Екатерина Шульман: Ремесло, Боня. Война за скот. Блокировки интернета и другие вызовы режиму
Давайте посмотрим на, что называется, тренды чуть-чуть покрупнее, выразителем которых является Виктория Боня и этот бедный Ремесло. Ну, во-первых, весна… Ну, у всех весна, но не все начинают Путина ругать именно в это время. Как рассказывают нам, опять же, заинтересованные информаторы, деньги перестали платить. Платили-платили деньги, да и перестали. Что мы в этом видим? Отражение некой общей тенденции…
Подписаться на The Breakfast Show
Поддержать канал The Breakfast Show
Е. ШУЛЬМАН: …я с удовольствием появлюсь с камерой. Здравствуйте, дорогие коллеги!
А. ПЛЮЩЕВ: Ура!
Е. ШУЛЬМАН: Рада вас видеть!
А. ПЛЮЩЕВ: Здравствуйте, здравствуйте, дорогая Екатерина Михайловна! Спасибо, что нашли возможность присоединиться. Знаю, было это не так просто.
Е. ШУЛЬМАН: Как это — where there is a will, there is a way; есть желание, найдется и способ.
А. ПЛЮЩЕВ: И спасибо, что у вас такое желание есть. Мы очень это ценим. Екатерина Михайловна, вот мы знаете с чего начали сегодня? Что вообще как будто бы какие-то такие поводы, которые должны эту систему беспокоить, систему российского государства, как-то выводить ее немножко из равновесия, или хотя бы там покалывать, или еще что-то, кажется, стали происходить чаще.
Ну вот на этой неделе мы видели — уже не первую неделю, правда, продолжающаяся история со скотом в разных регионах, с отъемом скота. Какие-то высказывания самых разных людей, от Виктории Бони до Ремесла — отдельно эту историю можно обсудить. Даже губернатор Гладков зачитывает обращения жителей и не цензурирует их, говорит, что Роскомнадзор под суд. Ну и так далее, много-много таких проявлений. Это кажется или так оно и есть? Как вы полагаете? Как вот по вашим наблюдениям?
Е. ШУЛЬМАН: Вы знаете, всегда опасно соединять отдельные новостные сообщения в некую общую картину. Есть такое явление — эвристика доступности, одно из распространенных когнитивных искажений: то, что произошло недавно, кажется происходящим часто. Вот если мы что-то легко можем вспомнить, нам кажется, что именно это-то все время и происходит. Как вы понимаете, «произошло только что» и «происходит все время» — это совершенно разные вещи. Поэтому тут надо себя держать двумя руками, чтобы все эти точечки не соединить одной, так сказать, воздушною замкнутой чертой для того, чтобы получить какую-то красивую цельную картинку. Понимаете, завтра что-нибудь еще понапроизойдет, кто-нибудь еще что-нибудь скажет или промолчит, и эти вчерашние события, которые казались нам складывающимися в такую гармоничную картину, ни во что не сложатся.
Сказавши это, скажу вам, как настоящий эксперт, и ровно противоположное — как это, на настоящем экспертном языке выражусь. Что-то такое булькает — вот давайте так, по-нашему, по-научному. Какая-то странная пошла у них свистопляска. Опять же, это может сейчас утихнуть — побулькает и перестанет. Мы тоже такое, что называется, видали.
Но действительно некоторое количество событий происходит одновременно. Полюбили многие в последнее время выражение «идеальный шторм» и тоже им злоупотребляли. Система наша большая, старая, толстая и устойчивая. Поэтому она может много штормов пережить по известному принципу «пока толстый сохнет, худой сдохнет». Она толстая и ей сохнуть еще какое-то время.
Это не очень утешительное заключение для российских граждан, потому что они тоже рассматриваются этой властью как накопившие жирок, как у них это называется. — соответственно, этот жирок можно из них вытапливать; еще вытапливать и вытапливать, жить на этом и жить. Это тоже все правда — типа вот в 90-е и не то терпели. И действительно, даже в самые лихие 90-е, в общем, за исключением момента 1993 года, действующая власть и ея инкумбенты, индивидуальные и коллективные, не стояли перед угрозой потери власти всерьез. А когда эта угроза к ним приближалась, они умели из нее выворачиваться.
Вот эта родовая… Ну, бывает родовая травма, а это, может, даже, наоборот, родовой подарок нынешней российской власти в начале генезиса ее придал ей ощущение, что, во-первых, мы из всего вывернемся, из чего не вывернемся, то пересидим, потому что мы сидим на большом ресурсе. Есть такое дело. Но, опять же, во-первых, всякому ресурсу наступает некоторый предел. Во-вторых, еще раз повторю то, что часто говорилось в ответ на вопрос, типа, когда деньги закончатся, тогда и война закончится: «Когда у Путина закончатся деньги?» — «А когда закончатся солдаты». Войны и режимы не тогда заканчиваются, когда расстрелян последний патрон, потрачен последний рубль и убит последний солдат. У всякого режима, который развалился, были запасы. У всякой армии, которая сдалась, были солдаты и были боеприпасы. То есть они могли еще пошевелиться, но предпочли этого не делать. Почему? Потому что такой настал политический момент, скажем мы, не уходя в подробности.
Он у нас еще не настал. Но давайте вот попробуем — собственно, опять же, чтобы не цепляться к мелочам: там, что сказала Виктория Боня, — давайте посмотрим на, что называется, тренды чуть-чуть покрупнее, выразителем которых является Виктория Боня и этот бедный Ремесло. Вот чего он взбесился? — считают осведомленные наблюдатели. Опять же, по ряду причин. Ну, во-первых, весна… Ну, у всех весна, но не все начинают Путина ругать именно в это время. Во-первых, как рассказывают нам, опять же, заинтересованные информаторы, деньги перестали платить. Платили-платили деньги, да и перестали.
Что мы в этом видим? Отражение некой общей тенденции. Хотя на пропагандистах экономят в последнюю очередь, но все-таки есть пропагандисты-пропагандисты, у кого надо, так сказать, большая рыба, большие люди — им бюджеты только увеличивают с каждым новым федеральным бюджетом. Это мы тоже видим. А есть помельче всякая шушера, на которую начинает не хватать.
