«Хроническое сегодня»: Памяти Владимира Молчанова
12 мая ушел из жизни Владимир Молчанов. Его программа «До и после полуночи» в конце 1980-х стала для многих символом другого — свободного — телевидения. В архиве радиостанции «Эхо Москвы» сохранилось несколько интервью с Владимиром Молчановым…
Программы из архива «Эха Москвы»
12 мая ушел из жизни Владимир Молчанов. Его программа «До и после полуночи» в конце 1980-х стала для многих символом другого — свободного — телевидения. В архиве радиостанции «Эхо Москвы» сохранилось несколько интервью с Владимиром Молчановым. 4 мая 2020 Владимир Молчанов был в гостях у Марины Максимовой и Станислава Крючкова.
С.КРЮЧКОВ: По традиции мы начинаем эту программу с вопроса о самом сложном решении, которое доводилось принимать гостю в своей жизни. Я понимаю, что это вопрос такой, на который с налета не ответишь. Но тем не менее, если вот так окинуть взглядом…
В.МОЛЧАНОВ: Самое трудное решение? Вы знаете, их было несколько – я думаю, 5 или 6, может быть, в моей жизни. Но, пожалуй, самое трудное… Вот я сейчас нахожусь в 100 километрах от Москвы, в деревне, где я вырос. Это такая в прошлом знаменитая музыкальная, писательская, актерская деревня Старая Руза.
С.КРЮЧКОВ: Мы с вами соседи, кстати.
В.МОЛЧАНОВ: Я здесь вообще-то с 7-месячного возраста. И вот самое трудное решение мне пришлось принимать здесь. Это произошло, по-моему, в 1988 году. У моей дочери были первые детские школьные каникулы. Ей было 7 лет. Мы приехали к моей маме – к ее бабушке – в композиторский пансионат. Зима, у меня река Руза, она впадает в Москва-реку. И по этой реке я пошел с дочкой в магазин. Это тогда называлось сельпо. И когда мы возвращались обратно (было довольно тепло) в середине реки (а река метров 30 шириной) провалился лед. Глубина в том месте (я это прекрасно знал с детства) приблизительно 2 метра – может быть, 2 метра 10 сантиметров. Я успел как-то схватить ее за тело и повис в проруби. И я должен был принять моментальное решение, что я должен сделать: вытолкнуть ее на лед и уйти сам под лед или же… Я не понимал, что я должен делать. Оно пришло каким-то образом. Я ее вышвырнул из этой проруби и крикнул ей: «Лежи!». Она лежит. Дальше я начал выбираться из проруби, а течение очень сильное, и мои ноги уходят под лед. И я не знаю, каким-то последним усилием воли я выскочил из этой проруби, подполз к ней и дальше метров 15 мы бежали, и под нами ломался лед. Это было безумно страшно. Мы вышли на берег. До композиторского пансионата метров 200-300. Прибежали, там мама. Она увидела нас – чуть с ума не сошла. Засунула нас в душ, налила мне полстакана водки. Я выпил этой водки, мы легли с дочкой в постель, обнялись. Меня трясло. Вы знаете, это было, наверное, самое трудное решение в моей жизни. Это очень часто у меня возвращается. То ночью, то в каких-то ситуациях – я вдруг это вижу и в страхе просыпаюсь. Это уже никуда не уйдет из моей жизни. Это было самое трудное решение, хотя были и еще непростые решения.
С.КРЮЧКОВ: Вот вы, тем не менее, вспомнили решение из частной жизни. А какие-то профессиональные шаги – они как-то фоном идут, они всё-таки на периферии? Это отдельная история, которую вы отделяете от жизни семьи?
В.МОЛЧАНОВ: Конечно, жизнь семьи для меня всегда было гораздо интереснее и важнее, чем какие-то профессиональные вещи. Но в профессии тоже приходилось принимать такие непростые решения. В общем, несколько раз. Например, это было, конечно, на телевидении. Хотя и до телевидения я много работал – писал книги, 7 лет занимался розыском нацистских преступников. Это были очень трудные вещи. Когда я занимался в архивах – совершенно закрытых архивах – розыском нацистских преступников, иногда мне в руки попадали документы, от которых у меня начинали немного дрожать руки. Я понимал, что никто не должен знать, что я увидел эти документы. Это было очень опасно. Я издал эти книги, поехал в Голландию, работал в Голландии. Это моя профессия – работал собственным корреспондентом. Недолго. Всей семьей. Видимо, это был самый счастливый год в моей жизни. Нам было очень хорошо в Голландии. И после этого я ушел на телевидение по приглашению Леонида Петровича Кравченко, которого я всегда называл крестным отцом, в общем, всех программ, которые перевернули наше телевидение – и «До и после полуночи» (моя и наша программа), и «Взгляд», и так далее. И я стал политическим обозревателем Гостелерадио СССР. Это было – глупо говорить «высший ранг», но это был, в общем, топ – дальше уже некуда.
