Задача была не рассказать правдивую историю, а пощекотать эмоции зрителя
Я тут психанул и написал лонгрид на громкую тему. Понятно, что большинство из вас не смотрели документалку “Мистер Никто против Путина”. Но многие читали о ней какие-то отзывы или статьи, и, думаю, большинство слышало про её выдвижение на “Оскар”. Я этот фильм посмотрел, и он так сильно меня тронул, что… в общем, читайте, кому интересно и кто осилит.
Важное предуведомление, которое я подсмотрел у кинокритика Бориса Локшина. После прочтения этого отзыва у вас могут возникнуть сильные отрицательные эмоции в отношении не фильма, а меня. Когда речь идёт про искусство (а документальное кино — это искусство), так бывает. И всё же прежде, чем обрушить на меня поток ругани, пожалуйста, выдохните и подумайте два раза, точно ли вам есть что возразить по существу, а не просто есть желание оскорбить меня. Если просто “автор дурак и написал херню”, лучше ничего не писать. За грубости в свой адрес в моём профиле я баню. Ну, теперь, собственно, сама рецензия.
Я не кинокритик и не претендую на то, чтобы разбираться в кино и, тем не менее, начну с самой малоценной и субъективной части своего отзыва о нашумевшей картине. Мне этот фильм не понравился. Я в нём увидел мало художественной ценности, немногим больше ценности документально-исторической, зато много желания как минимум двух людей достичь определённых довольно ясных целей.
Первый из них – главный герой и второй режиссёр Павел Таланкин. По его собственным словам, это фильм про любовь, про любовь к Родине, к людям, к своему городу. Я готов согласиться, что «про любовь», но с одной поправкой. Мне кажется, что этот фильм Павел Таланкин снимал про любовь к самому себе – «не такому, как все», смелому, ловкому и умелому, которому и должна в правильно устроенном мире сопутствовать удача. Про любовь к себе в искусстве и в предлагаемых обстоятельствах. Успешную фестивальную судьбу фильма, как сквозит из многочисленных интервью, он в целом воспринял как должное, приятное приложение к возможности высказаться, самореализации.
Что же касается главного режиссёра и сценариста фильма, американца Дэвида Боренштейна, работающего в Дании, то его главной целью, кажется, была та самая успешная фестивальная судьба картины. Как уже опытный режиссёр, он хорошо знал рецепт, и, нужно признать, сделал всё с этой точки зрения правильно. Публика на Западе в основном в восторге, но и многие русскоязычные зрители тоже. Второе меня удивляет сильнее, но факт есть факт.
Главное, что меня с самого начала отвратило от фильма, это его манипулятивность, попытка сыграть на всех штампах, на которых только возможно. То есть задача была не рассказать правдивую историю, не показать явление как оно есть, а пощекотать эмоции зрителя в заранее просчитанных местах и в итоге доставить ему удовольствие. А для этого нужен сторителлинг: простой сюжет с интригой и узнавание понятных и привычных паттернов, при встрече с которыми в мозгу раздаётся неслышный, но приятный щелчок. А также, в какой-то мере, экзотизация того, что зритель видит на экране.
При этом, возможно, из-за того, что я уже был предупреждён или фреймирован некоторыми прочитанными отзывами, со мной так не сработало. У меня быстро появилось ощущение, что меня обманывают в мелочах, а потом и не только в мелочах. И сопутствующее этому ощущению раздражение. То есть дело не только в клюкве и балалаечном музыкальном фоне вначале; фиг с ней с балалайкой, а в готовности к преувеличениям, упрощениям и выдумкам ради драматургических эффектов.
Здесь, я знаю, мне многие возразят, что я просто описываю то, как жанр “документального кино” работает и должен работать. Не буду с этим спорить. Если это так, у меня проблема с жанром. Однако как минимум один мой знакомый режиссёр документальных фильмов, по преимуществу согласен с моими претензиями. И, например, недавно посмотренные мной “20 дней в Мариуполе”, завоевавшие “Оскар” два года назад, точно сделаны иначе. Там всё было снято ровно так, как рассказано зрителю.
Теперь предметно. Начинается фильм с того, что Павел идёт вечером по улице города, как бы с опаской пригнув голову, заходит в перелесок, светя себе фонарём. Параллельно звучит тревожная музыка (кстати здесь и дальше отличная!) и женский голос, рассказывающий о том, как тому нужно пересекать границу и как быть с жёсткими дисками, которые надо вывезти. Подано это так, будто мы слышим то ли фрагмент телефонного разговора, то ли голосовое сообщение. При этом постфактум понятно, что это записанная на постпродакшн имитация. Текст (как и весь остальной закадровый текст в фильме) сразу написан как литературный, а потом прочитан с довольно неестественной интонацией. Причём, похоже, что писал его сценарист по-английски, а потом уже переводили на русский.
