«Что мы знаем» с Максимом Курниковым: о продовольственном кризисе, «Озон» и «Вайлдберриз» и пробках на границе
Вот это нарушение нормальной жизни — которое до сих пор не называется войной, обратите внимание, до сих пор это называется специальной военной операцией, вот это нарушение нормальной жизни — один из главных итогов уже 2026 года. Нельзя сказать, чтобы в 2023, 2024, 2025 году все было вообще как обычно и война никак не чувствовалась. Чувствовалась, конечно. Но масштаб того, как это чувствуется в 2026 году — это точно один из итогов года. Что называется, когда будете подводить итоги, не забудьте это изменение…
Поддержите «Эхо», если вы не в России
Подписаться на канал «Эхо»
М. КУРНИКОВ: Здравствуйте! Как всегда, по воскресеньям в это время в прямом эфире «Что мы знаем», в этот раз из берлинской студии «Эха». И надо сказать, что буквально со сцены сюда я пришел. До позднего вечера вчера было наше мероприятие большое традиционное, которое проходит 22 августа в Берлине на открытом воздухе. Много кто вчера там был — и Алекс Юсупов, и Армен Захарян, и мы с Екатериной Шульман, и Руслан Белый, и Татьяна Лазарева, и Михаил Поляков, и Николай Медведев, и много-много прекрасных людей, много сотен прекрасных людей, которые вместе собрались, лекции послушали и даже немного попели песни. В общем, это было, кажется, хорошо, кажется, люди были очень довольны. Спасибо всем, кто был. А я знаю, что многие были, потому что люди подходили и говорили, что они регулярные зрители «Что мы знаем». Спасибо большое! Ставьте лайки, в том числе и за тех, кто, что называется, сегодня с нами не в эфире.
Ну а мы возвращаемся к тем событиям, которые происходили на этой неделе, и то, что, может быть, в новости не попадает, но при этом «Эху» известно. Вы, может быть, уже знаете по новостям, что сегодня снова был удар по Оренбургу, по городу, который для меня родной, по складу «Озона».
Надо сказать, что здесь я должен провести маленькую работу над ошибками. Когда-то у нас уже было в заголовке, что, кроме «Вайлдберриз», бьют по «Озону» уже, и многие тогда начали писать в комментариях, что, типа, а где это, приведите хоть один пример удара по «Озону». И надо сказать, что эта ситуация была действительно двоякая, потому что в районе «Озона» прилеты уже были, но непосредственно в склад «Озона» до этого беспилотники не били. Но на этой неделе ситуация, что называется, исправилась, и теперь несколько уже складов «Озона» поражены, в том числе тот самый оренбургский.
Насколько я знаю по той информации, которая приходит из Оренбурга… Во-первых, я прямо знаю, где это, знаю улицу — в общем, наверное, большинству она ничего не скажет, но это все в районе так называемой объездной дороги. Так вот, короче говоря, пожара большого никто не видит. Это значит, что либо беспилотник попал в какую-то такую часть склада, где не было особенно чего-то горючего, либо силы пожаротушения, МЧС, или, может быть, как-то там на месте, сработали достаточно оперативно. Дым многие видели, но такого большого огня, как мы видели с некоторых других складов, в первую очередь складов «Вайлдберриз» в Подмосковье, наверное, и в Самаре, и много где еще — такой картинки в Оренбурге не получилось.
Тем не менее, последствия у этого, конечно, есть. Этот склад «Озона» уже прекратил принимать товары, отправлять товары. То, что лежало на этом складе, уже недоступно для покупки, продажи и тому подобного. Были отменены маршруты транспорта, которые проходили рядом с этими местами. Ну и, конечно, не работала мобильная связь в регионе, но я думаю, что к этому уже много кто привык много в каких городах России. Утром гораздо более масштабно — утром, этой ночью, — гораздо более масштабно горело все под Санкт-Петербургом, и там, судя по всему, ущерб и убытки будут гораздо-гораздо больше.
Вот это нарушение нормальной жизни — которое до сих пор не называется войной, обратите внимание, до сих пор это называется специальной военной операцией, вот это нарушение нормальной жизни — один из главных итогов уже 2026 года. Нельзя сказать, чтобы в 2023, 2024, 2025 году все было вообще как обычно и война никак не чувствовалась. Чувствовалась, конечно. Но масштаб того, как это чувствуется в 2026 году — это точно один из итогов года. Что называется, когда будете подводить итоги, не забудьте это изменение.
Это связано не только со складами, но и с бензином. И как раз тот регион, о котором мы начали сегодня уже говорить, Оренбург, чувствует это по полной программе. То есть мои знакомые буквально иногда не могут заправиться вообще. Ну то есть они не попадают так, чтобы отстоять очередь по тому четному или нечетному номеру, который у них есть. Соответственно, на следующий день они вынуждены ждать, пересаживаться на какие-то другие виды транспорта, а потом пытаться заправляться снова.
Это не только, конечно, в Оренбурге происходит, а по всему Южному Уралу: это Челябинск, это еще много-много где. Есть регионы, где ситуация еще хуже, и об этом довольно много пишут региональные медиа. Вот давайте обратим внимание, что региональные медиа пока получают такую возможность об этом писать. Все осторожнее и осторожнее, но, тем не менее, они об этом пишут.
На что это мне указывает как человеку, который в регионах много работал? Это указывает на то, что власть оказалась не очень готова к тому, что такие масштабы влияния на обычную жизнь так быстро произойдут этим летом. Власть вынуждена реагировать уже реактивно, то есть не сразу, не предупреждая то, что будет, и запрещая региональным СМИ что-то делать, а уже когда региональные СМИ что-то пишут, потом их как-то корректировать, заставлять что-то там менять, удалять какие-то материалы или потом менять язык описания того, что происходит.
