это будут хорошие фестивали. Если не получится, ну что ты теряешь? 5 съемочных дней в Нью-Йорке — ну потусишь в Нью-Йорке». И поэтому я думаю: «А действительно, а вот когда-то мы студентами хотели там, сами горели что-то делать». Притом я пообщался по телефону — я вижу профессиональных людей, которые понимают, о чем они говорят, они понимают названия, камеры, форматы, объективы. То есть думаю: «Ну, снимусь».
Поэтому практически все, да, с нуля. И слава богу. Может быть, что-то… Там я уже был, там я уже все знаю, а здесь еще, может быть, что-то выстрелит. Посмотрим. Ну, не «может быть», а выстрелит. Просто вот раньше мне бы позвонили и сказали: «Леш, ну вот так и так», — я бы подумал: у меня времени нет, зачем мне это надо? А сейчас, может быть, произойдет что-то, что в другое время не могло бы произойти.
В. РАДИОНОВ: А что случилось со «Скамейкой»? Там вот я видел сообщение, что спектакль не состоялся, и были извинения.
А. ПАНИН: Нет, там… Я не буду сейчас уходить в подробности, совсем уже в подробности. Я просто не хочу никого оскорблять. Сейчас просто если я начну рассказывать от Адама все это, сначала, с нуля, то получится так, что я, как это, жалуюсь, кляузничаю. Нет, «Скамейка» — мы в последнем туре отыграли все города, и пришлось отменить не по моей вине четвертый город. Но мы сейчас над этим работаем уже с другими прокатчиками, и надеюсь, что вот сейчас вот, в конце июня, 28-го — ну, либо 28 июня, либо вот после Дня независимости мы приедем в Филадельфию, этот город, вот специально для них отыграем.
В моей практике такого не было, чтобы отменяли во время тура спектакль. Но тут сложились такие обстоятельства, что не по моей вине прокатчики отменили спектакль последний. То есть мы отыграли Майами, мы отыграли Атланту, отыграли Тампу, отыграли Хьюстон — прекрасные. Притом, я еще раз говорю, такая публика была в Хьюстоне! Она прямо театральная, как в Москве, как в Киеве. То есть это были люди — они, как в Москве, одевались, наряжались, надевали какие-то… То есть это было прямо… Я во всех городах вставал на одно колено, потому что микрофон был снизу, и просто вот так их поблагодарил за такой прием. Это были люди, которые так хорошо все приняли! И мне так обидно за эту Филадельфию, что…
Притом мне обидно не из-за моих денег. Деньги я потерял, но мне обидно именно за людей, потому что меня в театральном институте учили, и всех нас учили, что единственная уважительная причина невыхода актера на сцену — это смерть. Это утрированно, но нас так учат. И мы с молоком матери — ой, с молоком матери, — с запахом института мы впитываем в себя, что в любой ситуации актер должен выйти на сцену. Мне было непонятно, когда — тоже я не буду называть имена, но когда какие-то там Comedy Club, КВНщики (в хорошем смысле, я не хочу обижать КВНщиков), конкретные люди там из Comedy Club, какие-то певцы отменяли какие-то концерты, выступления. Для меня это было все время дико, потому что нас учили, что больной актер никому не нужен. Как бы это часть твоей профессии — отношение к профессии, отношение к зрителю. И дело тут не в деньгах, а дело именно в том, что актер не имеет права все эти закулисные какие-то вещи вытаскивать на сцену.
Я играл спектакль с Натальей Варлей, Вячеславом Анатольевичем Шалевичем и Таней Арнтгольц, еще в те времена. И у нас были чудовищные отношения с Натальей Варлей, просто чудовищные. У нас просто до скандалов иногда доходило. Но мы никогда в жизни не перетаскивали наши с ней отношения на сцену. Все бывает, но зритель от этого не должен страдать. И отменять спектакли — это, конечно, для меня ни в какие ворота не лезет. И когда я об этом узнал, это было, конечно, очень неприятно. Мы сейчас с новыми организаторами, с новыми прокатчиками делаем все, чтобы Филадельфию вот сейчас отыграть, как говорится, по горячему, чтобы не откладывать в долгий ящик — приехать в Филадельфию и сейчас отыграть в Филадельфии.