С.КРЮЧКОВ: Белая кость.
В.МОЛЧАНОВ: Я никогда не хотел быть никаким начальником. Дальше было уже, в общем, некуда расти и началось закрытие всех программ. Закрыли «Взгляд», закрыли «Пятое колесо». По-моему, закрыли Сашу Невзорова, закрыли «Прожектор перестройки». Осталась только наша программа «До и после полуночи» как икона. Я понял, что это очень нечестно. Вот у нас есть свобода слова – и вот, пожалуйста, программа «До и после полуночи» отражает свободу слова в нашей стране. Я собрал нашу бригаду и сказал: «Поехали, снимем последний фильм, и после этого я уйду». И мы поехали в шахты, сняли очень страшный фильм о жизни наших шахтеров, о которых всегда рассказывали, что это здоровые мужики, счастливые, с огромными зарплатами. Это было ужасно страшно. И когда мы показали этот фильм в обмен на мое увольнение… Я уже написал Леониду Петровичу Кравченко свое заявление. Они звучало так: «Прошу уволить меня с должности политического обозревателя Гостелерадио СССР в связи с нежеланием участвовать в вашей деятельности». Это был, наверное, первый в истории телевидения отказ от этой должности.
М.МАКСИМОВА: Трудно было решиться на это? Вы долго раздумывали?
В.МОЛЧАНОВ: Это было трудно, потому что большая зарплата, много популярности. Масса таких хороших, приятных вещей. Но это надо было отрезать, и отрезать моментально. И мы это сделали. Мы показали этот фильм, страшный фильм о шахтерах. Через полчаса после показа взорвалась шахта, в которой мы работали. Погибли, по-моему, 70 с лишним человек, что было доказательством того, что мы продемонстрировали в этом фильме. И я ушел в никуда. И полгода… Да, фильм закончился и пошла очень известная песня Владимира Высоцкого «Корабли постоят и ложатся на курс, но они возвращаются сквозь непогоду. Не пройдет и полгода, и я появлюсь…» – что-то в этом роде. И вся бригада вышла, а я вышел последним. Но прошло меньше. Это был июнь, когда я уволился, а в августе я вернулся – уже никаким не политобозревателем, и больше никогда не занимал никакую должность. Я всегда был просто журналистом. Я надеюсь, им и уйду из этой жизни. Это было очень трудное решение.
С.КРЮЧКОВ: Скажите, заявление, написанное на имя Кравченко, наложило какой-то отпечаток на личные отношения с этим человеком?
В.МОЛЧАНОВ: Нет, я совершенно прекрасно понимал ситуацию Леонида Петровича Кравченко. Он всё-таки был большой, очень крупный советский чиновник – помимо того, что он был замечательный главный редактор в газете «Труд». И он очень хорошо создавал новое телевидение вместе с Ольваром Какучая, моим главным редактором, вместе с Эдуардом Сагалаевым. Вместе с очень талантливыми людьми он делал это новое телевидение. Но он служил, это служба. Я тогда понял, что служить – ни в коем случае. Журналисту ни в коем случае нельзя служить. Он должен быть свободным. Это был, наверное, самый счастливый период – где-то 1987-1993 годы. Потом я перешел на «Рен-ТВ», и там где-то до конца 90-х. Это действительно была потрясающая свобода. Мы, очень многие журналисты, впервые в жизни получили эту свободу. Мы могли говорить о том, о чем всегда было запрещено, о чем многие в нашей стране знали или подозревали. Мы делали это. И когда нам говорили: «Нет, это нельзя», мы делали всё наоборот. «Нет» для нас звучало «Вы должны это сделать обязательно». Это был счастливый период. Потом он прошел.
С.КРЮЧКОВ: Скажите, вот в этот короткий период, когда закрывали «Взгляд», когда закрывали «600 секунд» и прочее, было ощущение, что перестройка в этот момент свернута? Или у вас уже было понимание, что этот корабль развернут так, что в прежнее русло ему уже не войти?