Кроме того, всей этой публике подрезают их кормовую базу там, где они могли кормиться самостоятельно, или относительно самостоятельно, не запрашивая каждую копейку у бюджета — то есть Телеграм. Вот была у них такая платформа замечательная, на которой можно было жить, какую-то сформировать себе аудиторию, какую-то брать рекламу, размещать чего-то, будучи частью сеточки — в общем, как-то разнообразить свои источники дохода. Эту корову тоже убивают. Вот прямо как у фермера в Новосибирской области, кормилицу-буренушку режут на глазах. Это очень людей нервирует и, так сказать, и недаром.
Это второй фактор. Третий фактор: вот это ощущение «дела идут плохо и будут идти хуже» совершенно очевидно фиксируется на больших социологических опросах. То есть нам не нужно для этого хватать какого-то одного психически неуравновешенного гражданина и его допрашивать, замерять его температуру. Мы можем посмотреть прямо вот ВЦИОМ, прямо ФОМ, и «Леваду», и «Хроники», и Russian Field, то есть и иноагентов, и независимых, и зависимых, и кремлевских, и прокремлевских — все, так сказать, барометры и градусники, что бы на них ни было вырезано красивое, все показывают одну и ту же температуру и давление. И температура эта нездоровая, давайте так.
У конкретного товарища это ощущение — он же тоже у себя внутри барометр какой-то имеет, — это ощущение приняло форму «Скоро все развалится (вот то, что он заявлял), посижу, выйду героем». Надо успеть, так сказать, впереди паровоза побежать, скинуть, так сказать, этот самый паровоз — спрыгнуть, по крайней мере, с этого паровоза. Да, свалиться в канаву, да, может быть, ножку подвернуть, но из паровоза, который едет в стену, все-таки успеть соскочить.
Тут, может быть, он немножко поторопился. Как это в «Мастере и Маргарите» — первый никем не понятый вестник несчастья Иванушка. Помните, тот тоже пришел в ресторан со свечкой и говорит: «Он явился, он натворит бед ужасных!», — а его давай вязать полотенцами и отвезли в психиатрическую лечебницу передовую. А потом наступили несчастья, и заполыхал пожар над Москвой. А поздно уже было, не послушали поэта Понырева, а зря.
Вот это его был, так сказать, вывод. У других людей этот вывод, скажем так, конвертируется в другие поведенческие паттерны. Ну, например, рожать перестали люди на Россиюшке, это тоже как-то заметно. Или, как рассказывает нам Центробанк, в течение 2025 года резко увеличилось количество сумм, которые люди сняли с банковских депозитов. Хотя вроде и процент хороший. Мы тут в своей голодной Европе и мечтать не можем о таких процентах по вкладам, как в России платят. Но почему-то люди берут и снимают кэш. А почему это они так? Может быть, без интернета карточка не так хорошо работает. Может быть, банкам они не верят. Может быть, вообще произошло такое посерение экономики, откат назад всех тех достижений, которыми очень гордились, поэтому теперь, ну, надо с наличными — если такси ловить ручкой, то и платить ему бумажкой. Как это: что, сынку, помогли тебе твои онлайн-услуги? Онлайн-услуги не работают.
Вот опять же, каждый из этих приведенных мною примеров — какие-то мелкие, какие-то очень крупные, типа демографических тенденций… Был бы тут иноагент Ракша, он бы сказал: «Это не моментом определяется, это закладывается в последние 125 лет и в особенности в последние 25». Это все правда. Но все же решение, так сказать, заводить детей, не заводить детей люди принимают сейчас. И они принимают решение не заводить. И это достаточно устойчивый тренд, он виден прямо вот на больших-пребольших данных.
Опять же, все это вместе может не привести к драматическому красивому финалу в виде распада, развала, схода-развала и других, так сказать, эффектных сцен, которых публика ожидает. Надо признать, что мы имели похожие моменты. Вот это сочетание — снижение доверия к основным институтам власти, прежде всего к президенту; потребительский пессимизм, то есть плохие ответы на вопросы (ну как, плохие — негативные), на вопросы: «Как вы там думаете про свое материальное положение? А про положение в стране? А будет лучше, будет хуже? А на ближайшие полгода?»… Вот такие исследования — это называется «потребительский оптимизм». Их тоже социологи проводят.
Ощущение, что нужны перемены, перемены важнее стабильности, надо что-то менять — мы в такой социологической картине были. Кстати, предыдущий такой момент был у нас с 2017-го по 2021 год включительно. И он сопровождался протестным голосованием, вообще протестной активностью, не только электоральной. Помните, мы тогда это называли ситуативным городским протестом — экологическим, градостроительным и так далее. Он не только был городской. Как раз наиболее длительный и, кстати, успешный пример такого протеста был вовсе не в городе — это Шиес, помните? Кульминацией этого были протесты в Москве в 2019 году, кампания выборов в Московскую городскую Думу. Ну и напомню, что в 2018 году четыре губернатора лишились своих должностей из-за результатов голосования: трое проиграли, один проиграл, но там участок сожгли, документы залили водой, выборы отменили — это Приморье.
В 2020–21 году, во время ковида, интересные социологические процессы происходили тоже, так сказать, на Руси Великой. Снижалось доверие к центральным органам власти, росло доверие к власти региональной и муниципальной, а также к НКО, то есть к структурам гражданского общества. То есть, грубо говоря, президента разлюбили к тому моменту. Было такое. Сейчас забыто, но было. А полюбили — не то чтобы полюбили, больше стали доверять своим местным властям и самим себе, то бишь объединениям граждан.
В 2022 году война началась. Эти тенденции, которые были, были придавлены, так сказать, гусеницами войны. Опять полюбили нашу великую консервативную триаду. Три самых популярных, наиболее пользующихся доверием института всегда по всем опросам — президент, армия и церковь, как будто мы какая-то франкистская Испания. Вот это все опять вернулось. Опять, значит, единение вокруг флага, любовь к президенту, одобрение его политики, положительные ответы на вопрос: «Страна движется в правильном направлении?» — «О да, все прекрасно, нам все очень нравится». То ли ощутили, так сказать, прилив энтузиазма, как это было в 2014 году… Тоже, опять же, забыто.
Кто забыл, кто застыдился, а было такое, была крымская эйфория. Недолго длилась, но была. Может быть, это было что-то похожее, может быть, введение военной цензуры помогло, и люди стали просто правильно отвечать на вопросы, но такое было. Опять же, было, и вот оно закончилось.
