«Чисто конкретная политика» с Владимиром Пастуховым: Речь Путина поразила. Протест в Иране: итоги. Трамп и Зеленский в Давосе. Мадуро
Если с Венесуэлой Трамп меня удивил… Ну, я не могу сказать, что я проснулся и не обалдел — как бы вот такое слово скажем. Нельзя сказать, что этому не было прецедентов. То есть, во-первых, уже крали, во-вторых, кто долго жил, тот долго видел. Видел я и Гренаду, видел я и Норьегу, и многое другое. Так что, в общем, миролюбие американского государства лучше оставим отдельной темой разговора. Но все-таки это было неожиданно. Для меня, конечно, в случае Ирана неожиданным было бы, если бы он все-таки выполнил то, что обещал…
Подписаться на «Ходорковский live»
Купить книги Владимира Пастухова на сайте «Эхо Книги»
Д. ЕЛОВСКИЙ: Друзья, приветствую! «Чисто конкретная политика», как всегда, в ваших YouTube-приемниках. Меня зовут Дмитрий Еловский, я журналист, и в это время, в этом месте мы обсуждаем с Владимиром Пастуховым, политологом, события и темы недели, пытаемся понять, чего ждать в ближайшем будущем. Иногда получается, но не всегда. Владимир Борисович, здравствуйте!
В. ПАСТУХОВ: Здравствуйте, Дмитрий! Здравствуйте всем слушателям! Ну что, он сказал «поехали»? Дмитрий сказал «поехали».
Д. ЕЛОВСКИЙ: Давайте попробуем, да, полетим. Предлагаю начать с первого в этом году выступления Владимира Путина. Он долго отдыхал, потчевал народ «консервами» даже после окончания официальных праздников в России. Но потом случилась речь, выступление, о которой так долго предупреждали, нет, не большевики, а Дмитрий Сергеевич Песков, пресс-секретарь Кремля. Он сказал, что Путин должен обратиться с комментарием по поводу текущих внешнеполитических изменений и событий. Ну вот оказалось, что это встреча с послами, и Путин на ней действительно вроде как говорил и про Иран, и про Венесуэлу, но не называя их как бы по-настоящему, обходя как-то стороной названия — не говорил про Трампа, не говорил про Штаты. Но все-таки вот таким эзоповым языком, наверное, можно было догадаться, можно было понять, что он все-таки имеет в виду ситуацию в диктатурах, в латиноамериканской и в иранской. Владимир Борисович, на что вы обратили внимание в этой речи и о чем она нам говорит?
В. ПАСТУХОВ: Ну, во-первых, как говорится, первая — не последняя. Меня поразила эта речь тем, что даже по сравнению со всеми предыдущими она была невероятно пуста. Я при этом внимательный достаточно слушатель Владимира Путина, это моя работа — это не в смысле, что я мазохист такой, — и я пытаюсь отлавливать нюансы и новизну. Вот эта речь — я даже не знал, что Песков ее так промоутировал, — она отличалась невероятным отсутствием чего бы то ни было нового сказанного по сравнению с тем, что он когда бы то ни было говорил до того.
О ней можно сказать три вещи. Первое. Вы понимаете, как выяснилось, многословие и пустота очень хорошо оттеняют главную мысль. И именно потому, что ничто не отвлекало, стало совершенно рельефно понятно, в чем смысл текущей войны. И для меня это еще раз подчеркнуло, что Украина, восстановление СССР, имперские амбиции — ну, все то, что называется в качестве причин этой войны, — это, конечно, не причины, а поводы.
Путину абсолютно плевать на то, что произошло с бывшим СССР. Он, собственно, это пережил. Возвращать, не возвращать — это неважно. Путин, конечно, может расчесать в себе русское имперство, а может и зачесать его, если прагматические соображения подсказывают, как это произошло в случаях Венесуэлы, например, и того же Ирана. Но ключевое — это конфликт с Европой. Причем не с Западом в целом, это конфликт с Европой. И здесь Путин, по всей видимости, реально имеет поддержку значительной части русских элит. Это некий такой пролонгированный и генномодифицированный «версальский синдром» и недовольство России и части ее элит тем положением, которое Россия стала занимать после распада СССР, когда прошел этап адаптации.