В.МОЛЧАНОВ: Нет, тогда не было, потому что был 1991 год. Вот этот путч, который я весь просидел в Белом доме вместе с оператором. Потом я снимал второй в истории обыск в кабинете председателя КГБ СССР Крючкова. Я прорвался туда вместе с генеральным прокурором России. Потом я снимал арестованных – маршала Язова и министра… (кашляет) Простите, бога ради, это не коронавирус. Это я в деревне немножко отвык от разговоров. И мы ощущали какой-то прилив. Мы понимали, что мы выиграли, мы победили. Мы все сидели там – и взглядовцы, весь «Взгляд» там сидел, и мои ребята из «До и после полуночи». Мы моментально смонтировали фильм – получасовой или 40-минутный – «Август 1991. Монтаж на тему». Мы опять вдохнули. Меня снова позвали на телевидение, на Первый канал, но я отказался. Больше не хотел никогда работать в государственных средствах массовой информации. В общем, дальше я, за маленьким исключением, всё время работал в частных телекомпаниях – «Рен-ТВ», канал «Ностальгия», канал «Мир» – ну, разные. Канал «Рен-ТВ» – это тоже было замечательно. Из него я уходил – мне тоже было тяжело. Все эти профессиональные решения принимались очень тяжело. Но это было уже не так серьезно, это не так влияло на мою жизнь. Другое дело, что были разные предложения, отказаться от которых было очень трудно. В 1992 или 1993 году один очень высокопоставленный человек позвонил мне в 12 ночи и предложил работать с ним. Я не хочу называть фамилию этого человека. Он был другом моего главного редактора Ольвара Какучая. Я был совершенно ошарашен его предложением и сказал: «Нет, я журналист. Я не могу этим заниматься и вообще не хочу». А ему не принято было отказывать, этому человеку. Прошло несколько дней, и мой друг и главный редактор Ольвар Какучая позвал меня в свой кабинет. И этот человек сидел там. Они пили коньяк. И он повторил свое предложение. И я, уже глядя ему в глаза, отказал. Это было самое необычное предложение в моей жизни. Он человек мудрый. Он был очень обидчивый, но мудрый человек. Он понял, что я этого действительно не хочу, это совершенно не мое. Вот это было очень трудно сделать. Хотя было еще много разных трудных вещей, связанных и с семьей, и со всякими романтическими историями. Даже со спортом. Я прощался со спортом – для меня это тоже было довольно трудно. Я очень хотел играть, продолжать играть в теннис. Меня в этом плане воспитывала моя старшая сестра Аня Дмитриева, которая была звездой того времени, 18-кратная чемпионка СССР. Но я никогда не играл так хорошо. И когда я принял это решение, что я бросаю теннис… Причем там платили хорошую стипендию. Я всё время ездил по стране в какие-то города, играл, так красиво. Но я понял, что надо учиться, надо взяться за ум. Пришел к тренерше… А сестра привезла мне из Англии ракетку Schlesinger. По тем временам это была фантастика. Я пришел к своей тренерше Елизавете Михайловне Чувыриной и сказал: «Я бросаю». Она говорит: «Как же так?». Я говорю: «Я бросаю». И разбил теннисную ракетку, вот эту замечательную. Это тоже было трудное решение. В общем, их всё время было много. Были очень тяжелые для меня решения, из-за которых я каюсь. У меня ведь семья жены – испанская. Ее отец – из детей-испанцев, тех, которых привозили в Гражданскую войну. И он долгое время, 20-25 лет, не видел свою мать, не видел своих родных. Туда нельзя было ездить – там был Франко. И вот наконец их пустили в Испанию. Они должны ехать к ее бабушке, бабушке моей жены, к матери отца. Едет вся семья. Они, конечно, думают и надеются, что и я поеду в Испанию. А я в то время уже на этой голландской стезе. Я езжу в Голландию, это моя профессия. В общем, тоже хорошо. Я понимаю, что я должен идти с паспортом в ОВИР. Сейчас вы не знаете, что это такое. Через ОВИР уезжали в эмиграцию, по приглашению. Хорошо, если я пойду туда, меня больше не будут пускать по работе за границу. И я был вынужден сказать им, что я не поеду. Это было, безусловно, предательство, за которое я каюсь до сих пор. Потому что они очень хотели, чтобы я тоже увидел, познакомился со всеми их родными, а я отказался. Конечно, этого я простить себе не могу, это всегда во мне живет.
М.МАКСИМОВА: Я читала в одном из интервью, что у вас в какой-то определенный момент была такая определенная развилка: вы могли уехать работать, по-моему, в Новую Зеландию, если я не путаю. То есть либо остаться в России, либо уехать за границу работать там. Почему приняли решение остаться здесь?
В.МОЛЧАНОВ: Это было не Новая Зеландия. Это тоже была Голландия. Это было во время этих путчей, когда я был без работы, и никакое телевидение, в общем, больше впереди мне не маячило. У меня был абсолютно свободный голландский язык. Я переводил очень многих членов нашего Политбюро ЦK КПСС. И пара моих голландских друзей, очень известных журналистов, предложили мне уехать в Голландию и получить должность профессора в одном из очень престижных голландских университетов. Это было очень заманчиво. Уютный кампус где-нибудь в районе Лейдена или Утрехта. Хорошая, потрясающая зарплата. Какие-то лекции о России, о Советском Союзе, о русской литературе. Голландское пиво, голландские сыры.
М.МАКСИМОВА: Вот казалось бы, да?