Мы сделали большой обзор — я в прошлый раз анонсировал такой материал, — мы сделали большой обзор о том, как региональные СМИ пишут об этом. И вы знаете, я просто сразу вспомнил, как я однажды оказался на таком совещании, когда региональные СМИ инструктировали, как надо писать. Это произошло довольно курьезно. Дело в том, что я тогда только-только стал шеф-редактором «Эха Москвы» в Оренбурге. Значит, это был где-то 2008 год, это был рубеж 2008-2009-го — кризис 2008 года финансовый, который было спущено сверху освещать определенным образом. И так как там была сложная система разных холдингов, куда входило региональное «Эхо» на тот момент, видимо, не разобравшись, кого звать и кого не звать на такое совещание, меня тоже позвали в первый раз в жизни. То есть меня никто не знал вообще, региональное наше вещание еще только-только начиналось, и поэтому, в общем, совершенно не чувствуя никакого подвоха, позвали они меня на такое совещание.
Проводил такое совещание вице-губернатор по внутренней политике. Вице-губернатор по внутренней политике сначала хвалил всех, говорил, какие все молодцы, и так далее, а потом перешел к тому, зачем он нас позвал — о том, что вот вы когда освещаете какие-то события, не надо говорить слово «кризис». Не надо. Говорите «вот такие-то сложности», говорите вот такие слова, а вот это слово не надо употреблять. Он просто его не порекомендовал употреблять. Потом он еще раз повторил, что это плохое слово, не надо его использовать. А в третий раз — «Мы будем обращать внимание. Кто будет это слово говорить, будем поправлять», и так далее. Ну и дальше.
Сейчас не буду уже уходить в историю 2008 года, но, в общем, это, честно говоря, было очень полезным для меня мероприятием. Первый и последний раз в жизни был на таком тогда, но я, по крайней мере, увидел, как буквально работают эти самые методички. Как людям говорят: вот это слово использовать, это слово не использовать; вот это надо подавать таким образом, вот про это лучше не писать, потому что это вызывает недовольство. Вот вы сейчас напишете, что кризис — люди побегут в банки. Люди побегут в банки, будут снимать наличку. Будут снимать наличку — действительно возникнут сложности. Возникнут сложности — начнется паника. Начнется паника — все будет плохо. «А кто будет виноват? — говорит вице-губернатор. — Вы будете виноваты. Вы же это все…». Ну и так далее, и так далее.
Так вот, судя по тому, как по-разному в разных регионах освещают ситуацию с бензином, я понимаю, что толком еще не было выработано вовремя единой политики для всех этих региональных медиа, которые остаются работать в России и которые подконтрольны так или иначе региональным властям. Я думаю, что это скоро кончится, это очень скоро кончится. Но пока по тому, что писалось на прошлой неделе, видно по региональным СМИ, насколько бензиновый кризис серьезен, насколько это влияет на обычную жизнь россиян.
Но, возвращаясь как раз к этому нарушению нормальной жизни, давайте еще раз зафиксируем: власть врет, что не ведет войну. Власть ведет войну, но наказывает за то, что вы будете называть это войной. Власть называет это «специальной военной операцией», как бы предполагая, что это вас не коснется. Это не коснется мирной жизни, это не коснется бизнеса, это не коснется экономики, это не коснется вашего холодильника и вашего кошелька. Это какие-то профессионалы… Напоминаю я, в самом начале войны Путин именно так говорил: никакой мобилизации, мы силами профессиональной армии проведем специальную военную операцию и так далее. Он соврал. Давайте это зафиксируем. Мы просто это фиксируем. Это не новость, это не то чтобы мы этого не знали, но вот мы видим, как влияет война на жизнь буквально каждого человека в России. И будет влиять дальше. И будет ухудшаться ситуация.
Более того, если мы с вами посмотрим на репрессии — а мы сегодня будем с вами много говорить о том, как проходят репрессии в сфере избирательной, — так вот, то, как проходят репрессии: не бывает репрессий для какой-то категории только. Не бывает так, что эти репрессии коснутся только кого-то, а вас не коснутся. Точно так же, как война коснулась каждого россиянина, репрессии рано или поздно, если они не остановятся, если их не остановят, если не сменится режим, так или иначе докатятся до каждой семьи. Не до каждого человека, но до каждой семьи.
Сейчас это чувствуют уже по себе политические партии. Когда была ситуация с «Яблоком», и все говорили о «Яблоке», все говорили о кандидатах от «Яблока» и регистрации списка «Яблока», я не видел, честно говоря, чтобы ярко выступили все разом партии, которые участвуют в избирательной кампании, и сказали: «Нельзя снимать, потому что так могут снять и нас». Кто-то говорил. Отдельные представители, в том числе КПРФ, говорили. Но все партии так не выступили.
Что мы видим сейчас? Мы видим сейчас, что по регионам начали снимать всех кандидатов, которые могут помешать единороссам победить в этих выборах. В первую очередь снимают, конечно, кандидатов от КПРФ, потому что они действительно есть в регионах с довольно устойчивым своим электоратом, с довольно устойчивой своей репутацией. Это репутация часто провоенная, это часто репутация просталинская, просоветская, но, тем не менее, это репутация, которая так или иначе позволяет выступать против «партии власти» в этом самом регионе.
И вот если, опять же, говорить про этот самый Оренбург, там снимают кандидата от КПРФ в Оренбургской области Владимира Гудомарова. Снимают Бондаренко в Саратове, снимают в Самаре в том числе тоже кандидатов — Матвеева, о котором я уже говорил. Ну вот если, опять же, прочитать даже подконтрольные издания властям, в общем, об этом пишут. И, честно говоря, пишут в худшем случае, что называется, нейтрально, а то иногда и поддерживающе.