То есть, по сути, надо понимать, что центральным пунктом этой войны являются взаимоотношения России и Европы. И это сейчас, к четвертому году этой войны, стало совершенно очевидно. И там, видимо, будет и разрешаться самый последний, самый сложный вопрос.
Это вот, пожалуй, основное. А второе — я должен сказать, что меня немного это лично пугало, потому что я, опять-таки, в достаточной степени изучил манеры Трампа и Путина. И, понимаете, что касается Трампа, там есть такая шутка у Марка Твена в его менее известном, чем «Том Сойер», но, с моей точки зрения, гениальном произведении «Простаки за границей», которое было настольной книгой у меня в детстве. Он описывает свое путешествие по Ближнему Востоку, и там один из путешественников, его коллега-доктор, говорит: «Я могу вам дать хороший совет. Если увидите надвигающуюся на вас арабскую свадьбу, или какого-то араба, который хочет вас убить, то бойтесь не того, кто хочет вас убить, но бойтесь свадьбы. Потому что если в вас целятся и хотят убить, то промахнутся 100%. А если вы видите веселую компанию, которая от счастья палит воздух, ложитесь тут же на землю, потому что вас изрешетят».
Вот когда Трамп выступает с угрозами, то это меня в последнее время нечасто пугает, потому что понятно, что большая часть этих угроз — она уходит в воду. А когда Путин выступает со свадебными миролюбивыми речами, это меня очень напрягает, потому что Путин, по всей видимости, все-таки недаром много общался с собаками. И те, кто… Ну, я-то нет, но у меня жена — собачница такая со стажем, она знает одно золотое правило: что собака реагирует на интонацию. Вот ты можешь ей говорить: «Ах ты гадина такая, ах ты вот такая вот нехорошая женщина», и улыбаться, и она будет понимать, что ты улыбаешься. Вот Путин — он когда в такой манере выступает, он обычно очень напряжен. То есть свинство какое-то замышляется. Ну вот, собственно, все. Больше говорить не о чем здесь.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Ну, последний, наверное, вопрос. Может, промолчать лучше было для аудитории, для тех, кто его слушает? Потому что как-то вот ну не клеятся такие слова, такая риторика с образом сильного лидера.
В. ПАСТУХОВ: Да нет, по мне так как раз клеятся. Потому что на самом деле сильный не тот, кто суетится. Ему надо было продемонстрировать как раз силу через спокойствие, и он попытался это сделать. «Спите спокойно, жители Багдада, все прекрасно. Над всей Испанией чистое небо». Поэтому здесь четкий смысл был: показать, что ну там где-то в провинции венесуэльской, конечно, творятся всякие непорядки, какого-то нашего мужика там то ли заломали — так он сам, дурак, был виноват. Собственно, не наше это дело, не наш вопрос. Это их дело.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Друзья, спасибо, что вы нас смотрите — обращаюсь к нашей аудитории, — но вы знаете, мы без вас ну вот реально, абсолютно чисто конкретно никуда. Поэтому лайк, подписка, комментарий. Нам это все очень сильно помогает. Повзаимодействуйте с Ютубом. Мы комменты с Владимиром Борисовичем читаем.
Владимир Борисович, ну тогда продолжим тему, которую вы затронули: «спокойствие через силу» и «Тегеран может спать спокойно». А что происходит в Иране? Как вы оцениваете поступок Трампа, который, ну вот по моим ощущениям, уже как будто занес руку над этой страной. Ну, по крайней мере, чтобы нанести еще…
В. ПАСТУХОВ: Потом оказалось, что он поднял руку, чтобы почесать себе затылок.
Д. ЕЛОВСКИЙ: А оказалось, что да. Оказалось, что это не замах, а что-то там почесалось. Ваш комментарий интересно было бы услышать.
В. ПАСТУХОВ: Ну вот смотрите, если с Венесуэлой Трамп меня удивил… Ну, я не могу сказать, что я проснулся и не обалдел — как бы вот такое слово скажем. Нельзя сказать, что этому не было прецедентов. То есть, во-первых, уже крали, во-вторых, кто долго жил, тот долго видел. Видел я и Гренаду, видел я и Норьегу, и многое другое. Так что, в общем, миролюбие американского государства лучше оставим отдельной темой разговора. Но все-таки это было неожиданно. Для меня, конечно, в случае Ирана неожиданным было бы, если бы он все-таки выполнил то, что обещал. Потому что настолько это очевидно была бы авантюра, которая закончилась бы в лучшем случае каким-то «Ирангейтом», как это было в 80-е годы прошлого века.