В.МОЛЧАНОВ: Казалось бы. Но дело в том, что у меня была жива моя уже очень старая мама. Она была одинока. У жены была жива ее мама. Ее муж к тому моменту уже тоже умер. Плюс я в жизни очень привязан к сестре. Она меня воспитывал до того момента, когда я женился (а женился я очень рано, в 18 лет), и, в общем, продолжает воспитывать меня до сих пор. И мы с женой поняли, что нельзя оставлять их, этих двух женщин – ее мать и мою. И я сказал: «Нет, я очень хочу, но это нельзя сделать. Это не по-человечески».
27 января 2013 Владимир Молчанов был гостем Сергея Корзуна.
С.КОРЗУН: Сегодня будем отвечать на вопросы – недостойных вопросов к этому не эфиру вообще не пришло, что очень важно в наше время. Вопрос от «Франкофила»: «Вы сын известного композитора, автора элитарного балета «Макбет» – хотелось бы увидеть его в Большом, и народной песни «Парней так много холостых на улицах Саратова». Как вам удалось стать Владимиром Молчановым. А не сыном директора ГАБТ?»
В.МОЛЧАНОВ: Во-первых, папа был директором ГАБТ всего три года, совершенно случайно. И потом он в первый раз в жизни вышел на работу в 50 лет, до этого он сидел дома и сочинял, относил свои ноты и эта музыка игралась в фильмах. Ну, как – стал тем, кем стал.
С.КОРЗУН: Рассказывали, вас отец учил линейкой по пальцам.
В.МОЛЧАНОВ: Нет, линейкой никогда не учил – я сам учился, а уже без него я выучил три гитарных аккорда, сейчас у меня дочь со внуком и женой подарили на новый год 7-струнную гитару, чтобы я к трем аккордам разучил еще четвертый. Я всегда писать любил.
С.КОРЗУН: Но от вопроса не уходите. Мальчик-мажор, по идее – папа главный.
В.МОЛЧАНОВ: Папа был известный композитор, но тогда, когда я начинал, папа еще не был в Большом театре, пришел позже. Ну, да, мажор – жил в Москве, играл в теннис, очень рано женился, раньше, чем папа стал директором Большого.
С.КОРЗУН: И не расстался с женой до сих пор.
В.МОЛЧАНОВ: Да, с ней работаю, снимаю, живу невероятное количество лет – даже не буду говорить, сколько. Это случилось само собой – занимался тем, чем в семье никто не занимался. Начал с розыска нацистских преступников, 7 лет.
С.КОРЗУН: Работали в Агентстве печати «Новости», одно время говорили, что вспоминаете работу лучше, чем телевизионную.
В.МОЛЧАНОВ: Просто там вокруг меня работали образованные люди, которые знали свою страну потрясающе, журналисты. Они были великолепны. Я вел Голландию, так я знал Голландию потрясающе. Те, кто вел Францию – они знали всю Францию, литературу и искусство, политику. Это были очень образованные люди. Там я и начал заниматься нацистами. Правда, все публиковал в «Комсомолке».
С.КОРЗУН: У вас была история, когда по запросу голландского журналиста вы отыскали во Львове…
В.МОЛЧАНОВ: С этого я и начал свои нацистские расследования. Да, это Питер Ментон, мультимиллионер голландский, который расстреливал во Львове, в пригородах его людей, украл коллекции. С этого я начал, потом были другие антигерои. Потом я это прекратил, а спустя лет 30 получилось такое кольцо – я снова вернулся к этому, мы сняли с женой фильм «Мелодии Рижского гетто» в Риге, очень пронзительной, трогательный фильм, успев снять 4 или пятерых последних узников рижского гетто, которые были в живых. Потом я дважды делал сценарии, сценические композиции вместе с моим другом, талантливым человеком, художником и дизайнером Борисом Красновым, которому пару дней назад исполнилось 52 года – это был «Бабий Яр», это было в оперном театре в Киеве. Первый раз я работал на сцене, и для меня это было трудно, потому что я делаю сценарий, а Краснов говорит – ты еще на сцену пойдешь, а слева стоит, царствие ему небесное, Богдан Ступка, а справа Ада Роговцева, потрясающие актеры из Израиля, Германии. Я быстро переписываю текст, делаю его от автора, чтобы не выглядеть идиотом.
Второй раз, спустя 5 лет, опять был Киев и очередная дата «Бабьего Яра» и я работал с Рутберг, фантастической актрисой.
С.КОРЗУН: Вопрос в лоб – а людям это нужно? некоторые говорят – ну, сколько лет прошло с тех пор – сколько можно? Уже вроде все рассказано, может, надо ту страницу истории закрыть?
В.МОЛЧАНОВ: Ни в коем случае. Особенно когда видишь, что творится в мире и вокруг Израиля, и ненависть к Израилю, к тому миллиону людей, наших людей, с которыми я рос, общался, которые при мне играли на роялях, скрипках, которые живут там и их дети, талантливейшие люди, которые приходят ко мне в студию – Дина Рубина, и эта ненависть вокруг. Конечно, нужно. Другое дело, мы действительно не знали слова Холокост – я очень поздно для себя открыл это слово. Но это уже не наша вина, а наша беда, что нам об этом не очень разрешали знать. Когда вышло мое первое издание книги о нацистах, то везде евреи были, по требованию издательства, заменены на советских граждан.