Я просто думаю, что эта избирательная кампания — к вопросу о том, боятся или не боятся власти, — как раз и видно, что боятся, конечно. Боятся. Но показывает ли это слабость власти? Нет, это не показывает слабость. Это демонстрация силы. Мы снимем кого захочем. Вот кого захочем, того и снимем. Это демонстрация силы. И более того, демонстрация того, что власть примерно еще осознает: «Ага, «Яблоко» допустили — кажется, ошиблись. Ну чего, надо снимать. Ага, этого кандидата допустили, Бондаренко допустили — нет, что-то сложно получается, давайте снимать». То есть власть осознает ошибки и не стесняется их править, не стесняется их вот таким образом исправлять. Какие у этого будут последствия? Хм, трудно замерить. И власти самой трудно замерить. И это создает некоторую турбулентность — очень маленькую пока турбулентность, но создает. Посмотрим, что с этим будет дальше.
При этом при всем я напоминаю то, как выглядят заседания у Путина, когда приходят всякие ответственные лица. Что они говорят? Как они обсуждают ситуацию в стране? Что влияет на экономику? Давайте посмотрим.
Во-первых, конечно, очень интересно, сам понимает, что говорит, или не понимает — этот потрясающий язык казенный, который, даже если хочешь что-то сказать, кажется, не дает это сделать. И вот когда он говорит «в том числе из-за…» — и вот кажется, он сейчас скажет, из-за чего. Но нет, он как-то пытается снова переформулировать так, чтобы ничего не было понятно. Ну, 99%… Видите — 99%! Еще немного, еще чуть-чуть, что называется. Просто если вы ждали, что когда-то будет светлое будущее, то это оно уже и наступило, дорогие сторонники действующей власти. Вот так на 99% оно и выполнено.
Между тем, происходит повышение ставок. В этот раз я не об экономике, не о финансах, не о Центробанке, а повышение ставок в той самой большой исторической игре, которую ведет Владимир Путин и к которой он все время отсылается. Мы с вами уже говорили о том, что разные представители российской власти, не только Владимир Путин, но и, например, министр иностранных дел — они прямо вот говорят, что эта война, которую они развязали против Украины — это война за то, чтобы Россия была Россией, чтобы Россия оставалась, а если проиграем, может быть, вообще России не будет, и так далее.
Они, во-первых, договорятся, что называется, – так оно и будет в итоге. Они договорятся, они сами это конструируют. Но обратите внимание, как они повышают ставки. Они говорили о Великой Отечественной войне, все время сравнивали Великую Отечественную войну и то, что сейчас происходит в Украине, говорили, что они продолжают ее, и прочее, прочее, прочее. Теперь они уже дошли до совсем древних времен. Обратите внимание, они дошли до Дмитрия Донского.
Как выразился у нас в комментарии одной из новостей господин… точнее, давайте так, господин Кордочкин, который был в этой студии, который замечательно отвечает на вопросы, связанные и с религией, и с действующей церковью — так вот, он назвал это мобилизацией святых. Эта мобилизация святых, которая как раз проходит на наших глазах — это, конечно, с одной стороны зрелище даже смешное, а с другой стороны, это зрелище, показывающее, насколько эти власти повышают ставки. Потому что, как ни крути, но Дмитрий Донской — это еще средневековье. Мы уходим уже в средневековую историю России. И мы достаем этого самого святого из могилы… Ну просто вот еще раз: мы из могилы достаем кости человека, с которым связываем какое-то важное историческое событие, потому что Россия вот стала Россией — достаем его, везем на фронт его останки. И это официальная государственная позиция и позиция церкви.
Давайте это осознаем. Без оценки: это хорошо, это плохо. Это просто указывает, где находится сейчас российская власть, российский режим, его мировоззрение или его идеология. В том смысле, что, может быть, они сами и не верят в то, что останки помогут, но считают, что какое-то количество людей, критически важное количество людей поверит в то, что это классно, что это хорошо.
То есть, понимаете, это же не какая-то вынужденная история. Это не удар по «Вайлдберриз» или по «Озону», и ты вынужден перестраивать там как-то логистику, и так далее, и так далее. Нет-нет-нет, это не вынужденная история. Это история, которую они сами придумали и посчитали, что эта история классно зайдет. И, может быть, зайдет — кто знает? Но это они делают потому, что считают правильным. Еще раз. Достать из могилы останки, останки отвезти на фронт и рассказать всем об этом, похвастаться этим: смотрите, как мы умеем. Сколько там тысяч — десятки тысяч рабочих мест высокодоходных создать не получается, а вот достать останки получается. И отвезти их на фронт и похвастаться этим. Просто мне кажется, что если бы они действительно верили в это, может быть, они бы так не рассказывали. Но здесь — посмотрите, как они, соответственно, действуют.
Еще раз, могу только порекомендовать прочитать, что по этому поводу говорит протоиерей Андрей Кордочкин. Это есть у нас на сайте, и, конечно, ссылка будет в описании. Он считает, что эта практика будет, судя по всему, шириться и продолжаться. Но меня, признаюсь, это подталкивает к тем мыслям, которые я уже начал говорить в прошлой программе. Они повышают ставки и ставят на кон этой войны историю России. Не то чтобы мне ее было жалко. К ней надо относиться, в общем-то, как просто к событиям, которые прошли и которые надо знать. Она не священна. Они ее называют священной, но она не священна. Тем не менее, они как что-то священное это делают как ставку, и, таким образом, когда они проиграют… А рано или поздно они проиграют. Просто потому что время так устроено. Они воюют со временем. Они воюют со стрелкой. Время побеждает любого, кто с ним воюет. И когда они проиграют, эти ставки будут стоить очень дорого. Возможно, они будут стоить страны. Очень вероятно, что они будут стоить страны. Но давайте мы посмотрим еще одно видео.
СУДЬЯ: Подсудимый Шлосберг, вам понятен приговор?
Л. ШЛОСБЕРГ: Я вам сочувствую, ваша честь. Вам с этим жить.
СУДЬЯ: Вам приговор понятен?
Л. ШЛОСБЕРГ: Я ответил на ваш вопрос.
СУДЬЯ: Порядок обжалования вам понятен?
Л. ШЛОСБЕРГ: Бог простит.
КРИКИ ИЗ ЗАЛА: Позор! Позор!