Поэтому здесь ничего удивительного нет. Здесь разговор скорее о том, что само это иранское восстание стало значительным событием, которое заставляет нас вспомнить азы, как я написал, теории революции, сформулированной Лениным, и понять, что и как может происходить в современном мире и изменились ли условия победы революции спустя 100 лет после того, как эти законы революции были сформулированы. И ответ таки «да, но нет». То есть первое, что мне было понятно где-то с третьего дня, а другим стало понятно, и все говорили об этом как об очевидности, через неделю — о том, что этот протест был обречен.
Обречен он был по двум причинам. Революция может победить только в том случае, если правящие верхи зашли в тупик и не в состоянии применять силу. Вот если режим чувствует в себе силу всех убивать, то, как ни парадоксально, это простое решение работает. То есть не работает, дает шанс революции тогда, когда внутри верхов начинаются терки и когда младшие командиры не слушают средних командиров, средние командиры не слушают старших командиров, а старшие командиры чешут репу и не знают, какой приказ им отдать выгоднее. Вот то, что Ленин называл «верхи не могут управлять по-старому». То есть система не проходит, не проходит по ней сигнал. Если этого нет, вот тогда это работает. Очевидно, что в Иране это было не так.
Второе. Возникает второе условие, что революция — это не про объект, это про субъект. Это не о том, кого надо снести, а о том, кто будет сносить. Об этом многие забывают. И вот для примера давайте сравним ту же революцию Хомейни 1979 года с тем, что происходит сейчас. Понимаете, там самым главным было то, что там была внутренняя сила, организация. Это муллы со всеми их приходами, организацией, связью и так далее. Ну давайте посмотрим на это светским взглядом — это, по сути, партия, причем партия с огромной организационной инфраструктурой и огромной конспиративной подпольной частью. И был безусловный духовный и организационный лидер.
И при этом на самом деле было, в общем… Ну, конечно, были свои проблемы у правительства Пехлеви, были экономические сложности — слушайте, ну несопоставимые со сложностями сегодняшнего Ирана. То есть там была такая легкая зыбь на экономическом море, были инфраструктурные перекосы и так далее. Сейчас реально такая, ну, нехорошая как бы ситуация в экономике. Но тогда был субъект, и поэтому этой зыби хватило, а сейчас субъекта нету, и поэтому ничего не работает.
То есть урок очень простой. В современных условиях революция может победить при одном из двух обстоятельств. Первое — ну, если особенно мы имеем дело с тоталитарным обществом, которое контролирует информационную сферу полностью, — это от самой правящей верхушки откалывается какая-то часть, которая становится предателем своего класса, и таким образом надо делать ставку на нее. Либо где-то формируется действительно за пределами страны единый, с абсолютным авторитетом центр духовной и организационной оппозиции, который получает тогда поддержку иностранных государств. Потому что создание сейчас подпольных организаций внутри страны при современном информационном обществе практически невозможно. Ни того, ни другого в Иране не было. И поэтому Трамп был бы безумцем, если бы он в это при таких обстоятельствах вмешался. Это говорит о том, что он часто разыгрывает из себя сумасшедшего в большей степени, чем им является.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Владимир Борисович, коротко. Рискуем сейчас, конечно, погрузиться очень глубоко, но, наверное, не могу не задать этот вопрос. Многие тоже сравнивают Россию с Ираном. Ну, есть и поэтические разные метафоры, которые приходят на ум в этом плане. Вот насколько вам кажется уместным такое сравнение, и если да, то в чем?
В. ПАСТУХОВ: Слушайте, все люди от Адама и Евы похожи друг на друга, потому что у всех две ноги, две руки, два глаза, нос… Ну, кроме отдельных ампутаций, никто другого ничего не придумал. Поэтому все счастливые диктатуры похожи друг на друга. Но потом, когда случается революция, несчастье у каждой происходит по-своему.