С.КОРЗУН: О как.
В.МОЛЧАНОВ: Да, нежелательно было говорить «евреи». А я, как ребенок композитора, я вырос в музыкальной среде, где абсолютное большинство были евреи, и моими ближайшими друзьями с детства – с одной стороны, это были теннисисты, а с другой стороны, это были талантливые музыканты, дети – Володя Фельцман, Миша Юровский, дирижер замечательный. Поэтому это надо знать и помнить, обязательно. Если нам придумывают праздник, которого никто не знает, 4 ноября, – кто знает, что 400 лет назад было – я сейчас прошел по коридору «Эхо Москвы», видел, что вам шлют поздравления с 4 ноября Путин, Медведев, причем в каждом поздравлении они объясняют, что это за праздник – это очень трогательно. Если хотят, чтобы мы это помнили и знали, то про Холокост, извините, знать надо как «Отче, наш».
7 августа 2019 у Владимира Молчанова брали интервью Максим Курников и Ирина Баблоян.
1 ноября 2020 Владимира Молчанова приглашала на разговор Ксения Ларина.
К.ЛАРИНА: Добрый день! Начинаем программу «Дифирамб». У микрофона Ксения Ларина. А в гостях у нас сегодня «человек из телевизора» Владимир Молчанов. Володя, приветствую вас! Здравствуйте!
В.МОЛЧАНОВ: Добрый день, Ксюша!
К.ЛАРИНА: Да, действительно так. Мы часто вспоминаем добрым словом это самое телевидение, которое мы застали. Я говорю «мы» от лица не только своего, но и от лица своей партнерши и подруги по эфиру Ириной Петровской. Поскольку мы с ней очень часто выходим на эту тему: дети, а ведь вы знаете, что раньше было другое телевидение. И оно могло быть другим.
В.МОЛЧАНОВ: Я слушал, Ксюшенька, как вы с Ирой. Я всегда слушаю вас. И не только я – вся моя семья слушает, как вы с Ирой очень трогательно поздравляли меня с юбилеем. Это было действительно очень трогательно.
А вот дифирамб – это для меня, конечно, слишком. Я очень часто перечитываю дневник Корнея Ивановича Чуковского. Вчера перечитал кое-какие страницы – готовился к встрече со студентами. И там Корней Иванович хорошо пишет: «Вчера Андроников пел мне дифирамб. Полчаса я ощущал себя абсолютным мазуриком».
Андроникова я всегда привожу в пример своим студентам, и вообще до сих пор его слушаю. Я считаю, что у нас исчезло очень много людей такого масштаба, таких блистательных рассказчиков, которым был Ираклий Луарсабович. Хотя Наталия Ивановна Басовская – потрясающая. Зиновий Ефимович Гердт, который всегда спасал мне программу.
Когда у меня была так называемая дыра, 15 минут, я звонил Зиновию Ефимовичу и говорил: «Зиновий Ефимович, выручайте, приезжайте!». Он говорил: «Машину, конечно, не пришлете?». Я говорю: «Какую машину, Зиновий Ефимович?!». Это был конец 80-х. Он приезжал в студию, заходил, и ему отводилось 15 минут. Это было много, потому что всем отводилось 10. Ему надевали микрофон, он садился. Я радостно говорил: «Ну, моего следующего собеседника представлять не надо. Это Зиновий Ефимович Гердт». Он говорит: «Володенька». Он бил себя по груди, и у него оторвался микрофон. Он начинал его пристегивать, и в этот момент он что-то там говорил, говорил – а дальше вдруг: «Вот Рина Зеленая…». Почему он говорил о Зеленой, непонятно, но дальше оторваться было нельзя.
Это были феноменальные рассказчики. Сегодня такого уровня остался, по-моему, только… Кто же сегодня остался? Ну, Радзинский, конечно.
К.ЛАРИНА: Ну вот вопрос – давайте подумаем, что поменялось.
Вот когда мы вспоминаем телевидение, которое мы застали… Только чтобы понимали наши слушатели: мы не ностальгируем по советскому телевидению – не дай бог. Хотя и там можно вспомнить много чего хорошего. Тот же Андроников – он, кстати, из советского телевизора.
В.МОЛЧАНОВ: Знаете, кто не слышал, пусть хоть раз послушают, как Андроников рассказывал об Иване Ивановиче Соллертинском. Я просто обязательно это делаю для всех студентов.
К.ЛАРИНА: Вы хотя бы скажите, кто один и кто другой. Никто же не поймет.
