Зверство не выходит за привычные рамки дедовщины
На Украину напала тюрьма, свора садистов, уголовники.
Не совсем так. В Украину пришли обычные русские люди. Оказавшиеся хуже, чем их собирательный образ.
Российская/Советская армия строилась на дедовщине. И новобранцы готовились терпеть полгода, чтобы потом получить в подчинение и отыграться на следующих новобранцах. Отчасти дедовщина с ее иерархическими ступенями была подражанием военной субординации и гражданского демократического централизма, где вертикаль означала всесилие верхнего над любым нижним.
Но гражданская жизнь была протяженной и не настолько ожесточенной, а два года (три во флоте) службы содержали специфику концентрированного и скоротечного состояния – полгода раб, затем надсмотрщик над рабами, потом полгода жизни в неспешном присмотре за рабами, а дальше долгожданное всесилие ленивого дедушки, которому все можно, но уже ничего не хочется.
Молодые рабы первого периода службы, пытаясь себе объяснить случившийся с ними садизм, обычно делились на две категории. Первые полагали, что их надсмотрщик в мирной жизни был и впредь будет обычным парнем. Вторые считали, что этот садист всегда такой: и до и после службы. Скорее всего, первые были правы чуть больше и садист таковым становился в силу обстоятельств, уклада и специфики.
Вот и сейчас, вернувшись в привычную армейскую среду, войдя в Украину с автоматом, русский человек вернулся в состояние, известное ему со времен срочной службы. Он привычно вспомнил, как было с ним и как надо себя вести, особенно с теми, кто не свой, а чужой.
Зверства сейчас больше, поскольку страшнее и потому, что безнаказанность. Но и оно не выходит за привычные рамки дедовщины.