Поэтому я лично не вижу практически ничего общего между Россией и иранским режимом, прежде всего потому, что я вижу колоссальную разницу общества. В России это все-таки постиндустриальное общество с огромным количеством слоев, сословий. Там есть своя проблемка, где все растянулось от XIII века до XXII внутри российского общества. Иран — это все-таки преимущественно крестьянское такое азиатское общество. В России ключевая проблема состоит в том, что де-факто 98% является нерелигиозным. Иран — это страна, погруженная пока что…
Ну, то есть вот, извините, мало чего общего. А то, что деспотии, в общем, какие-то общие имеют свои особенности развития, так это начиная с Древней Греции до сегодняшнего дня, естественно, присутствует. Поэтому я думаю, что кроме самых общих вот тех законов революции, которые я сейчас повторил вслед за Лениным, ничего другого мы из этого опыта почерпнуть для себя не сможем.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Ну хорошо, давайте поговорим про то, что происходит действительно в России и в Украине. Урбицид в Киеве идет полным ходом. Невыносимые условия — наверное, самые плохие, самые ужасные с начала полномасштабного вторжения. Ну, тут и российские удары по критической инфраструктуре пошли, и еще погодные условия. Ну, в общем, в городе реально очень-очень сложно сейчас. Что происходит? Это какая-то тактика, какой-то план новый, или тут ничего нового мы не видим? То есть как это связано действительно с войной и с возможным продвижением России?
В. ПАСТУХОВ: Слушайте, ну вы как бы с издевкой такой задаете вопросы из разряда «Капитан Очевидность». Во-первых, это не тактика, это стратегия: собственно говоря, 4 года ждали таких морозов, чтобы это наконец сделать, называя вещи своими именами. То есть это не какое-то там случайное совпадение, а как бы понимание: либо сейчас, либо никогда.
Второе — это, собственно, стратегия, нацеленная на то, чтобы сломить сопротивление общества и подсказать обществу выход в правильном направлении, в правом конце зала — о том, что давайте прекращать эту войну на любых условиях, все, мы устали, больше не можем.
В-четвертых, эту стратегию никто, собственно, не скрывал. То есть она была основной, практически начиная с лета 2023 года, когда Россия и Украина вступили в ресурсную войну. В-пятых, Украина, в принципе, нацелена на точно такую же стратегию, но просто у нее для этого нету сил. Потому что Украина с той же методичностью выбивает энергетическую инфраструктуру России, до которой может дотянуться. Разница состоит в том, что Украина может дотянуться до отдельно взятых объектов, а Россия может дотянуться практически до всего, до чего хочет. То есть Украина наносит России тот вред, который может позволить себе нанести, а Россия наносит Украине тот вред, который хочет позволить себе нанести, и в этом разница.
Ситуацию могли бы исправить внешние третьи силы, если бы снабдили Украину вооружениями в количестве и по качеству достаточными для того, чтобы уравновесить эти возможности. Но за 4 года войны, как мы видим, такого решения принято не было и до Трампа, называя вещи своими именами, а когда пришел Трамп, то в целом произошел раскол Запада и реализация такой возможности стала маловозможной. Поэтому, к сожалению, да, мы видим сейчас ситуацию, при которой методом войны является террор гражданского населения.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Но не работает ведь так. Не ломается дух с помощью таких вот спецопераций.
В. ПАСТУХОВ: Ну, оно по-разному бывает. Бывает, и Париж сдают для того, чтобы сохранить его.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Но не Киев.
В. ПАСТУХОВ: Значит, и не Париж.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Нет, я к тому, что тактика эта не дает плодов никаких. И это же понятно. Или они считают, что еще не дожали, что еще чуть-чуть?
В. ПАСТУХОВ: Ну, видимо, кто-то считает в Москве, что еще вечер не наступил.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Хорошо. А то, что мы видим со стороны украинской стороны, атаки на Белгород — это то, что вы говорили про, собственно говоря, зеркальную тактику?
В. ПАСТУХОВ: Слушайте, мы видим с украинской стороны каждую ночь атаки дронов на территорию России, которые направлены на военные объекты, но и на объекты энергетической инфраструктуры. И, собственно говоря, все это началось с того, что было ведь — я, кстати, еще повторю, — было некое понятийное соглашение, достигнутое, насколько понимаю, все тем же теперь пресловутым Будановым и людьми из ФСБ где-то в каких-то дебрях залива, о том, чтобы какое-то время не бить по энергетической инфраструктуре. И за счет этого, если я правильно понимаю, две предыдущих зимы были, ну, по сравнению с сегодняшним днем, относительно спокойными. Потом ситуация по всем направлениям военным стала ухудшаться, и, насколько мне память не изменяет, обе стороны, как минимум обе стороны, возложив вину друг на друга, одновременно возобновили эти удары по энергетической инфраструктуре.