В.МОЛЧАНОВ: Нет, но те, кто слушает «Эхо Москвы», знают, и кто такой Андроников, и кто такой Иван Иванович Соллертинский, который прожил очень мало – по-моему, 40 41 год, но он совершенно потрясающий театральный критик и музыкальный критик. И вообще безумно, энциклопедически образованный человек.
К.ЛАРИНА: Ой, знаете, кого еще я вспомнила из ныне живущих? Анатолий Смелянский, конечно.
В.МОЛЧАНОВ: Да, мхатовская школа! Ну как же, конечно!
К.ЛАРИНА: Ну так вот, мой вопрос. Почему так совпало в перестроечное время – вот это желание публики и интонации телевизора? Кто здесь главный, кто кого воспитывал, кто кого формулировал, как вам кажется?
В.МОЛЧАНОВ: Во-первых, я все свои лекции перед новыми студентами начинаю с цитирования «Возмездия» Блока: «Жизнь без начала и конца – нас всех подстерегает случай». Это всё случай. Весь этот случай меня всегда вел по жизни, по работе.
Это всё происходило случайно. Нам разрешили. Мы ведь не боролись за эту свободу. Нам разрешили эту свободу, и мы очень быстро сообразили, что мы должны этим воспользоваться, и воспользоваться немедленно. Потому что мало ли – страна у нас такая своеобразная.
Поэтому сначала появилась – как это называлось? – информационно-музыкальная программа. Но где-то к 3-й программе мы поняли, что только в ней и можно говорить о том, о чем вообще никогда говорить было нельзя. И понеслось.
Все самые главные темы, которые мы делали – все, в общем, знали про это. Почти вся страна знала, что такое Октябрьский переворот, что такое Сталин, что такое террор, что такое русская белая эмиграция и вообще что такое «философский пароход». Очень многие об этом знали. Но об этом же нельзя было сказать! А мы поняли, что мы можем. И всё, и началось.
А потом через полгода появился «Взгляд», в котором начали говорить о том, о чем нельзя было говорить – об афганской войне, где гибли наши мальчики…
Пожалуй, мы друг друга воспитывали. И потом, сегодня-то никто не присылает писем, а мы-то получали по 10 килограммов писем, мешок в неделю.
К.ЛАРИНА: Сегодня мы все получаем только проклятия и угрозы, и оскорбления в мессенджерах.
В.МОЛЧАНОВ: И проклятия мы получали, и иски. На нас подавали в суд. Меня судили. По-моему, один раз меня судили 16 раз.
К.ЛАРИНА: А за что, за какие прегрешения?
В.МОЛЧАНОВ: Меня судили за… Была годовщина убийства Соломона Михоэлса. Я думаю, что надо сказать публике, кто такой Соломон Михоэлс. Это величайший актер и режиссер, создатель Еврейского камерного театра. Убитый, естественно, сталинская властью.
В одной из передач (это было, по-моему, 13 января) я назвал фамилию человека – одного из главных организаторов этого убийства. А он оказался жив и в полном порядке. Сам он в суд не приходил, но на меня подали.
Было 15 или 16 заседаний суда. Ирена Лесневская, с которой я тогда работал и считаю, что это одна из самых величайших женщин в моей жизни и в моей работе, меня просто освободила от работы. Она понимала, что я должен очень серьезно готовится к этой схватке. Потому что тот, кто подал на меня, был в ранге генерал-лейтенанта, и вообще занимал очень высокие посты.
В общем, это был очень тяжелый год для меня. И суд закончился постановлением – пожалуй, это было первое такое постановление или, как это называется, вердикт суда: «В одной из программ Владимир Молчанов назвал такого-то организатором убийства режиссера и актера Соломона Михоэлса. После многочисленных заседаний суд пришел к выводу, что Соломон Михоэлс был убит тогдашним политическим руководством Советского Союза, руководством МГБ СССР, сотрудниками 2-го главного управления МГБ СССР, которым в тот момент руководил этот человек, но не им лично».
20 тысяч долларов, которые он просил с меня (что нынче, наверное, около 200 тысяч долларов), они отменили. Поэтому, в общем, я больше не называю эту фамилию. Но я считаю, что я выиграл.
К.ЛАРИНА: Но вы говорите, это был не единичный случай, были и другие. Они все тоже связаны с какими-то заявлениями в адрес конкретных лиц? Или какие-нибудь коммунисты подавали в суд?
В.МОЛЧАНОВ: Коммунисты подавали в суд после фильма «Россия, Пушкин, век ХХ-й», где была вся история с 1914 года по Первую чеченскую войну, только на стихах Пушкина. Подали коммунисты, через неделю забрали свой иск.
Хотел подать на меня иск совершенно замечательный Петлюра, поскольку ему не очень понравился мой фильм «Ночь, улица, фонарь…». Продолжите?
К.ЛАРИНА: «Аптека»?
В.МОЛЧАНОВ: Нет, «тусовка».
К.ЛАРИНА: А, понятно.