Л. ШЛОСБЕРГ: Сохраняем самообладание. Мы все это преодолеем. За мир и свободу надо заплатить.
КРИКИ ИЗ ЗАЛА: Лев Маркович, мы вас любим, мы вас ждем! Мы с вами!
Не мог не показать вам это видео, хотя случилось это в начале недели еще. В общем, я в прошлой программе много говорил о Льве Шлосберге и не могу не показать это видео и не отметить, с каким невероятным достоинством Лев Шлосберг держится в этом суде, да и, в общем, в любом интервью — в любом, кто бы какие вопросы ему ни задавал. И насколько он просто потрясающе смелый человек. Я думаю, что там будут еще вопросы и о «Яблоке», и так далее, поэтому сейчас не буду на этом долго останавливаться, но не могу не обратить на это внимание.
Еще несколько тем, о которых хочу успеть поговорить с вами. Это история с задержанием одного из тех, кто взрывал «Северный поток». И в этот раз снова внутри Европы разгорается определенный спор, что делать с теми, кто эти потоки взрывал: они преступники, они террористы, или это герои и это акт войны, который вполне себе вписывается в то, что происходит.
Давайте еще раз напомним, что «Северный поток-2», как и «Северный поток-1», строился совместно Германией и Россией, поставлялся российский газ в Германию, и это стало очень важной частью немецкой энергосистемы и немецкой экономики вообще. Эти «потоки» принадлежали специально созданным компаниям, и в итоге одна ниток, по крайней мере, одна из труб была взорвана группой диверсантов. У нас еще нет решения суда и так далее, но есть несколько журналистских расследований, которые показывают, что это была группа, созданная и отправленная туда, в море. Туда входили в том числе, соответственно, профессиональные аквалангисты. И вот одного из таких аквалангистов как раз сейчас задержали.
Надо сказать, что BILD в свое время нашел девушку, тоже аквалангистку, которая в этом участвовала. Она когда-то снималась в эротических фотосессиях, и там была такая легенда вокруг нее выстроена, что если вдруг полиция какой-то из стран задержит эту лодку, то они скажут, что они снимали какие-то фильмы для взрослых. Это прямо вот была такая легенда, которую они придумали. Но в итоге их никто не задержал, они «Северный поток» взорвали, и вот сейчас начинают преследовать этих людей.
Это сложный вопрос для Европы, потому что, например, Германия хочет расследовать это дело и хочет вынести по этому судебное решение, а Польша, например, призывает освободить этих людей и объясняет свою позицию много чем, и, более того, не стесняется напоминать, что они всегда были против строительства «Северных потоков» и считали всегда это предательством Европы, Германии — то, что эти потоки в принципе строятся, и то, что российский газ так попадает в обход и Украины, и Польши в Европу. Ну, в общем, это разные мнения. Мы с вами просто это фиксируем и замечаем, насколько разное отношение к разным аспектам этой войны может быть у разных людей, разных сил, а иногда у одних и тех же людей разные оценки разных аспектов этой войны.
От себя, наверное, еще отмечу, что в том числе среди людей, которые однозначно поддерживают Украину, которые помогают ее военной промышленности, иногда я вижу сомнения в том, насколько удары по складам правильное или неправильное (с военной, обращу ваше внимание, точки зрения) мероприятие. То есть это тоже не что-то, что, знаете, все обязательно поддерживают и так далее. Это свободные страны, это свободный разговор, и поэтому люди позволяют себе сомневаться, задавать вопросы, недоумевать, критиковать и так далее. В общем, как и должно, наверное, быть. Но, тем не менее, об этом я считаю важно здесь тоже проговорить. Может быть, когда-нибудь к этому еще вернемся.
Если мы уж заговорили о Польше, давайте скажем, что в Польше идет процесс над человеком, которого теперь, согласно польскому закону, надо называть Анатолием Б. — тем самым, который обвиняется в организации нападения на Леонида Волкова. Это очень важный процесс. Мы, знаете, редакция с ограниченными ресурсами, у нас нет возможности направлять корреспондентов по всему миру, там, где мы хотим, там, где нам хочется, хотя, конечно, хотелось бы. Но, кстати, вы всегда можете поддержать нас. Подписаться здесь, в Ютубе, можно, на Патреоне, и так далее, и так далее. Но это тот процесс, на который мы посчитали очень важным отправить нашего корреспондента. И поэтому мы с этого суда делаем репортажи. Подписывайтесь на канал «Эхо Новости», читайте их там. Мы это делаем для вас, чтобы вы получали информацию из еще одного источника. Я вижу, что несколько разных изданий стараются подробно освещать этот процесс. Сам Леонид Волков об этом пишет в своих социальных сетях — в Фейсбуке, по крайней мере. Ну вот и мы тоже об этом пишем.
И в том числе мы сделали такой материал, который объясняет, почему теперь официальные СМИ, которые освещают этот процесс, должны называть того человека, который обвиняется в нападении на Леонида Волкова и в организации этого нападения, Анатолием Б. Так суд решил. И, в общем, это довольно интересный юридический аспект, в котором мы поковырялись и написали по этому поводу материал. Если его не называть таким образом, интересно, что даже защита может использовать это как доказательство того, что в СМИ развязана травля, и так далее, и так далее: вот, видите, вы, суд, сказали его называть Анатолием Б., а его все равно называют настоящим именем и фамилией. Вот это доказательство того, что развязана стороной обвинения всякая такая травля.
Но ладно, это мы дальше еще будем говорить, будем смотреть, как этот процесс развивается, и будем внимательно за ним следить. Дальше я хочу обратить внимание, что продолжаются новости о том, что какие-то диверсии происходят по всей Европе. Долетают беспилотники в страны, которые граничат с Украиной, Беларусью, Россией и так далее. Беспилотники летают во всяких аэропортах. Обратите внимание: Германия так никак и не ответила, называя Россию. Ну, потому что нет доказательств, обратите внимание.