То есть, понимаете, у нас есть такой паттерн: когда вот эта яма начинается, социологически измеряемая, то какое-нибудь внешнеполитическое приключение помогает ее преодолеть, и на некоторое время этого хватает. Это было в 2007-2008 году (Грузия, Абхазия). Это было в 2011-2012 году: возвращение президента прежнего — как это, «Мумия: Возвращение», — и Крым. Вот опять.
Да, через какое-то время это перестает действовать. Вот 2022 год был, я думаю, последним — опять же, решусь на смелый прогноз, но, по-моему, последней инъекцией. Она немножко пришлась не туда, вкололи не то и не в то место. Получилось не так хорошо, не так зрелищно, красиво и не так понравилось людям, как в предыдущие разы, когда все-таки обошлись относительно дешевой ценой. Я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю и чем отличается поход 2008 года и поход, так сказать, отжатие 2014 года от войны, которая продолжается уже… Уже пятый год идет. Но вот опять этот эффект ослабел.
Между прочим, еще до того, как начались эти безобразия со скотом, налогами и интернетом, мы видели чуть побольше, опять же, очень единичных, очень малочисленных, но протестов. Вот таких вот совсем чуть-чуть. Но все-таки совсем не было, а вдруг они стали как-то появляться. Как всегда в такие минуты, начинают как будто нарочно приниматься решения, которые всех раздражают. На самом деле и раньше были такие решения, но это раздражение, что называется, ни к чему не приводило.
Вот было повышение пенсионного возраста. Это очень было непопулярное решение. Я помню, как меня почему-то позвали в СПЧ выступать (еще я не была тогда членом) как раз про общественные настроения. Я сказала не без удовольствия с этой трибуны на Старой площади, что с точки зрения социологической повышение пенсионного возраста отменило присоединение Крыма. Ну то есть вот этот позитивный эффект любви к власти подъедался, подъедался… Я уж не стала там говорить, что вам Навальный еще, так сказать, в 2017 году отгрыз многое, но в 2018-м вы сами себе этот эффект, так сказать, микшировали. Но это потом как-то переварилось, хотя не забылось.
Или очень непопулярное решение, например, повышение призывного возраста при сохранении нижней планки. Помните ведь, сначала обещали с 20-ти до 30-ти, а сделали с 18-ти до 30-ти. То есть верхнюю подняли, нижнюю оставили. Но тогда был еще какой-то военный энтузиазм, ощущение, что надо-надо, родина зовет, вот это вот все. За 2025 год военный энтузиазм испарился. Давайте назовем вещи своими именами: мы имеем устойчивое большинство, которое желает, чтобы вся эта беда закончилась, и которое, устойчивое большинство, равнодушно к условиям этого окончания.
Опять же, знаки ли это все немедленного развала, близкого коллапса? Неть, неть. Но в завершение этого обзора скажу вот то, на что я смотрю особенно внимательно: на административные узлы системы, на то, как движется механизм выполнения приказов. Тут какой-то слышен скрип, возвращаясь к высокой научной лексике. Не то чтобы приказы не выполняются — они выполняются, но как-то криво, и выходит не то. Я думал, будет хорошо, как в известной песне, а вышло не очень.
Может система себе позволить такие ошибки? Ну смотрите, великую ошибку 2022 года она как-то перемолола (хотя сейчас, может быть, эта ошибка перемалывает ее). Но если ты очень ресурсный автократ, ты можешь упираться и, так сказать, продолжать упорствовать в своем ошибочном решении. Но это стоит, это чего-то стоит. Вот есть ощущение, что этот ресурс, который позволял упорствовать в своем идиотизме, немножко подъедается.
А. ПЛЮЩЕВ: Так сказать, заканчиваются запасы у системы. Но, с другой стороны, мне кажется, эти процессы — они не независимые друг от друга. Потому что ведь люди тоже чувствуют. Я просто вспоминаю конец 80-х, и люди очень хорошо чувствовали слабость системы. И это одно как бы перетекало в другое: слабость системы увеличивалась, увеличивая же уверенность людей в том, что они на что-то имеют права. Наблюдается ли такая картина сейчас, или хотя бы возможна ли она?
Е. ШУЛЬМАН: Мне кажется, пока нет. Мне кажется, пока система воспринимается как свирепая и непредсказуемая и способная уничтожить любого человека и уничтожить любой образ жизни. То есть действительно разрушить что угодно. Она пока не воспринимается как слабая.
Возможно, мы движемся в эту сторону, не исключено. Опять же, знаменитый убегающий министр — в некотором роде (новосибирский министр сельского хозяйства) это вот такая картинка, про которую многие сказали: «О, я это видел, мы это видели в конце советской власти». Позднесоветские вайбы, как скажет молодежь, как-то да, ощущаются, ощущаются.
Опять же, система наша поклоняется тому, что она называет фарт, то бишь, ну, такое уголовное счастье. И иногда кажется, что действительно какой-то там договор с Сатаной, закрепленный на черепе Гитлера, у них есть. Я вот только все думаю, на сколько лет. Я думала, на четверть века — теперь думаю, четверть века уже прошла. Ну что дьявол обычно обещает? На определенный срок тебе все будет сходить с рук, и когда тебе покажется, что ты в безвыходном положении, я тебе помогу. Ну вот сейчас опять — так сказать, войну российско-украинскую Трамп не прекратил, но денежек подкинул. А там, глядишь, может, и санкции сами собой как-нибудь спадут — оковы тяжкие падут, темницы рухнут, значит, международная торговля нас примет радостно у входа. А вдруг?
Но это все, понимаете, по-моему, выражается неприятным русским выражением «мертвому припарки». Это продление времени, но это не исправляет дисбалансы системы. А дисбалансы системы состоят в том… Они много в чем состоят. Экономисты вам назовут свои дисбалансы, я назову вам свои.
Система пытается одновременно эксплуатировать свою бюрократию, то есть требовать от нее работы — не просто лояльности, а работы, — и ее же сжирать. Вот это тяжело делать одновременно. Если вы делаете чистки и конфискации, то вы должны все время кооптировать какие-то новые силы. Если вы объявляете «огонь по штабам», где ваши хунвейбины? Если вы расстреливаете «ленинскую гвардию», где ваши новые призывники из деревни, которых вы сделаете генералами НКВД? Нету таких. Нету. Революционные действия осуществляются консервативными методами и силами тех же стариков.