В. РАДИОНОВ: А удается каким-то образом избегать политики и не вовлекаться в политику? В том числе в американскую политику. Потому что, ну, Дональд Трамп — понятно, что, наверное, сложно спрятаться от него: он везде, он всюду. И он очень артистичен, это многие признают.
А. ПАНИН: Я не вовлекаюсь в политику, потому что мне Дональд Трамп не нравится. То, что он делает, мне не нравится. В самой политике я вообще плохо что-либо понимаю. Я не политолог, мне сложно оценивать какие-то политические именно как правильные… Вообще давать какую-то объективную оценку. Я пытаюсь в последнее время как можно меньше… Ну, такие вещи, как Соловьев, Киселев — вся вот эта вот шайка-лейка для меня уже давно отрезана. То есть я вообще не захожу… Я иногда натыкаюсь в ленте на лицо Путина, пытаюсь быстрее перелистывать, потому что не хочу даже, чтобы моя энергия, которая сейчас должна идти вообще в другую сторону, уходила вот на все это. Еще раз говорю: не смотрю никакие новости, понятия не имею, что там происходит.
Чтобы людям было понятно — опять-таки, украинцам в первую очередь, — не потому, что мне стало это неинтересно и мне стало плевать на судьбу Украины. Я как был на стороне Украины, я так и остаюсь на стороне Украины. Просто я уже все сказал с начала войны — все свои переживания, все, что меня беспокоит, все свои мнения я высказал. Ну вот что я сейчас буду из пустого в порожнее одно и то же переливать: когда закончится война, а это, а то, а что, а как? Не знаю. Я ничего не знаю. И затрачиваться на это… Я ничем помочь не могу, ничего сделать я не могу.
Я не верю в русский… Громко сказано, но это, наверное, так. Я еще в начале войны верил в то, что люди встанут. Я еще в начале войны верил. Сейчас не верю. Я не верю, потому что ничего… Не встанут они. Обсуждать причину, почему не встанут — ну потому что, наверное, боятся. Не «наверное», а боятся. Потому что Путин сделал — если там в России сажают, он сейчас там всех подряд за слово, ну естественно, люди боятся.
Ну так получилось, как мне кажется, что ну нет у нас такого в России гражданского общества… Или как это — гражданского, — правильно я не знаю, как это назвать. Ну, не как во Франции, где каждый человек считает себя гражданином этой страны, и он считает, что его голос важен и что с его голосом обязаны считаться. Если с ним не считаются, они встают и выходят на улицу. Но в России ну не воспиталось такое общество. И не воспитается. И я не верю, что оно когда-либо воспитается. Так и будут все сидеть с мыслями: «Ну мы да, мы все понимаем, но а что мы можем? Ну что мы можем?». Вот так каждый и считает.
Если бы у нас было общество, в котором каждый бы считал, что с моим голосом обязаны считаться, тогда бы в начале войны все уже встали и… Ну как, ну убивают Навального — ну слава богу, эти молодцы, эти храбрецы, которые пришли на кладбище. Но ведь все прекрасно понимают, что его убили! Ну ведь все это прекрасно понимают. А все молчат. Нет, понятно, не все прекрасно понимают. В России столько быдла — ну, я имею в виду вообще, людей без мозга, — они, наверное, не понимают, их вообще мало что заботит. Но никто же не встает. Я не знаю, я могу только сидеть на кухне и рассуждать. А почему после смерти Навального мировая общественность никак не прореагировала? Ну ладно там какой-нибудь там из Нового Уренгоя не понимает, что произошло. Но европейские политики все же должны были понимать! А что надо было сделать? А я не знаю, что надо было сделать. Мы ведь убили и ничего не сделали. И значит, Путин будет продолжать со своей шайкой считать, что это может все сходить безнаказанно. Так и сходит все безнаказанно.
А сейчас еще Трамп вон, видите, появился. Посмотрите фильм — Мэрил Стрип играет Трампа, фильм 2021-го года. Все отношение американского общества, американского Голливуда к Трампу. Илона Маска играет какой-то актер — не помню, как называется фамилия, но известный.
В. РАДИОНОВ: Это «Не смотри наверх» фильм.
А. ПАНИН: «Не смотри наверх», да, «Don’t look up». Вот начинается как серьезное кино, а переходит в абсолютный стеб, трэш. И Мэрил Стрип играет Трампа. Вот тоже непонятно: люди понимали еще 5 лет назад, что такое Трамп, и все равно его взяли да выбрали. Как так?