В то же время российские власти все время обвиняют Европу в том, что она ведет гибридную войну против России. Соединенные Штаты якобы ведут гибридную войну против России. И идет это все еще с 2014 года, когда Россия сама захватила Крым. Вот с тех самых пор российские власти постоянно говорят, что вот, против нас ведется такая-то война, такая-то война…
В Германии происходит конкретный эпизод, ловят конкретный беспилотник. В общем, все примерно понимают, почему, но нет доказательств. Никак Германия не отвечает. И это, на мой взгляд, очень интересный момент. Потому что Россия, конечно, знает, российские власти, конечно, знают, что никто на Россию нападать не хочет, не собирается. Никто не хочет войны с Россией. И именно этим и пользуются российские власти — что они могут делать все что угодно, говорить все что угодно, совершать диверсии, вести нечестную игру, потому что знают, что никто с ними воевать не хочет.
Это такая хулиганская позиция, позиция такого гопника, который знает, что человек, который идет ему навстречу, не настроен на конфликт. Но он подходит и у него спрашивает сигарету, или «который час?», или что-нибудь — «который час?» не спрашивает, «сколько время?» он спросит, гопник, — и прикапывается к любому слову, чтобы показать, что это ты начинаешь со мной конфликт, это ты на меня напал, сейчас я тебе отвечу; ну все, ну теперь держите меня семеро, и так далее. И начинает блатную истерику так называемую, если вдруг этого гопника ловят. Надо сразу истерить, надо показывать, что сейчас всё, и вены вскрою, и вас убью, и все вместе, и противоречивые подавать сигналы, и так далее.
Это, конечно, очень отражает и показывает то, как устроено мировоззрение российской власти, какие стороны она видит своими сильными сторонами и какие стороны она видит слабыми. Ну и еще раз просто давайте отметим: они, конечно, осознают, что никто не хочет на Россию нападать. Они, конечно, это знают. Они, конечно, просто врут, когда говорят нечто подобное, для того, чтобы запугать собственное население. Для того, чтобы продавать, якобы они обеспечивают безопасность своим гражданам, с которых они налоги берут. Какую безопасность они обеспечивают? Давайте вернемся к началу программы: сколько взрывов было за неделю складов, что там происходит? Ну как, обеспечили безопасность?
Ну и давайте еще одну тему я успею сказать — Арсений Турбин. Ему исполнилось 18 лет. Я напомню, это мальчик, которого арестовали еще мальчиком и посадили в тюрьму мальчиком совершенно, для того, чтобы ему сломать жизнь. Вот просто для этого. Потому что он в своем очень юном возрасте, в 13-14 лет, постил что-то за Навального.
И таких детей сотни в России сидят. Сотни детей. И я честно скажу, я все понимаю. То есть я не поддерживаю, но я понимаю логику, когда они сажают Шлосберга — потому что они его боятся, потому что он популярен, потому что он говорит то, что выдает их ложь. Но детей они сажают зачем?
И самое главное последствие — просто представьте: это сотни детей, у которых не просто отобрано детство, а отобрана любая возможность получить нормальное образование, получить нормальную базу, чтобы потом вырасти. Я очень надеюсь, что это скоро закончится все, и эти дети получат возможность как-то это все компенсировать.
Это невероятно, конечно, насколько эта власть наследует худшим проявлениям советской власти, ее сталинского периода, как они ломали детям жизнь. И до сих пор, до сих пор дети тех людей, которые были репрессированы, которые пытаются добиться, чтобы им вернули их имущество, квартиры, что-то, не могут этого добиться. Это современное государство стоит на страже тех репрессий. И неслучайно оно запрещает «Мемориал», обзывает его последними словами и так далее, так далее. Потому что оно, конечно, прямая наследница, проповедует ту же самую религию. И эта религия обязывает их есть детей. И они едят детей, не могут без этого. И, конечно, дело Арсения Турбина — это один из очень ярких примеров.
Ну а теперь перехожу к вашим вопросам, дорогие друзья. Надо сказать, что в этот раз, кажется, вопросов в Ютубе было чуть поменьше. Поэтому, если вы хотите задать вопрос, знайте, что сейчас самое-самое время задать вопрос в чате трансляции. Я, соответственно, пока буду читать, мои коллеги сумеют это быстренько все увидеть, все эти вопросы отправить мне в этом самом прямом эфире. Ну что, дорогие друзья, давайте я прямо по тому, как у меня здесь вопросы и пришли.
Леттерман-2024: «Поддерживаю деньгами и письмами двух подсудимых. — пишет он. — Оба граждане РФ. За Украину по убеждению. Я считаю их героями. В эфирах СМИ в изгнании часто говорят о поддержке таких, как Шлосберг, осужденных за слова. А почему не говорят о тех, кто реально действовал? Это умные, смелые, достойные люди, которым хватило мужества бросить вызов путинской машине внутри России. Если сталинские сроки дают даже за слова, может, лучше сидеть за дело? Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.
Следствие по моим (имеется в виду, как раз корреспондентам, скажем так, по письмам) идет почти год. Следователь сказал, что таких, как они, в России много. И то верно, сами себя НПЗ не взорвут. Мы называем политзаключенными тех, кто сел, бросая листовки и делая перепосты, а настоящие диверсанты в пользу Украины на территории России — они кто, по-вашему? Про них все молчат, им не пишут писем, не собирают деньги на адвокатов. Где слова поддержки в их адрес?
Задавала этот вопрос Плющеву с Юрой на стриме (я не знаю, кто здесь имеется в виду, но, видимо, это какой-то стрим). Говорят, что не могут призывать россиян к таким действиям, как будто я спросила об этом. Шлосбергу и таким, как он, тоже мои слова поддержки, я их героизм не отрицаю, но «не словом единым». Пожалуйста, говорите о тех, кто действует. «Медиазона» все про таких знает. Не надо призывать, достаточно информировать».