Вот это, опять же, вы должны иметь в виду мою специфическую профессиональную деформацию. Для меня бюрократия — это прямо вот главное в жизни. Я на нее смотрю, ею, так сказать, любуюсь, к ней принадлежала некоторое время. Поэтому я могу преувеличивать ее значимость. Но, на мой взгляд, это те люди, которые управляют Россией. Вот, собственно, функциональность системы, ежедневная работа государственной машины — это они, это эти люди.
А. ПЛЮЩЕВ: Но смотрите — простите, пожалуйста, что прерываю, — просто хотел бы, чтобы мы от этого момента не уходили. Может быть, мне кажется, но у меня такое впечатление, что сейчас система действует таким образом, что у нас есть один несменяемый человек — это Верховный Дед, и вокруг него еще какой-то там небольшой конгломерат дедов каких-то, тоже несменяемых. Ну, окей. Но дальше возможности есть, условно говоря. Вот сейчас говорится о том, что будут двигать Яну Лантратову в уполномоченные по правам человека. Что это как не смена? Нам казалось, что уже более бесчеловечного, чем нынешняя глава этого органа, уполномоченного по правам человека…
Е. ШУЛЬМАН: Ну слушайте, Татьяна Москалькова не худший человек.
А. ПЛЮЩЕВ: Это уже когда мы попробовали. Я имею в виду, на тот момент, когда ее назначали. Нам казалось…
Е. ШУЛЬМАН: Ну, по сравнению с там Владимиром Петровичем Лукиным, который был омбудсменом во времена оны, конечно — она ментовская генеральша, это понятно. Но есть люди гораздо менее антропоморфные, чем она.
А. ПЛЮЩЕВ: Да и был процесс… Был же процесс, и он, как мне кажется, уже как-то прекратился — может быть, потому что просто закончились, — охранников назначать, значит, всякими губернаторами.
Е. ШУЛЬМАН: Не очень, не очень покатило. Из всех охранников, ну, во-первых, в губернаторах не осталось, если я сильно не ошибаюсь, никого. Их всех обратно, так сказать, под отеческий кров загнали. Но там настоящая должность, с полномочиями, по-моему, только у одного Евгения Миронова, который главный кадровик нынче. Наш тульский губернатор Дюмин, которого, опять же, по тульским сплетням, забрали туда, чтобы он под приглядом папы меньше пил, потому что, будучи отпущен на вольное губернаторство, он там стал выпивать… Я не очень понимаю, что это за грех такой для губернатора. «Что за беда, коль выпьет лишнее мужчина?», как говорил Фамусов. Тоже мне, понимаете ли, преступление. Ну ездил пьяным — ну что теперь, а кто нет? В общем, это я к тому, что мне эта версия не представляется особенно валидной, но, тем не менее, у него нет никакой должности. Он что-то там отвечает за Госсовет, а Госсовет не собирался уже довольно давно.
То есть с этими, так сказать, кадровыми лифтами через охрану тоже как-то не особенно пошло. Сейчас вот в МВД — там первым замом пришел человек, который… Ну, опять же, он был охранником сто лет тому назад, и у Нургалиева. Вы помните Нургалиева?
А. ПЛЮЩЕВ: Да, а как же? «Нургалиев разрешил». Естественно, навсегда…
Е. ШУЛЬМАН: Слушайте, вот чем любезен станешь народу, никогда ведь не угадаешь. Был человек министром, был секретарем Совбеза, большую жизнь прожил, до этого, по-моему, в ФСБ работал — а осталась от него вот эта вот фраза: «Нургалиев разрешил». А вы помните, что именно он разрешил?
А. ПЛЮЩЕВ: Да, там какое-то оказывать сопротивление, если…
Е. ШУЛЬМАН: Неправомерным действиям сотрудников полиции.
А. ПЛЮЩЕВ: Неправомерным действиям сотрудников полиции, да. Милиции, по-моему, еще тогда.
Е. ШУЛЬМАН: Совершенно верно, тогда была еще милиция. Ну, смотрите, насчет этих новых свежих кадров. С одной стороны, есть всесоюзная кириенковская программа — чего там? — «Россия — страна возможностей», «Школа лидеров», «Время героев» и прочие вот эти его симулякры. Но есть «Школа губернаторов» в моей родной академии РАНХиГС. Но в ней — понимаете, это как с «Единой Россией». Нельзя сделать карьеру через «Единую Россию», то есть пройти по партийной лестнице, как было в КПСС, и потом стать начальником. Но когда тебя уже назначают начальником, ты становишься членом «Единой России». То есть порядок обратный. Вот так и с этим «временем» этих, как его там зовут, и «Школой губернаторов». Туда берут людей, которые уже номенклатура, и которых планируется продвигать внутри этой номенклатуры. И тогда они там, значит, прыгают со скалы, сидят у костра, что-то еще — кидаются под танк… Что там полагается делать, дабы доказать свой деятельный идиотизм. А после этого их куда-нибудь там назначают.
Вот, опять же, был губернатор Старовойт, потом был министр Старовойт, потом застрелился — помните эту историю, да? Значит, его заместил министр Никитин, который был до этого губернатором и еще не застрелился. Он абсолютно такой же, вот один в один. Является ли это кадровым обновлением?
С другой стороны, понимаете, у нас геронтократия начинается уже довольно высоко, на уровне постоянных членов Совета Безопасности. А ниже и региональная власть, и исполнительная — они не то чтобы какие-то очень древние. То есть у нас не в том проблема, что там везде засели старцы. Проблема в том, что освобождается должность, только когда кого-нибудь сажают. Понимаете, это как в советской квартире: ты не можешь расширить жилплощадь, но можешь подождать, когда кто-нибудь помрет. Тогда тебе, возможно, повезет. Это создает… Опять же, как по популярной картинке из «Страдающего Средневековья»: нездоровая какая-то атмосфера. Помните, там есть такая картинка со скелетом, который везет тележку с другими скелетами. Так это угнетает все — прямо не знаю, нездоровая какая-то атмосфера. Атмосфера какая-то нездоровая. Это все не способствует эффективности.