В.МОЛЧАНОВ: Это был центр Москвы. Это был тот период, когда было единение между молодежью рабочих окраин и «золотой молодежью» центра Москвы, которые встречались в ночных клубах, танцевали, любили друг друга, собирались по каким-то подвалам или каким-то странным авангардистским квартирам.
Но ему немножко не понравилось, как я показал то место, в котором он устраивал свои дефиле и всякие показы. Он говорит: «Я подаю в суд». Даже прислал мне адвоката. Мы поговорили, и он забрал заявление. То есть мне как-то удавалось выходить из этого.
К.ЛАРИНА: Скажите, пожалуйста, вы в то время чувствовали себя властителем дум?
В.МОЛЧАНОВ: Абсолютно никогда.
К.ЛАРИНА: Нет, никогда? Потому что популярность-то у вас, у многих ваших коллег в то время была невероятная.
В.МОЛЧАНОВ: Я пытаюсь этому научить тех, кто приходит ко мне на занятия – что телевизионная популярность немножко с душком. Понимаете, когда умерла одна из замечательных актрис Вахтанговского театра Мансурова, мой товарищ посвятил ей песню: «Актеры театра уходит бесследно…
Актер умирает как все – очень просто.
Пусть гением был, пусть огромного роста.
Он не оставляет станков и машин,
Но он оставляет частицу души».
Это были актеры. Их тогда не снимали, но всё равно их помнили, их знали. А что останется от нас? Может быть, какие-то архивы, какие-то документальные вещи.
Во всяком случае, через 20-30 лет – вы можете себе представить? Если только в психиатрической больнице будут показывать сегодняшние ток-шоу, которые на некоторых федеральных каналах. Чтобы показать: вот, ребята, смотрите, чем они занимались.
Останутся только какие-то документы. Путч 1991, расстрел парламента 1993, шахтеры, которых мы снимали, где после того, как мы показали фильм, погибло 77 человек. Вот это останется. А вся эта популярность – да ну, какая популярность?
Она, конечно, была. Ей можно было воспользоваться, чтобы помочь кому-то. Что мы и делали. И «Взгляд», и наша программа пытались помочь, во всяком случае. В то время же еще не было всяких этих, как сейчас по телевидению. Я очень болезненно это воспринимаю, поскольку нигде в Европе я этого не видел – когда какой-нибудь детективчик, сериальчик перебивается рекламой, где просят денег на лечение какого-нибудь мальчика или девочки.
Я понимаю, что невозможно собрать 160 миллионов рублей на одну инъекцию, очень трудно. Но тогда и этого не было. Нам даже удавалось – и «Взгляду», и нашей программе – отправлять кого-то на лечение, как-то помогать. Да, этим мы пользовались.
К.ЛАРИНА: Но вы знаете, я всё-таки, наверное, не соглашусь с вами. Популярность – это популярность. Но здесь, в нашей стране слово, интонация всегда больше, чем просто информация. И эта популярность всегда связана с кредитом доверия.
Люди, смотрящие на вас, или люди, смотревшие на Влада Листьева (можно назвать еще несколько выдающихся журналистов того времени, телеведущих, звезд) – они, безусловно, доверяли. Тот же Леонид Аркадьевич Якубович, который начал позже – это абсолютный кредит доверия. Которым можно воспользоваться по-разному.
И с этой точки зрения вы отдавали себе отчет, что ваше слово – оно не просто слово? Что завтра это будут обсуждать, интерпретировать, следовать этому. Вы, собственно, имеете право, что называется, пасти народы, как говорила Ахматова.
В.МОЛЧАНОВ: Конечно, отдавали, но и сознательно пользовались этим. Поскольку нам преподавали одну историю, мы хотели объяснить людям, что эта история очень фальшиво написана. Как у «Взгляда», так и у нас были свои главные темы.
Я-то ездил – у меня уже были какие-то разбитые «жигули», на которых я ездил на работу в Останкино. А люди, которые работали со мной, приезжали на метро, на автобусах. Они рассказывали, как в метро сидели немолодые люди и говорили: «Вы слышали, он сказал: Сталин – палач». Как будто они не знали, что он палач.
Но это обсуждали все. Чернобыль обсуждали все, когда мы что-то об этом говорили. Или когда они узнавали о «философском корабле», на котором лучшие умы были изгнаны из России – они это всё обсуждали. Это было для нас очень важно, и мы этим сознательно пользовались.
И не только этим. Потому, что я очень люблю музыку (у меня всё всегда шло через музыку), я очень хотел давать хорошую музыку, которую здесь не разрешали давать. И благодаря Володе Давыденко, моему чудесному музыкальному директору, с которым у меня связана вся жизнь, с совместной работой и дружбой, мы, в общем, доставали эту музыку и давали ее. За это нас тоже благодарили.