Дорогой (или дорогая) Леттерман-2024! Очень интересный поворот темы. Ну, во-первых, давайте скажем, что Шлосберга осуждают не просто за слова. Шлосберг — политик. Его судят за его политическую деятельность. Политическая деятельность — это немножко больше, чем просто слова. В этом смысле я тут просто не схожусь с вами в некоторых определениях, скажем так. Но это никак не подменяет смысла того, что вы написали.
Ну, давайте вот что скажем. По поводу политзаключенных. Это термин, который тоже можно по-разному, наверное, трактовать. Я следую той формулировке, которой пользуются «Мемориал» и многие другие правозащитные организации международные. Политзаключенными называют тех, кто не берет в руки оружие, не совершает насильственных действий, а выступает с точки зрения несогласия с властью, и именно что выступает либо как человек, который говорит — либо как политик, либо как журналист, либо просто как человек, который говорит что-то, с чем эта власть не желает мириться и так далее. Поэтому почему не называют таких людей политзаключенными, я думаю, здесь более-менее понятно. Хотя я знаю, что кто-то и таких людей, которые поджигают что-то и так далее, считает политзаключенными, но, тем не менее, есть определение, и надо ему, на мой взгляд, следовать, чтобы не возникало путаницы.
Это не значит, что эти более достойные, эти менее достойные, эти молодцы, а эти нет, за этих, что называется, будем молиться, а за этих не будем молиться. Это просто для того, чтобы понимать разницу и в том числе чтобы типологизировать режимы: если здесь судят за слова, значит, это вот так; если здесь не судят за слова, но судят за диверсии, это вот так. То, что та власть, которая сейчас есть в России, закрывает пространство для слов и таким образом подталкивает каких-то людей к диверсиям — это факт. И, на мой взгляд, это факт, который, в общем, объясняет, почему вы, например, относитесь к этим людям даже, может быть, с большим уважением, чем к тем, кто говорит. Потому что ситуация доведена уже до такой степени, что происходит вот такое.
Плюс ко всему, не забывайте, что российская репрессивная машина очень строго за этим следит. У меня есть несколько моих друзей и знакомых, коллег, которые получили заочные уголовные дела и даже приговоры за оправдание терроризма. Оправдание терроризма — вещь, которая неприятна и которая помогает осуществляться транснациональным репрессиям. Потому что когда у вас статья за иноагентство, как у меня, или там еще какая-нибудь, даже за нежелательную организацию, или еще какая-нибудь такая, связанная со словами, когда вы попадаете в какую-нибудь международную базу, то вы, в общем, легко можете (даже не легко, но вы можете) объяснить органам своей страны, банкам, каким-то организациям, которые требуют такую информацию, что у вас происходит. И то, поверьте, получение британской или американской визы превращается в квест. Я знаю людей, видных — не буду я называть имен, они меня не уполномачивали, что называется, — видных оппозиционеров, первого ряда оппозиционеров, второго-первого, руководителей больших организаций, у которых проблемы с получением визы ровно из-за того, что у них уголовные дела в России по тем статьям, про которые вы сейчас пишете: потому что они что-то там высказывались, что-то говорили там и так далее. То есть транснациональные репрессии эффективный инструмент, он работает. И доля этих транснациональных репрессий, конечно, есть в том, о чем вы пишете — чтобы вот этих людей вот так вот публично поддерживать, не поддерживать, говорить, не говорить. Как ни крути, но каждый взвешивает: вот я скажу — что это будет стоить?
Это первая часть. Вторая часть. Вот вы упомянули Шлосберга, и вы правы. Я даже сегодня видео со Шлосбергом показал. Но здесь срабатывает непрофессиональный, абсолютно непрофессиональный, абсолютно субъективный фактор. Я Шлосберга знаю лично. Я с ним разговаривал, я жал ему руку, я его обнимал, в конце концов. У меня, я не знаю, совместные фотографии есть с Львом Марковичем. Мне вот как раз буквально моя коллега прислала — совершенно случайно нашла в телефоне, — как раз нашу фотографию, где мы в Москве встретились. Поэтому я о нем говорю так. Я могу более вовлеченно о нем говорить, не просто через запятую. Я могу вам рассказать, потому что я знаю. Кого-то, кого я знаю меньше… Вот мне показали фильм документальный об Арсении Турбине, и это тоже меня трогает уже иначе. И то, что вы переписываетесь, и то, что вы делаете — это огромная вещь на самом деле. Используйте свои ресурсы тоже, чтобы об этом рассказывать. Попробуйте зацепить еще кого-то, если вам кажется, это важно.
Но вы правы, да, такой перекос существует. Этот перекос в том числе отражает то, что та часть противников Путина, которая уехала из России, в основном не приветствует никакого насильственного свержения этого строя. Или стесняется об этом говорить, или действительно не приветствует и так далее. Вспомните, как все набросились на Михаила Ходорковского, который сказал, что мятеж Пригожина — это шанс, и вообще, может быть, стоит вооружаться. Напали все. Более того, я вам точно могу сказать: я разговаривал с людьми, которые работали в Госдепартаменте Соединенных Штатов — они были напуганы этими словами. Сказали: «Боже мой, как такое можно, зачем? Нет-нет-нет, никакого насильственного свержения, ничего». Более того, естественно, российские власти об этом знают, и, конечно же, они будут врать своим гражданам, что там хотят свергнуть Путина, наше солнышко, нашего любимчика, нашего дорогого царька. Да нет, конечно, не хотят они никакого насильственного свержения. И когда Ходорковский на эту тему сказал, просто вообще и в Госдепе, и в либеральной среде его осудили в основном. Обратите на это внимание.