Плюс к этому, понимаете, даются поручения, которые очень трудно выполнить — чем дальше, тем труднее. То есть держать народ довольным во время ковида удалось. Это тоже ведь все спустили на губернаторов — сейчас, опять же, забылось это, но давайте вспомним, как у нас менеджмент ковида происходил. Держать народ не паникующим во время мобилизации тоже поручили губернаторам. Получилось не то чтобы очень, мобилизацию очень быстро свернули.
Дальше им нужно было находить деньги на контрактников. Они находят деньги на контрактников, доят какой-то недобитый бизнес. Это же все вот эти растущие цены — это ведь только региональная компонента. Центр платит 400 тысяч и все. И это утверждено указом президента и не меняется. Все эти миллионы — это от регионов. Откуда они их берут, деньги? Региональные бюджеты дефицитные в значительной мере. У нас и в здоровые, так сказать, довоенные времена большинство регионов были реципиентами, а не донорами, не так ли? Откуда денежки они берут? Ну вот, опять же, из какого-то, повторюсь, недорезанного бизнеса.
Теперь им нужно еще и у себя в регионе организовывать через вузы рекрутинг студентов в эти так называемые войска БПЛА, а на самом деле в какие придется. Это вызывает уже больше недовольства. Потому что за контрактников, за «мясо», деньги предлагать — это стимулировать, так сказать, простую русскую женщину продать своего ненужного и, может быть, неприятного ей мужа за большую сумму. Это норм. А студенты — это деточки, это другой коленкор. Это деточки, которые чего-то хотят, и в которых их семьи, в общем, заинтересованы. Они не хотят, чтобы они были убиты. И сами студенты тоже чего-то хотят. У них есть какая-то агентность, как нынче принято выражаться, в отличие от вот этого неликвида, на который страшно жалуются наши милитаристы-блогеры, что им присылают каких-то, которые уже там на ногах не передвигаются по итогам «асоциального образа жизни», как они выражаются, опять же. То есть это вот уже трудно.
Теперь нужно не губернаторам, но другим релевантным службам, значит, убить весь интернет и одновременно Telegram. И дальше выясняется, что ресурсов Роскомнадзора не хватает на то, чтобы заблокировать совсем все. Тут заблокировали — там разблокировалось. Хвост вытащили — нос увяз, нос вытащили — хвост увяз. Тришкин кафтан, опять же, продолжая нашу фольклорную тему, как-то начинает расползаться.
То есть понимаете, к чему я привожу эти множащиеся примеры? Опасный момент для системы наступает не тогда, когда она принимает решение, которое никому не нравится. Это можно пережить. Кому не нравится — заткнем, остальным что-нибудь доплатим. Беда наступает, когда она принимает решение, которое не выполняется. То ли потому, что оно принципиально невыполнимо — как у Сент-Экзюпери: «Прикажу я своему министру порхать чайкой»… В нашем контексте как-то не очень хорошо звучит. Порхать какой-нибудь другой птичкой. Он не запорхает. Либо выполнять это решение нечем — нет ресурсов, они кончились, нет желания, или, как часто бывает, все вместе.
Вот еще раз повторю: мы пока не там, мы не находимся там. Но решение об изничтожении интернета подходит очень опасно к этой границе. Его сравнивают с антиалкогольной кампанией, опять же, 80-х годов. По каким параметрам? Уж, наверное, не по степени общественной полезности (та была гораздо полезнее), а по сочетанию вот этой, скажем так, тотальности… То есть из жизни хотят выдернуть какой-то ее необходимый элемент. Все люди употребляют алкоголь так или иначе — многие, почти все люди пользуются соцсетями, интернетом так или иначе. И всем понятно, что как бы без этого жить нельзя, это нельзя уничтожить. Но уничтожается. Уничтожается то, до чего можно дотянуться. То есть давайте сейчас приедем, бульдозером виноградник снесем, а до самогоноварения мы не можем добраться, оно будет продолжаться.
Так и тут. Уничтожим легальных, уничтожим тех, кто, так сказать, сам пришел там, зарегистрировался в этом Телеграме — что ужасно раздражает, отдельно раздражает вот этот вот сектор лоялистов. «Как же так? Мы же сами же пришли, пузечко подставили, как вы велели — а вы нам по этому месту уязвимому, значит, вот… Получается, что те, которые нарушают ваши законы или игнорируют их, в лучшем положении, чем мы», — начинают о чем-то догадываться эти люди, постепенно прозревая относительно того, в какой стране они живут, продолжая изумляться. Ну хорошо, ничего — как это? — какими бы путями ни распространялось просвещение, хотя бы и так. Вот в этом сходство и в этом риск.
О. НИТКА: Но тут получается одновременно довольно странная ситуация, потому что, с одной стороны, как бы поручения не выполняются, либо выполняются недостаточно, а со стороны это выглядит, как будто они, наоборот, перевыполняются, то есть слишком стараются, переигрывают.
Е. ШУЛЬМАН: А вы думаете, им поручали недоигрывать? Вы считаете, что это перегибы на местах, административный раж?
О. НИТКА: Нет, я имею в виду, что…
Е. ШУЛЬМАН: Ну, пример можете привести?
О. НИТКА: Да-да-да. Ну, например, то есть вы говорите, что, допустим, у регионов там есть проблема с тем, чтобы как-то обеспечить определенное количество контрактников. То есть у них не получается их добрать, и из-за этого начинаются какие-то безумные истории с набором студентов и все остальное. То есть со стороны это выглядит, как будто государство лютует. А по факту оно, наоборот, не может выполнить свою задачу.
Е. ШУЛЬМАН: Да, это вот, собственно, то сочетание свирепости и бессилия, которое так опасно. Понимаете, вот оно опасно. Если начальство лютует, народ это, так сказать, переждет, перетерпит, потому что куда деваться? А вот если начальство, так сказать, зубами клацает, но дел-то не делает, вот это, еще раз повторю, для любой автократии опасный момент. Власть является властью, пока верят, что она ею является.
Это главная, так сказать, мистическая сердцевина нашей очень рациональной политической науки. Мы ее называем легитимностью — надо же как-то называть, чтобы не так страшно было. Но никто не знает, скажу я вам как большой политолог, почему одни люди приказывают, а другие выполняют приказы. Потому что они считают в моменте, что так положено. Почему они так считают, почему они начинают так считать и почему они перестают так считать? Аристотель одно говорил по этому поводу, Макс Вебер учил нас трем основам легитимации, Карл Шмидт говорил свое — в общем, каждый говорил свое. Хабермас-покойник тоже имел свои на этот счет мнения. Что делает власть властью? Наш самый лучший ответ — вера в то, что она является таковой. Представляете, какой ответ замечательный, да?