В. РАДИОНОВ: А сыграть вот такого персонажа, как Трамп или как Путин? Вот Джуд Лоу играет Владимира Путина в фильме «Кремлевский волшебник», если не ошибаюсь. Его в Риге в том числе снимают.
А. ПАНИН: Я сейчас приехал со съемок… Извините, мне очень хочется сказать, но я не имею права говорить об этом фильме. Я могу сказать тебе после эфира. Я подписал столько документов. Это очень громкое кино, где я снимался. Снималось в 5-ти странах мира. Снимает его очень известный человек — два, один просто играет главную роль. Ну, короче, это кино, которое вот сейчас выйдет, и мне очень хочется сказать. Потому что когда я вижу каких-то там в России гавкающих пропагандистов, которые говорят там: «А вот там эти уехавшие там — кому они нужны?», вот я прямо жду премьеры этого фильма, чтобы они все заткнулись. Не скажу просто, кто снимает, но поверьте, каждый человек, который знает русский язык, на планете Земля, это кино посмотрит. Премьера будет такая, что ого-го. И я как раз приехал со съемок из Риги, и за 2 дня некоторые люди из нашей съемочной группы, где я снимался, как раз работали с Джудом Лоу на площадке вот этого вот кино, про которое ты говоришь.
В. РАДИОНОВ: Ну что ж, это как раз, как мне кажется, интересно. Нужно подвесить интригу. Я думаю, что это еще потом все услышат, и мы об этом обязательно тоже расскажем, когда придет время.
А. ПАНИН: Мы точно с тобой об этом расскажем.
В. РАДИОНОВ: Если поговорить вообще об образах… Вот сыграть, например, действующего диктатора, действующего президента, действующего, ныне живого политика — насколько это интересный вызов для актера вообще? Неважно, хороший это политик или не очень хороший, но вот тем не менее.
А. ПАНИН: Я думаю, что это, безусловно, интересно, но на себя я даже такое не пытаюсь напялить, потому что я все-таки, мне кажется, немножко из другой области актеров. Это очень, конечно, интересно, но это… Если в это погружаться, это же действительно работа актера. Тут всё по Станиславскому: работа актера над образом… Тут всё — наблюдение… Вот всё, что нас учили, всё.
Но просто для некоторых людей сложно объяснить, что такое театральный вуз и что это определенная школа. Это школа. Ну то есть как бы в театральном вузе как в математике: вы же не можете там какие-то вычитать дроби, не зная цифр и не зная там сложения и вычитания, а перейти там на какую-то высшую математику. Это все и в театральном институте по этому же принципу: ты сначала цифры учишь там, потом ты там плюс-минус вычитаешь, потом ты куда-то переходишь. Перепрыгивать это нельзя. Вот если играть какого-то такого политика, то, конечно, здесь все очень… Все, что можно в актерской профессии сюда запихнуть, все вот туда и надо запихивать. Потому что ты и смотришь, и изучаешь биографию, и палатки, и пытаешься влезть в его шкуру, поставить в его предлагаемые обстоятельства. Тут всё. Если там где-то в кино, в каких-то обычных фильмах ты просто вышел и органично сыграл, грубо говоря, самого себя в предлагаемых обстоятельствах — самого себя, по большому счету, — то здесь, конечно, все это очень интересно. Это тяжелая, тяжелая работа. И, конечно… Ну, тут надо, конечно… Сейчас технологии позволяют: сейчас можно сделать интересный грим, максимально приблизить человека к внешнему образу. Это очень интересно.
В. РАДИОНОВ: А это необходимо? Вот про грим.
А. ПАНИН: Безруков, прости господи, Высокого играл — это же тоже какой-то труд. Мы можем это воспринимать, хорошо ли сделали или плохо, но это же вот работа актера над образом. Прямо все это работа.
В. РАДИОНОВ: Ну, я как раз об этом и подумал, когда начал формулировать свой вопрос. Потому что, мне кажется, не так важно абсолютное сходство — важно, когда актер попадает в роль. И даже пусть он будет похож на себя: Алексей Панин играет, например, Высоцкого. Но в какой-то момент, если актер хорошо это делает, ты просто уже не думаешь об этом сходстве. Вот честно скажу, что когда я смотрел «Спасибо, что живой» с Безруковым, я больше внимания обращал на грим, а не на актерскую игру. Но это мое субъективное восприятие, никому его не навязываю.