То есть, в принципе, неприемлемость такого типа борьбы, конечно же, снижает желание рассказывать об этих людях, наверное, для какой-то части. Опять же, здесь очень комплексная такая история. Постарался с разных сторон на нее смотреть. Уверен, что я осветил не все части этого вопроса, но давайте правду зафиксируем: люди, которые уехали, не хотят (сами, по крайней мере) участвовать в насильственном свержении этой самой власти. В основном. Есть наверняка те, которые хотят. Более того, некоторые записываются в украинские какие-то подразделения. Обратите внимание, что даже вопрос того, идти рядом или не рядом на таком протестном митинге с теми, кто с оружием в руках хочет бороться с путинским режимом — это уже вопрос. Но есть те, которые поддерживает — Ксения Ларина, например. И Ксения Ларина что получает? Получает статью об оправдании терроризма. Не то что там экстремизма — терроризма. Короче говоря, комплекс разных историй, которые на это все влияют. Надеюсь, Леттерман, я сумел ответить на ваш сложный для меня, откровенно говоря, вопрос.
Дальше. Шабалум пишет: «Здравствуйте, Максим Владимирович. Вместе со мной прописано 5 человек, которые не пойдут на голосование физически или принципиально. Когда на прошлых выборах спросили, придут ли они, подумал, что вбросят и результат будет даже хуже. Я все равно пойду, но это демотивирует. Я, наверное, наивно думаю, что это может что-то решить. А, может быть, у вас (в смысле, медийных людей) нет надежды или веры? Почему элементарную идею, что можно проголосовать против, не только обычным людям сложно объяснить, но и некоторые оппозиционеры принципиально концентрируются на том, что все это обман?».
И вот следующий вопрос на эту же тему. Анжелика Иванова спрашивает: «Максим Владимирович, меньше месяца остается до выборов. Что мы знаем о возможности проголосовать против всех?». И, вы знаете, просто, что называется, сразу встык вопрос от Виталия Лапина из Харькова: «Максим, как вы думаете, почему большая часть росоппозиции вместо призывов признать выборы в РФ фикцией, а всю власть там нелегитимной, просят людей идти на эти выборы и создать для Путина картинку демократических выборов? Они «полезные идиоты», или осознанно помогают Путину, или что-то другое?».
Обратите внимание: вот люди. Все эти люди не поддерживают Путина и его войну. И как по-разному они видят ситуацию с выборами, и как заранее сразу в другую сторону говорят: «Но они же неправы. Как они этого не понимают?». Мне кажется, что это лучший ответ на все эти вопросы, друзья. Мне кажется, что важно вот это видеть, это противоречие. Оно довольно глубокое, оно не выдуманное. Оно возникает практически каждую избирательную кампанию, за исключением нескольких раз, когда крупные какие-то такие объединения состоялись. Мне кажется, что эти вопросы, в общем, отвечают сами на себя, когда идут друг за другом.
Поехали дальше. KDNDBCB: «Считаете ли корректным игнорировать неудобные вопросы? Про Латынину, например». Смотря для кого. Я стараюсь не игнорировать неудобные вопросы, но вы его задайте, дорогой KDNDBCB. Мне кажется, что, по крайней мере, сейчас читаю прямо буквально все подряд. Задайте. Помните, как в анекдоте про человека, который молится Богу и говорит: «Ну как же так? 20 лет я уже молюсь, чтобы выиграть лотерею, а все никак не выигрываю». И ему Бог говорит: «Да ты хотя бы купи лотерейный билет, хоть раз». Так и вы — вопрос-то задайте.
Дальше поехали. «Здравствуйте, Максим. Сейчас очень много разговоров о том, что после сентябрьских выборов начнется интенсивная фаза мобилизации. Возможно ли, что именно из-за этих разговоров мобилизацию отложат, например, на конец октября, когда граждане уже перестанут об этом думать и расслабятся?». Дорогой Биохимист-51! В общем, логика понятна, но давайте еще раз скажем: мы не знаем, принято такое решение, не принято такое решение. Мы знаем, что инструментов забрать людей как можно больше в армию становится у государства больше. Что мы точно фиксируем — что слухи о мобилизации стали фактором жизни сразу в нескольких странах. Точно могу сказать про Российскую Федерацию, точно могу сказать про Армению, точно могу сказать про Сербию. Я разговаривал с людьми, которые там занимаются всякими волонтерскими организациями, и у нас был материал, где наши корреспонденты поговорили с «Ковчегом», организацией, которая помогает — да, все фиксируют наплыв новых людей. Это не гигантская волна, это не то, что было в сентябре-октябре-ноябре 2022 года, это не то, что было в феврале-марте 2022 года, но эта волна заметная. Она состоит очень во многом из молодых людей с очень невысоким доходом, с попытками найти хоть какую-то работу и подработку, с попытками найти возможность учиться.
Напоминаю, кстати говоря, еще раз, что у нас есть на Ютубе программа, которая называется «Как поступать», где подробно рассказывается о том, как в разных странах можно поступить платно, бесплатно, на такие специальности, на сякие специальности, и так далее. Передайте тем, кому надо, что называется.
Сейчас программа в отпуске. Я думаю, что мы возобновим ее уже в сентябре, и в сентябре в том числе будем рассказывать не только о том, как поступать в университеты, но и о том, как в школы поступать. Потому что я поговорил с огромным количеством людей, которые пришли в том числе на наше выступление в Белграде и которых просто встречал в Белграде. Там сейчас очень много русскоязычных, как вы понимаете. Дети, которые сейчас заканчивают там 11-й класс, дети, которым 18 лет, которые приехали туда 14-летними — представьте себе, ни разу не были в России после 14-ти лет, — выучили уже сербский, работают там сейчас, подрабатывают официантами, поступают в вузы и так далее.
Это очень интересный мир. Вы знаете, вообще как-нибудь отдельно надо будет, конечно, поговорить об этом. Это очень интересный мир, который не теряет связи. Они не теряют связи со своими друзьями в России, переписываются даже и как-то друг к другу даже приезжают. Когда страна безвизовая, такое возможно. Ну, там зависит от возраста, конечно. То, как они дружат с украинскими подростками, детьми, юношами, девушками, и то, как они находят общие какие-то темы — это очень интересно все. Это то, как люди умеют находить себя в самых даже сложных обстоятельствах. Как бы они еще и без этих сложных обстоятельств жили хорошо… Но это отдельная большая история.