Опять же, откуда берется эта вера и куда она уходит — нам неведомо. Но наступает какой-то момент, когда вдруг как-то вот все понимают, что вот это вот уже не… Почему? Почему вчера можно было, и не такое, опять же, с рук сходило — «Бывало хуже, с рук сойдет», продолжая цитировать «Горе от ума», — и все брали под козырек, и выполняли, и соглашались. И в 2022 году, после совершенно шокировавшего всех, от главы Центробанка до нас с вами, решения вторгнуться к соседу, как-то примирились. Ну, мы с вами нет, а глава Центробанка да, и даже нашла в этом какие-то высшие смыслы. А потом какая-нибудь ерунда, не смертельная совсем, вдруг всех выбешивает. Потому что как-то можно стало. А почему можно стало? А почувствовали. Ну, думаю, как в известном советском анекдоте, началось. Вроде и не началось еще, а может, начнется.
Сами эти размышления опасны, понимаете? Не должно быть сомнений в величии власти. Возвращаясь к началу нашего рассуждения, если из электоральной ямы, назовем ее так, социологической (она не вполне электоральная, но ладно) выбираются внешнеполитическим приключением, то наша следующая остановка — это эффектное вторжение в какую-нибудь соседнюю страну, чтобы показать. Потому что там русских обижают. Вот и закон соответствующий внесли.
Это не мой прогноз, но ежели у нас есть паттерн, то мы не можем паттерна не видеть, извините. Если мы нарисовали синусоиду, то мы предположим, что она не закончится, так сказать, в воздухе висеть, а она вот так дальше пойдет. Не до бесконечности — ничего у нас до бесконечности в социальном пространстве не продолжается, — но, тем не менее, вот в такой констелляции обстоятельств вероятность какого-нибудь «броска на Приштину» повышается.
А. ПЛЮЩЕВ: Как раз хотел вас попросить, чтобы вы чуть подробнее про этот закон. Потому что мне как вообще простому наблюдателю за новостями не очень понятно, зачем еще отдельный закон, когда у нас уже вот есть вторжение в Украину. Оно было, и, насколько я помню, там даже особо никто не заморачивался разрешением Совета Федерации.
Е. ШУЛЬМАН: Это вам так кажется. Было разрешение Совета Федерации. У нас бумажками прокладываются, это ритуал такой. Все бумажки были. Значит, защита граждан от злой смерти у нас уже и так в качестве основания для применения вооруженных сил за рубежом имеется. Действительно, перечень этих оснований настолько размыто сформулирован, что любое событие можно под него подвести. Это все, что называется, на усмотрение президента.
Зачем нужен новый закон? Я вот его не далее как вчера «Блумбергу» комментировала. Значит, из разных соображений. Во-первых, чтобы, что называется, послать сигнал, обновить сообщение. Вот вы знаете, вот вы пишете когда кому-нибудь — не будем показывать пальцем, кому, — а этот кто-то на сообщение не отвечает, то вы опять пишете. Ведь это чтобы поднять повыше вот это сообщение, которое уже было. Вот оно поднимается повыше, и адресат ваш тугоухий думает: «Ой, господи, а мне же этот-то писал, действительно!». Вот так же может быть: вот смотрите, мы все говорим об этом, «Блумберг» пишет, я комментирую — значит, все при деле, все встревожились. Problem solved, пожалуйста.
Это первое. Второе — это может быть пример так называемого новостного законотворчества: газета выступила, что сделано. Ну вот обидели археолога Бутягина, и он страдает в узилищах Варшавы. Сейчас мы расскажем этим полякам надменным, что мы пришлем к ним спецназ, и он прямо крышу разберет и архитектора… тьфу, археолога Бутягина на вертолете увезет. Не только вы с Мадурой можете, американцы, а и мы тоже, наверное, можем. Ну, может, не можем, но хотя бы покажем, хотя бы, значит, вот продемонстрируем, всех напугаем.
Это также может быть воспринято как, так сказать, запугивание каких-то стран, которые будут либо соблюдать указания Международного уголовного суда, либо у себя чего-нибудь затеют. Вздумаете вы судить какого-нибудь там, не знаю, российского какого-нибудь военного преступника, которого вам удастся изловить, или какого-нибудь чиновника поймаете. Опять же, сына бывшего губернатора Усса помните как извлекали из Италии?
А. ПЛЮЩЕВ: А то!
Е. ШУЛЬМАН: Спецоперация была, кто-то орден получил. Не помню кто, но, кажется, даже получил. Вот что-нибудь такое. Вдруг еще кого-нибудь вздумают обидеть. Поедет Владимир Рудольфович навестить руины своей виллы на Комо… Не, он-то не поедет, конечно. Ну, не знаю, кого-нибудь — Луизу Розову обидят какие-нибудь злые украинцы. Вот чтобы неповадно было. Пусть боятся, пусть размышляют, присоединяться им к деятельности Международного уголовного суда или отстраниться от нее. Тем более что с Международным уголовным судом и так все не слава богу по целому ряду направлений международной политики, не только по российскому.
Ну и, так сказать, версия последняя: если какую-нибудь Нарвскую Народную Республику планировать, то легко дождаться… А можно и не дожидаться, а сейчас посмотреть, кто там сидит из людей с российским паспортом. Кто-то же сидит, наверное, да? Много людей с российским паспортом, они совершают правонарушения. А вот мы поехали на танке их спасать. Своих не бросаем, все такое.
А. ПЛЮЩЕВ: Еще вас чуть-чуть задержим, если позволите. Просто уже заговорили про международную политику и отношения — все про внутренние говорили отношения, а тут вот вышли, и вы Мадуру упомянули и так далее. Как полагаете, что творится в системе, и оказало ли влияние на систему вот это стремительное пленение Мадуры, с одной стороны, и уничтожение иранской верхушки, с другой?