Другой вопрос, что силы неравны. Что там, где Украина достигает одного-двух предприятий нефтегазовой отрасли России, Россия накрывает десяток в ответ предприятий Украины. То есть это как бы цена вопроса, понимаете? Это цена вопроса. То есть 1 там к 10-ти идет все время. Это вообще мне все напоминает карательные операции немцев против партизан в 1941-1944 годах на территории той же Украины. Понимаете, убили офицера — сожгли деревню. Вот, собственно говоря, война идет по этому принципу. То есть и партизаны не останавливаются, и немцы жгут деревни.
Поэтому здесь, собственно, эта зима тяжелая в том числе потому, что, в отличие от предыдущих зим, никакие понятийки на эту зиму не закладывались. Ну понимаете, тут в целом вы зашли с этого вопроса, который, конечно, волнует миллионы людей, а меня больше волнует общая ситуация в Киеве, которая сейчас складывается, политическая, которая не менее важна, чем вопрос об обстрелах. Почему? Потому что с точки зрения внутренней этой способности к сопротивлению то, что происходит сегодня в Киеве, имеет не меньшую роль, чем сейчас стойкость горожан.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Владимир Борисович, давайте вопросы зрителей. Евгений из Лиссабона спрашивает…
В. ПАСТУХОВ: Давайте все-таки закончим вопрос, который я хотел бы договорить.
Д. ЕЛОВСКИЙ: А, простите, да-да, давайте.
В. ПАСТУХОВ: Понимаете, потому что когда мы говорим сегодня о положении в Украине, мы не можем игнорировать то, что происходит сейчас во внутриполитической жизни Украины. То есть я могу сказать одно, чтобы не растекаться мыслью по древу: обыски в офисе Тимошенко показали окончательно, что так называемое водяное политическое перемирие в Украине закончено. И значение этого факта не меньшее будет, чем обстрелов по территории Украины, поскольку это внешний враг, а вот внутренний враг — это нестабильность политической жизни в Украине, которая всегда приводила на самом деле к слабости украинской государственности.
С началом войны, в общем-то, одним из ключевых достижений был консенсус о прекращении внутриполитической борьбы перед лицом внешней угрозы. И вот то, что я сейчас наблюдаю — то есть сначала все это началось с активности НАБУ, которая все-таки имела какой-то определенный политический спектр, активности СБУ, которая имела противоположный политический спектр, а сейчас это выплеснулось на, скажем так, фигуры первого ряда, — это меня убеждает в том, что в Украине возобновился политический процесс, возобновилась серьезная политическая борьба.
И параллельно меня пугает не только это, а меня пугает то, что в ответ власть пытается тоже размыть образ врага. Вот для меня совершенно интересной является попытка правительства и Зеленского возложить ответственность за энергетический кризис не на Москву, которая это все взрывает, а в значительной степени на безрукость местных администраций. Ну, это такое, как говорят на моей исторической родине. Понимаете, я не уверен в том, что это движение в правильном направлении. То есть я абсолютно допускаю, что люди не меняются, что, естественно, война выявляет и безрукость, и безногость, и бездумность, и безголовость. Но я думаю, что она существует и на общенациональном, и на местном уровне в равной степени. То есть вот это вот попытка перебрасывать… То есть вместо того, чтобы демонстрировать единство, которое, собственно говоря, позволило Украине продержаться 4 года под этим страшным давлением, мы наблюдаем сейчас очень сложный процесс, по сути, открывающий совершенно новую страницу политической жизни.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Хорошо, к вопросам зрителей. Евгений, Лиссабон: «Насколько, на ваш взгляд, Трамп заинтересован в конфликте между Россией и Европой?».
В. ПАСТУХОВ: С моей точки зрения, Трампу это абсолютно все равно, но объективно взгляды России и Америки — ну, не Америки в целом, скажем, а администрации Трампа, — на судьбу Европы сегодня совпадают. И кремлевской администрации, и вашингтонской администрации в одинаковой степени было бы проще и легче, если бы проект Европейского Союза развалился, Европа разошлась бы по национальным квартирам, где каждая страна бы договаривалась по отдельности и имела шансы обозначить свои зоны влияния.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Хорошо. Вопрос от Сергея с нью-йоркщины. Вот ему кажется, что такие эмоциональные качели Трампа — они на самом деле тщательно выверены, и они удерживают Россию от перехода на новый уровень войны с еще одной мобилизацией и переводом экономики на военные рельсы. Вот как вам кажется, может ли быть такое, что это все такой хитроумный план? Или это реально как бы просто особенности психические и психологические человека?