К.ЛАРИНА: Вообще нынешним молодым людям даже невозможно представить, что это был за прорыв тогда в телевидении. Когда буквально вся страна, без всякого преувеличения, приникала к ночным экранам – «До и после полуночи», или программа «Взгляд», или «Музыкальный ринг». Казалось бы…
В.МОЛЧАНОВ: А «До 16 и старше»? А «12-й этаж»? Но это был старт. Если бы не этот старт, потом не удалось бы сделать дальше что-то из того, что мы делали.
А дальше… Я считаю, например, что, пожалуй, наиболее интересным в моей жизни был цикл «И дольше века» по романам Чингиза Айтматова, которые мы делали с моей женой – 25 или 28 серий, где героями были совершенно потрясающие люди. Каждый фильм 40 минут. Эти люди говорили вещи, которые, в общем, никогда и нигде у нас в стране не говорили. Это был и Аксенов, и Василь Быков.
Василь Быков, например… То интервью – это было его последнее интервью перед смертью. Василь Быков звучит сегодня… То, что он тогда говорил в фильме, очень актуально. В общем, он оказался большим провидцем.
И еще было прекрасно, что эти люди признавали. Вот Василь Быков в фильме… Тогда вышла статья Солженицына «Жить не по лжи». Я спросил Василя: «Вам удавалось жить не по лжи?». Он говорит: «Нет, никому из нас не удавалось жить не по лжи».
Они были очень честными, очень искренними. Так же говорил Аксенов. Так же говорил Чингиз Айтматов, хотя он был уже послом, по-моему, в 10 международных организациях. Мы его снимали в Брюсселе – маститый, великий. Но когда он начинал говорить о манкуртах, развивать эту идею манкуртов, которые забыли, кто они, и вообще не знает своего прошлого – это всё было очень…
Или когда Майя Михайловна, моя любимая Майя Михайловна Плисецкая мне сказала прямо в камеру: «Голову мыть не хочу и не буду», и рассказала всю свою жизнь. Когда я показываю сегодня фрагменты фильма о Майе Плисецкой студентам, они почему-то всегда все знают. Они не знают ни Айтматова, ни Василя Быкова, но все знают Плисецкую.
Все думают, что это просто какой-то апофеоз, что-то невероятное. Что она купалась в роскоши, жила в золоте. И когда я показываю этот фильм, и она рассказывает о своей абсолютно трагической судьбе, они не могут поверить, что это было. И главное, что они меня всё время спрашивают: «Как это можно было показать?». Они не могут поверить, что это можно было показать.
Один молодой человек – я показал ему фрагмент фильма «Ночь, улица, фонарь, тусовка», и он насчитал мне 3 уголовных статьи по-сегодняшнему. То есть показать эти вещи сегодня просто немыслимо.
К.ЛАРИНА: Что случилось? Вот мы всё рассказываем, как было раньше. А что же такое произошло, Владимир Кириллович Молчанов? Воспитывали-воспитывали, просвещали-просвещали – и вот такой вот, извините за выражение, просёр. Почему это произошло? Почему общество стало совершенно иным? Людей же не поменяли. Люди же те же.
В.МОЛЧАНОВ: Людей не поменяли, но поменяли отношение к людям, отношение к идеологии. Вы знаете, какая у нас идеология? Меня иногда спрашивают, и я не могу ответить.
К.ЛАРИНА: Нынешняя? Ну, что-то близкое к «самодержавие, православие, народность». Патриотизм.
В.МОЛЧАНОВ: Скажем, грядет 4 ноября – День народного единства. Я говорю своим студентам: «Если кто-то сможет мне объяснить, что это такое и почему, тому я сразу ставлю зачет». Потому что я очень долго пытаюсь понять, что это такое, почему это – День народного единства, а не какой-то другой. Не 9 мая или что-то. Но ведь людей очень легко изменить. И напугать легко.
Вы слышали, что сегодня заявил Лукашенко? Или вчера. Что каждый, кто прикоснется к полицейскому, останется без рук. Это же клиника, это уже такая пожизненная психиатрическая палата, абсолютно.
Конечно, людей можно испугать. У людей есть какая-то своя жизнь, они заботятся о своей семье, о своих детях, о своих родителях. Они же боятся выходить на какие-то митинги.
Помните, как мы выходили за НТВ? Помните, все там стояли. Потому что ужасно, что это происходило. Мы привыкли, мы уже, в общем, 15 лет или больше – сколько там, не помню – 17 лет жили в этой свободе, которая нам была дарована. Но мы жили в этой свободе. И вдруг всё наоборот.
Те, кто ко мне сегодня приходит – они в этом выросли. Они родились в этом. Они уже не знают. Их бабушки, дедушки, родители знали вот эти фрагменты нашей свободы, а они совершенно не знают. Поэтому они потрясены, когда начинают узнавать о том, как это было возможно.
Это было «Хроническое сегодня». Программу подготовила Ксения Никонова. До свидания!