Е. ШУЛЬМАН: Ну, некоторые коллеги высказывают мнение, что нет, не впечатлило и не невротизировало, потому что наше начальство считает себя большими белыми людьми, а не какими-то, значит, начальниками из третьего мира. Не знаю, в чужую голову не залезешь, но я обращу внимание на одно обстоятельство.
Мы с вами, и я тоже, вот так, так сказать, широким взмахом крыла объединяем и отсутствие мобильного интернета, и блокировки разных соцсетей в одно, в один общий мешок наступления на сетевые свободы. Так-то оно так. Но понимаете, блокировка Телеграма готовилась заранее, опять же, прокладывалась разными судебными решениями и официальными заявлениями. Образовался Макс в качестве альтернативы. Это логичный шаг. И есть другие примеры. WhatsApp уже заблокирован — видео-аудио, по крайней мере, нельзя по нему передавать. Ютуб труднодоступен. В общем, это действительно еще один шаг в том же направлении. А вот отключение мобильного интернета в крупнейших городах — это более странно, чем мы полагаем. То есть это труднее объяснить. И, возможно…
Опять же, вот я в самом начале предостерегала от соединения точечек, так, чтобы нарисовать бабочку, потому что, может, они не образуют бабочку, но все-таки… Вот тут президент не показывался давно, а потом показался впервые за долгое время в одном из своих так называемых «бежевых кабинетов», в кабинетах-двойниках. Есть мнение, что это он на какую-то новую резиденцию переезжает, вокруг которой установили какую-нибудь килл-зону, с тем, чтобы шаловливый дрон до него не долетел бы. Зачищали центр Москвы. Вроде как учения, говорят. Некоторые недостоверные источники пишут, это учения были. ФСО ходила, люки заваривали — все как полагается. Людям, которые работали в центре в офисах, велели с 16-го по 22-е, вот как раз на этой неделе, из дома работать.
Что происходит у нас на неделе с 16-го по 22-е? Происходит у нас великий праздник воссоединения Крыма с родной гаванью. Похоже, что планировались какие-то народные гуляния, возможно, с выводом президента к народу. Что он тоже время от времени делает, когда дела не очень хороши, чтобы напитаться энергией массовой любви — в Дербент, помните, поехал, когда Пригожин поехал в другую сторону? Ну, уже не поехал, уже остановился.
Что в результате произошло? В результате никаких особенных праздников в Москве не было. Я выясняла-выясняла — ничего, кроме какой-то жалостной акции на ВДНХ, где 3 тысячи МГЕРовцев выстроились в какое-то неприличное слово… Не неприличное — оно, наоборот, поразило меня своей мрачностью. Они построили из своих тщедушных тел слово «навсегда». Могли бы построить слово «никогда». В общем, как это — на фоне поется песня из мультфильма «Золушка»:
Где мы жили, как мы жили,
Улыбаясь и печалясь,
Мы сегодня позабыли,
Потому что повстречались.
Не поет нам счастья птица…
В общем, «навсегда». Никакого президента не показали. Вместо этого он поехал на коллегию Генеральной прокуратуры. Что есть способ показать, что он живой и бодрый, его видели много людей, то есть это типа не «консервы», не дипфейк — первое. Второе — поприветствовать нового генпрокурора. Это первая его коллегия, которую он проводит в новом качестве, Гуцан. Третье — с точки зрения символической не выходить к народу, а ехать к силовикам демонстрирует глубокое понимание того, на что система нынче опирается. Значит, народной любви как-то колодец оскудел, и пытаться в него, так сказать, погрузить ведерко и еще что-нибудь оттуда вычерпать — в общем, решили этого не делать. Хотя, похоже, готовились.
Опять же, может быть, я впадаю в тот грех, от которого я вас всех предостерегала, но у меня вот такая складывается картина. Мне кажется, планировался какой-то выход, а потом его отменили, а вместо этого решили лучше, так сказать, побрататься с прокурорами. Логично. На этом этапе режимной эволюции очень логично. Так и надо делать: нечего к людям ходить, ничего не дождешься хорошего. Еще гадость какую-нибудь скажут, будет неудачный кадр. Даже если выстроить три цепи из сотрудников ФСО, переодетых в гражданское, все равно может произойти какая-нибудь неприятность.
А. ПЛЮЩЕВ: Екатерина Михайловна, напоследок, если позволите, очень много было от наших зрителей просьб, чтобы вы сказали про оскаровского лауреата, про фильм «Господин Никто против Путина».
Е. ШУЛЬМАН: Я не смотрела. Простите, пожалуйста, я очень мало что смотрю. Я не смотрела, мне очень жаль. Вы знаете, я… Вот опять же, в ответ, хотите, я с вами поделюсь напоследок же своим сильным интеллектуальным впечатлением, которое я получила прямо-таки сегодня.
А. ПЛЮЩЕВ: Конечно, хотим.
Е. ШУЛЬМАН: Значит, виноват в моих сильных интеллектуальных впечатлениях ваш постоянный понедельничный гость философ Александр Морозов. Значит, он опубликовал тревожащую ссылку на журнал «Международные отношения». Это журнал, который МИД выпускает… «Международная жизнь», прошу прощения, «Международная жизнь». Там появилась статья, которая подписана двумя блистательными авторами — Дмитрием Медведевым и Виктором Медведчуком, что само по себе как-то уже звучит нехорошо.
В общем, в чем драма и почему виноват Морозов? Значит, когда я открыла эту ссылку, прямо с самого утра, когда взор еще так свеж, все впечатления так остры, а на меня, значит, выскакивают эти двое, Медведев и Медведчук… Какого-то третьего им не хватает. Должен быть какой-то третий автор, какой-нибудь, например, просто Медведь, скажем. Ну, хотелось бы.
Начинается так статья: «Еще раз о праве Крыма, Донецкой Народной Республики, Луганской Народной Республики, Запорожской и Херсонской областей на самоопределение». А за этим следует текст, который не упоминает ни разу ни Херсонскую, ни Донецкую, ни все вот эти вот места, а рассказывает он про «русский дискурс». «Философы не зря называют язык домом бытия и институтом институтов. Сегодня, в условиях геополитических противостояний, проблемы языка и дискурсивных практик ничуть не менее важны, чем проблемы обороны и информационных политик». Дальше дискурс русский, дальше, значит, Лосев, Аристотель, значит, святой Александр Невский, нерасторжимая традиция, какой-то зонд, Аврелий Августин, Максим Исповедник, «Град земной», Лактанций упоминается, Григорий Нисский и другие. Национальный образ будущего… Я это все прочитала и подумала: «Надо же! Во-первых, почему эти двое пишут такую философскую статью с уклоном в богословие? Во-вторых, при чем тут Донецк и Луганск?».