В. ПАСТУХОВ: К сожалению, это и то, и другое. То есть, безусловно, план вот так вот раскачивать эти качели — он никогда не скрывался. Когда Трамп шел на выборы, он и прямо говорил, что я буду говорить украинцам, что я вам не дам вообще никакого оружия, а русским буду говорить о том, что я завалю Украину оружием, если вы не согласитесь заключить мир. Поэтому тут как бы даже спорить не о чем. Понятно, что в основе, да, это вот такая тактика. Но, к сожалению, реализация этой тактики все-таки очень сильно зависит от возраста и психотипа Трампа.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Знаете, есть такие вещи, которые вот очень триггерят нашу аудиторию. Я замечаю уже не первый раз, что вам не могут простить то, что вы называете людей в Кремле, которые сейчас там заседают, умными. Вот один из наших зрителей спрашивает: «Может, они все-таки ушлые? Не умные, а ушлые».
В. ПАСТУХОВ: Я бы сказал, ушлость — это альтернативный ум.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Хорошо. Еще один вопрос от Николая из Сочи: «В эфире «Живого гвоздя» вы говорили, что в современном цифровом обществе сформировать субъект сопротивления власти очень сложно. Отсюда возникает резонный вопрос: значит ли это, что в ближайшем будущем вслед за расцветом технологий следует ждать и расцвета автократий по всему миру? Ведь тотальный цифровой контроль уже стал явью».
В. ПАСТУХОВ: Ну, во-первых, это всегда так было в истории человечества за последние годы. То есть всплеск диктатур и вообще само появление тоталитаризма следовало все время за скачками в средствах коммуникации и новым шагом в появлении массовых коммуникаций. То есть есть абсолютно такая обоснованная гипотеза, что появление нацизма и коммунизма было бы невозможно как явление без появления радио, а потом и телевидения. Потому что переход именно от печатных средств информации к тем, которые звучат, скажем так, в фоновом режиме, от которых ты не можешь никуда скрыться, потому что они тебя как бы окружают прямо — ну, Брэдбери можно читать, — он приводит к совершенно другим возможностям манипулирования. И выясняется, что кто бы ни начал этот процесс, государство в этой конкуренции за манипуляцию сознанием масс всегда выигрывает. Но жизнь и история до сих пор показывала также и то, что на каком-то этапе у общества возникал иммунитет, и оно училось ставить под контроль эти инструменты, вырабатывать какие-то правила и в конечном счете переламывать ситуацию в свою пользу.
Проблемка — маленькая такая, небольшая, — на этом пути состоит в том, что ценой за эту науку, как правило, была очень серьезная война. Вот вопрос состоит не в том, будут ли всплески автократии. Да, безусловно, будут. Вопрос состоит не в том, найдет ли общество со временем иммунный ответ на это. А вопрос в том, будет ли очередная глобальная война между этим всплеском и тем временем, когда общество этот иммунный ответ наконец в себе отыщет.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Друзья, спасибо вам за ваши вопросы. Я их принимаю в своем telegram-канале, ссылки есть в описании. Пожалуйста, подпишитесь. Самые интересные каждую неделю мы обсуждаем с Владимиром Пастуховым. Владимир Борисович, спасибо вам за разговор. Чего ждем от следующей недели, на что обращаем внимание?
В. ПАСТУХОВ: Слушайте, трудно сказать, непредсказуемо. На следующей неделе ждем все-таки Давоса и усиления переговорного процесса. Ну, где-то нарыв этот переговорный должен лопнуть либо в одну, либо в другую сторону. То есть у нас Уиткофф в Москве, Зеленский с Трампом в Давосе — ну вот все будет вертеться где-то вокруг этого.
Д. ЕЛОВСКИЙ: Ну что ж, увидим и тоже повертим, но уже ровно через неделю. Владимир Борисович, благодарен вам за разговор. До скорой встречи!
В. ПАСТУХОВ: Спасибо!
Д. ЕЛОВСКИЙ: Всем пока!