А. ПАНИН: Ты понимаешь, я вообще считаю, что нельзя было брать Высоцкого. Он не так давно умер. Еще остались живые современники, еще остались люди, которые его близко знали. Мы все выросли на Высоцком. Мы же все понимаем, что это маска.
Понимаешь, если, например, грубо говоря, делать Черчилля или там Николая II, тут немножко проще. Ну, в смысле проще не играть, а проще отойти от… Тут как бы мы не совсем привязаны — ну вот прямо все это должно быть копия, Николай II. Я снимался у Глеба Панфилова в фильме «В августе…». Ой, тьфу, «В августе» — «Романовы. Венценосная семья». Это была моя первая работа в кино, в эпизодике в маленьком. Там играл Галибин прекрасный. Он не совсем похож на Николая II, но вот я абсолютно верю, что это Николай II. То есть если вот их фотографии взять, прямо лицо к лицу, то видна разница. И тут как раз вот работа актера над образом больше, конечно, да. Ну просто совсем уже вот таких вот наших современников играть — мы все понимаем, что это не он. Вообще не надо это сейчас снимать. Надо время чтобы прошло.
В. РАДИОНОВ: То есть если бы тебе предложили сыграть Владимира Путина… Ну гипотетически, в хорошей картине.
А. ПАНИН: За деньги я кого угодно сыграю. Ради бога, пожалуйста: хотите испортить проект — пригласите Алексея Панина сыграть Владимира Путина. От денег я не откажусь, они сейчас пригодятся. Короче, смотри, сейчас на доступном языке. Если бы мне предложили гипотетически, актеру Алексею Панину, сыграть Владимира Путина или еще кого-то, вот образ такого персонажа, либо Алексею Панину предложил бы Балабанов сыграть в «Жмурках», вот сейчас мне предложи: это или это, — я выберу «Жмурки». Или я выберу там фильм Николая Лебедева «Звезду». Мне это ближе. А вот это все мне немножко дальше, я не совсем в это верю.
У меня собака чихуахуа маленькая, он кило 400 — он искренне верит, что он лев. И когда он на кого-то лает, на каких-то собак на улице, это не потому что он скандальный — он добрый, замечательный и умный. Но он защищает, и он действительно не понимает своих размеров. Он действительно считает, что он большая собака. Это у них в породе так, действительно так: чухуахуа не понимают своих размеров. Вот я понимаю свои размеры. Я не вытяну такую сложную работу. Я не лев, я поменьше что-то.
В. РАДИОНОВ: Еще вопросы от наших зрителей. Спрашивают…
А. ПАНИН: Мне говорили… Вот сейчас ты наткнулся — я об этом вообще забыл. Лет 15 назад… Я еще тогда поржал. Вот единственный исторический образ, который… Мне тогда кто-то брякнул это, но я тогда был вообще молодым совсем. Я и сейчас по возрасту не ощущаю себя, что я могу сыграть этого человека, но если я сейчас немножко попью, недельку-две, немножко тут, и постарею еще чуть-чуть, то я бы мог, наверное, из исторических личностей сыграть генерала Власова. Мне было бы интересно. Образ интересный, неоднозначный. «Не все так однозначно», как любит говорить кто там, Песков. Предатель — да. Но не совсем предатель оказался, потому что… Я тут про него почитал, посмотрел — не все так однозначно. Ну и чисто внешне — я говорю, попить, побухать немножко, поистаскаться побольше, и генерала Власова, может быть, можно было бы забацать.
В. РАДИОНОВ: Вот как раз вопрос от нашего зрителя. Он спрашивает: «А какие отношения с алкоголем?».
А. ПАНИН: Ой, они всегда хорошие, но просто сейчас надо завязывать, потому что пришлось тут много что переосмыслить. Я понимаю, что… Конечно, мы еще побухаем, но попозже. Сейчас нужно столько много всего сделать, что нужно выбирать: либо мы пьем, либо мы не пьем. Либо мы идем на Каннский фестиваль, либо мы проеб***ем свою… Ой, извините. Либо мы идем на Каннский фестиваль, либо мы просираем свою жизнь.