Поехали дальше. «Вопрос о журналистике и журналистах, — пишет Фунес Памятливый. — Как вы думаете, должны ли журналисты владеть некими логическими и аналитическими навыками, эрудицией и даже специально готовиться к теме, чтобы в итоге уметь задавать вопрос гостям-экспертам, помогая таким образом зрителям лучше разобраться в проблеме, теме, вопросе? Или уже достаточно того, что журналисты предоставляют площадку для высказывания представителям разных взглядов, разным экспертам, модерируют, ретранслируют вопросы, мнения зрителей? В таком случае вопрос, должны ли уметь выбирать, кого приглашать и что транслировать, навеянный недавней беседой Ширяева с Плющевым».
Я не смотрел. Вы знаете, я думаю, что очень многие представляют себе день, мой в том числе, что я смотрю все эфиры, какие только где выходят. Я не успеваю, честно вам скажу. Особенно на этой неделе, когда мы вели подготовку к 22-му числу. Я видел, конечно, какие-то публикации у Александра Плющева на эту тему, но я не знаю, в чем там суть. Простите, пожалуйста.
В любом случае, должны ли обладать журналисты логическими и аналитическими навыками — ничего не должны, но лучше, когда обладают, это точно. И эрудицией. И лучшие, конечно, всегда специально готовятся к эфиру, это правда. И Саша Плющев один из лучших в этом жанре на нашей, так сказать, поляне. На нашем рынке Александр Плющев один из лучших. Мне кажется, что с этим мало кто поспорит. Поэтому я, видимо, не совсем считываю вопрос, потому что не в теме этого конфликта.
Так, осталось-то совсем немного, а я пообещал, что побольше посмотрю вопросов из чата трансляции. Так, Вид Багно спрашивает: «Как вы полагаете, есть ли в числе людей, способных реально влиять на внутреннюю политику России, достаточно здравомыслящих? Достаточно ли у них сил и воли изменить ситуацию?». Ох, какой хороший вопрос, Вид Багно! У нас в некотором смысле об этом вчера была лекция с Екатериной Шульман, но мы говорили о Николае I и о том, как после смерти Николая I его же, в общем-то, окружение начало проводить все те реформы, которые Николай I отодвигал, отрицал и не проводил. И, в общем, потом очень-очень быстро, в очень-очень короткие сроки практически все, что можно было реформировать, было реформировано теми же людьми. Не то что прямо сменилось поколение чиновников и пришли — нет, теми же людьми, которые работали на Николая I. Я думаю, что мы можем с вами вспомнить и смерть Сталина, и те реформы, которые были проведены сразу практически после его смерти, в первые же несколько лет.
В общем, конечно же. Вот мы с вами видели вот это совещание. Эти люди прекрасно понимают, в какую плохую ситуацию загоняет Владимир Путин страну. Конечно, они это понимают. Конечно же, у Мишустина точно есть план, как это все менять, у Собянина точно есть такой план. Более того, и тот, и другой расставляют своих людей по регионам — может быть, прячут по регионам своих людей, чтобы они там отсиделись пока. И не только эти двое. Но тут достаточно ли у них силы воли изменить ситуацию? Сейчас нет. Так же, как и во многих других случаях в истории нашей страны: эти люди отрезали сами себе волю. Отрезали они сами себе волю. Трусы они.
Дальше поехали. Сергунчик-1582 пишет: «Мы знаем, судя по истории с «Яблоком», что власть узнала об антивоенном большинстве. Не значит ли это, что репрессии сильно ускорятся и ожесточатся?». Интересный вопрос, но вы знаете, опять же, Екатерина Шульман, моя соведущая и замечательный политолог, всегда подчеркивает, что репрессии, массовость репрессий, скажем так, масштаб репрессий, количество привлеченных подсудимых или репрессированных, скажем так, зависит от того, насколько у власти есть для этого аппарат, а не столько сопровождается желанием. Но то, что антивоенное большинство явно становится все более осязаемо и власти надо с этим что-то сделать, вы, Сергунчик, очень точно подметили.
Дальше. Натурфорскер-57273 пишет: «Здравствуйте, Максим. Однажды плохо задал вопрос, переформулирую. Наверняка вы помните, что эфиры «Статуса» после начала войны перешли на 2-часовой формат, но быстро вернули назад. В эфирах много рекламы, не хватает времени на рубрики, и каждые 5 минут важны. Не было мысли увеличить хронометраж? Почему это невозможно? Информация там общественно значима, как и образовательная ценность. Также я хотел бы задать еще один вопрос: где (и можно ли) послушать лекцию о сталинской конституции? Из РФ невозможно оплатить, но ссылаетесь вы на нее часто. Спасибо!».
Ах-ах-ах, не знаю, где послушать лекцию о сталинской конституции, если ее не оплатить. Пока не понимаю, не могу вам сказать. Но попробуйте написать в «Эхо ФМ» — может быть, они придумают для вас какой-то способ. «Эхо ФМ» — это такой канал в Телеграме. Там есть бот обратной связи. По-моему, в «Эхо Новости» тоже этот же самый бот — не уверен, но скорее всего. Попробуйте написать туда. Опишите свою ситуацию, и, может быть, как-то это все решится.
По поводу «Статуса». Действительно, 2-часовой формат был только один раз, и это был тот раз, когда радиостанцию «Эхо Москвы» отрубили, прямо от эфира. Поэтому повторять такое не хочется. Но если серьезно, формат есть формат. Это правда штука, которая очень помогает. Поверьте, «Статус» во многом такой, потому что формат держится. Если формат держаться не будет, то что-то может сломаться. Давайте если коротко, то вот так. И вот, например, эта программа тоже старается держаться формата: видео сегодня были, полчаса я говорил на темы, которые подготовил заранее, полчаса отвечал на ваши вопросы, которые вы присылали заранее и которые вы присылали прямо сейчас, во время трансляции. А сейчас наше время истекло. Спасибо всем, кто смотрел. Поставьте лайк, Пока!