Что оказалось? Сейчас я вам расскажу, так сказать, продолжение этой драматической истории. Оказалось, что эти волшебные люди, которые верстают журнал «Международная жизнь», видимо, через «Макс», или у них тоже отключили интернет — они перепутали две статьи. Значит, одна статья двух этих Медведчуков про Крым, и она, значит, представляет собой длинную инвективу в адрес Гутерриша, в которой говорится, что Гутерриш неправильно понимает право наций на самоопределение, и, значит, также рассказывается тут о таком явлении, как ремедиальная сецессия — это когда какие-нибудь народы отделяются от другой страны, потому что их там обижают.
А статью про зонд, твердый зонд (тут написано: «Главное свойство зонда — это твердость»), написал совершенно другой человек, и статья эта называется «Русский дискурс: генеалогия и функционирование». Автор ее — ректор Российского православного университета Святого Иоанна Богослова, советник председателя ГД Александр некий Щипков.
В результате этих волнующих событий я прочитала обе статьи. Значит, они обе ужасны, представляют собой бессмысленный набор слов. Надо сказать, что у Медведчуков даже немножко более по делу. Они, правда, там, аргументируя свою ремедиальную сецессию, говорят, что кровавый киевский режим очень обижал русскоязычных граждан, не приводя ни одного примера даже из каких-то своих собственных источников. А вот Щипков этот вообще пишет странное. Про твердый зонд — ладно, но он знаете что еще? Он, например, цитирует… Сейчас. Он цитирует Маршалла Маклюэна. Маршалл Маклюэн — это не маршал. В смысле, это зовут его так, Маршалл, известнейший автор всяких книг по коммуникативной теории. «The Medium из the Message», вот этот вот человек, «Деревня Гутенберга» — помните, да?
Так вот, он, в частности, цитирует его книгу, которая действительно существует. Называется она «Understanding Media», «Понимая медиа». Но почему-то приводит цитату, в которой, по его словам, философ Маршалл Маклюэн хвалит образ Валентины Терешковой в советских СМИ: «Русские просто делали то, чему их учили религиозные и культурные традиции, а именно строили образы. Русским достаточно адаптировать свои традиции восточной иконы и построения образа к новым электронным средствам, чтобы быть агрессивными и эффективными в современном море информации». Вы знаете, я пошла специально к Маклюэну, спросила его, открыла текст — там нет ничего такого. Нет там никакой Терешковой и никакой агрессивной успешности. Эту цитату, видимо, ректору выдумал искусственный интеллект.
В общем, к вопросу о признаках тяжелой дисфункции. Значит, одни вредители выкладывают техническую запись с президентом, где он кашляет, на всеобщее обозрение. Другие люди путают две статьи. Третьи люди пишут статью для ректора при помощи искусственного интеллекта, видимо, украденного у китайцев и доступного тоже через VPN, который плохо работает. И дальше у них Маклюэн воспевает Валентину Терешкову, о которой он никогда ничего не писал. Вот что, вот как? Как это — с такими кадрами мы Третью мировую не выиграем. Возможно, даже не начнем. Вот, опять же, я страдала, теперь вы страдайте.
А. ПЛЮЩЕВ: Ой, вообще иной бы человек, конечно, с ума бы сошел, Екатерина Михайловна, еще на полпути где-то, на переключении от Медведева с Медведчуком к другому автору. А вы стойко все это выдержали, да еще и нам рассказали.
Е. ШУЛЬМАН: Ну, вы знаете, у меня, как это — навык, привычка. Я много читаю. Я прочитала столько пояснительных записок к законопроектам в своей жизни, что меня уже даже твердым зондом имени Аристотеля… Он еще какой-то «посох Бора» цитирует. Это встречается, этот посох Бора, в одном-единственном источнике, в каком-то очень сомнительном учебнике по, значит, телесно-ориентированной… по психологии телесности. Это даже не учебник, это знаете откуда? Это встречается на ресурсах типа StudFiles, откуда люди рефераты себе черпают и ответы на вопросы. Я не знаю, откуда он это взял.
Опять же, дорогой ректор, я понимаю, что Иоанн вот этот Лествичник, и вот это вот все, и Богослов. Но вы все-таки посмотрите, кто у вас в референтуре сидит. Русский дискурс, посох Бора, феномен зонда… Ну что же это такое-то, они пьяные там все, что ли? Выгоните их, других себе наймите. Я возмущена. Опять же, мой внутренний бюрократ, о существовании которого я вас предупреждала — он плохо такое переносит. Когда я была на госслужбе, не было такого безобразия. Может, потому что еще не было искусственного интеллекта?
А. ПЛЮЩЕВ: Отдельное вам спасибо, конечно, Екатерина Михайловна, вот за этот прогон, потому что вообще-то этим занимаюсь я на стримах у нас. Я вот какую-нибудь такую статью найду адскую, и, значит, мы ее разбираем. Но я сегодня видел, главное, у Морозова эту ссылку, и что-то я забыл. Короче говоря, просто забыл про нее. Но Екатерина Михайловна видела…
Е. ШУЛЬМАН: Я не забыла.
А. ПЛЮЩЕВ: Все тщательно перемолола и все нам рассказала. Спасибо огромное!
Е. ШУЛЬМАН: Спасибо вам за возможность поделиться вот этим вот наболевшим.
А. ПЛЮЩЕВ: Слушайте, если будет, пишите мне сразу.
Е. ШУЛЬМАН: Хорошо, если еще какая-нибудь дичь придет, я вам сообщу.
А. ПЛЮЩЕВ: Да-да, «Дичь с Екатериной Михайловной Шульман».
Е. ШУЛЬМАН: Мне не нравится, когда мои, так сказать, высказывания называют «прогоном», но ладно, сделаем скидку на ваш счет.
А. ПЛЮЩЕВ: Извините, это должно было быть прогоном в моем исполнении, а получилось обзором вашим, если так хотите.
Е. ШУЛЬМАН: Вот, рецензия. Спасибо вам большое и удачного вам дальнейшего эфира!