В. РАДИОНОВ: Ну то есть это осознание — оно такое четкое, и приоритеты расставлены?
А. ПАНИН: Да, да. Это не значит, что я там не могу выпить, но водку не надо. Это не значит, что я завтра поеду на день рождения и мне предложат там с устрицами белого вина или красненького с каким-нибудь мясом — скорее всего, тресну. Но без разгулов. Я пытаюсь даже вот сейчас просто чисто в медитациях в каких-то… Ну, сейчас не буду мозг засирать — пытаюсь просто вот из поля своего зрения это убрать. Потому что, ну понимаешь, бокал — ну да, это нормально, или там два. А если вот уже пошел разгон…
Мне тут еще нумерологию делали и тоже говорили. Я тоже об этом знал. И Лева «Би-2» мне об этом говорил. Мы с Левой сидели в ресторане в Марбелье, он говорит: «Лех, вот я полностью отказался от алкоголя, и как-то сразу все стало складываться». Как бы кажется, ну какая связь? Ну выпил, вроде как бы протрезвел, вышел из запоя, ну и как бы и дальше работай. А вот как-то все разрушается. Когда ты начинаешь прямо вот… Ты прямо видишь, как все начинает рушиться.
Поэтому, безусловно, мы еще зажжем с цыганами и медведями, но чуть-чуть позже. Вчера даже с дочкой ужинали, и даже пиво в холодильнике стояло. Прямо вот курицу замочил — ну, в смысле, замариновал, — полбанки пива туда вылил и полбанки вылил в раковину. Представляешь, даже не выпил. Да чего мы докатились! Аж противно.
В. РАДИОНОВ: Вопрос еще от нашего зрителя по поводу Михаила Ефремова. Следишь за его судьбой? Вот как раз…
А. ПАНИН: Слушай, ну знаю, что Миша вышел. Мы с ним не разговаривали и до тюрьмы — там год, наверное, не виделись перед тюрьмой. Последний раз мы виделись на Тверской, в «Нур Баре» выпивали, Миша там всех поил, угощал… Миша же любит всех кормить. Нет, ну вышел и вышел. Мы с ним не такие близкие друзья. Мы с ним снимались, выпивали, но никогда в жизни с ним не перезванивались, ничего не обсуждали.
В. РАДИОНОВ: Ну и в завершение… Я многим задаю этот вопрос. Он очень банальный на самом деле, но, тем не менее, мне кажется, весьма актуальный в тех условиях, в которых мы все оказались. Вот что дальше? Есть какое-то понимание, представление о будущем?
А. ПАНИН: В чем смысл жизни?
В. РАДИОНОВ: Еще говорят: «Жизнь — это результат или процесс? А человек — это результат или процесс?».
А. ПАНИН: Нет, ответь: в чем смысл жизни?
В. РАДИОНОВ: Ну, прожить ее. По возможности, не причинив другим людям зла. Мне кажется, этого уже достаточно.
А. ПАНИН: Понимаешь, все это классно и все это туда. А я отвечу так: была бы жизнь, а смысл найдется. Не сам придумал, где-то у кого-то спер. Это очень правильно. Вот мы все мучаемся: это не так, это не так, что-то тут не складывается, проблемы… Понятно, что мы не можем от них уйти, и все мы входим в какой-то состояние депрессии. Ну, не депрессии, а этого… Это все понятно. Но если так разобраться, то была бы жизнь, а смысл уж найдется. Главное, чтобы жизнь была, а там разберемся. Наверное, так.
В. РАДИОНОВ: Ну что ж, ждем в Риге. Будешь в Риге, приходи к нам в студию в гости.
А. ПАНИН: Да, мы сейчас осенью обязательно приедем в Ригу со «Скамейкой». Вот прямо даже вот в данный момент параллельно мы как раз сейчас это все обсуждаем по поводу… У нас новые организаторы, новые прокатчики, и мы как раз сейчас этот вопрос решаем — по поводу вот именно стран Балтии, Польши и вот зацепить Европу.
В. РАДИОНОВ: Тогда ждем. Ждем в нашей студии и будем рады увидеть. Спасибо за интервью и до скорой встречи!
А. ПАНИН: Всё, всем привет! Да, всё, всем добра!