«Пи, настало время поговорить про твой отъезд…» Живые люди так не говорят. Героя здесь, видимо, в целях конспирации называют лишь первой буквой имени, причём на английский манер. Какая-то джеймсбондовщина. Там были M и Q, а тут P. Зритель сразу понимает, что Павлу грозит опасность. Он доходит до какого-то нежилого по виду одноэтажного домика и начинает копать под деревцем рядом с ним. Кажется, что герой выкапывает тайник. Дальше титр с названием фильма и титр, предваряющий события 2,5-летней давности.
В экспозиции Павел рассказывает уже от первого лица про себя, про свою работу видеографа в школе, про 10-тысячный город Карабаш, который «ЮНЕСКО назвал самым грязным городом на Земле» и в который из-за этого якобы приезжают люди со всего мира (это вот тут звучат балалайки). Мне стало интересно, правда ли про ЮНЕСКО. Выяснилось, что такая информация растиражирована в русскоязычной прессе, однако она не находит подтверждения. Не было такого в документах организации. Хотя экологическая обстановка в Челябинской области и правда была тяжёлая, особенно во второй половине 20 века, «самый грязный город в мире» это неправда. Да и в России как минимум в последние годы он не попадает в списки 20 самых загрязнённых.
Ок, я согласен, что такое может отследить скорее не редактор, а фактчекер. Но кто сказал, что документальному фильму он не нужен? Нужен, и многие компании уже закладывают фактчек в свой бюджет.
Таким образом, рассказ про туристов со всего мира – не просто художественное преувеличение, но чистая выдумка. Ладно, тоже проверил. В городе 2 гостиницы: одна на 18 номеров, другая на 3. Есть ещё Эко-Отель «Экстрим» в 8 км. от города на 11 номеров. Проверил по всем трём отзывы на Гугл-картах. Отзывов иностранцев там нет ни одного.
В фильме есть некоторое количество эпизодов, в которых Паша проявляет смелость и нонконформизм. Однако если присмотреться к каждому из них отдельно, возникают сомнения, которые, возможно, несколько резче, чем стоило бы, сформулировал Сергей Чернышёв в The Moscow Times: «Я берусь утверждать, что все эти случаи — трусливая постановка в угоду будущим впечатлительным зрителям фильма, которую вряд ли видел кто-то, кроме самого Павла», — заявляет он. Речь вот о чём:
1. в кабинете видеографа висит бело-сине-белый флаг «российского демократического сопротивления»;
2. на одной из линеек он будто бы включает гимн США в исполнении Леди Гаги вместо российского гимна;
3. в пустой школе он клеит перекрестия в виде буквы Х на окна — «знак поддержки украинских беженцев»
4. когда-то ночью он как бы в знак протеста выключает на местной библиотеке экраны, на которых показывают им же снятый фильм (sic!) в поддержку войны и «ветеранов»;
5. на крыше школы в какой-то из дней он героически пытается сорвать, но потом просто кладёт конструкцию с флагштоком и пинает российский флаг.
Действительно, все эти эпизоды можно было снять без свидетелей, а значит и без риска. Как скорее всего и происходило в реальности. Да, однажды он называет Путина уродом и высказывает то, что думает о развязанной диктатором войне. Однако делает это хоть и в школе, но лишь в присутствии матери, заведующей библиотекой.
Про флаг тоже интересно. Из фильма кажется, что Таланкин как вначале войны повесил бело-сине-белый флаг на доску своего кабинета, так его до отъезда и не снимал. Он кстати и прямо подтверждал это в одном из интервью, свидетельствуя, что никаких проблем из-за флага у него не было, возможно потому, что просто никто не знал, что это такое. Оба раза, когда флаг попадает в кадр, о нём упоминает закадровый текст. Однако ещё в нескольких других эпизодах, когда мы видим Павла, сидящим в кабинете со школьниками и без, на доске вместо флага висит то какой-то плакат, то сертификаты.
Снимая z-автопробег, Павел подходит к участницам. До этого его закадровый голос говорил, что ни у него самого, ни у кого-то ещё в городе нет храбрости выступить против войны. И он спрашивает: «А есть кто против?» Для зрителя не возникает сомнений о сути вопроса. Но мы не знаем, как, на самом деле, развивался диалог, кто и что говорил до этого. Женщины наперебой отвечают: «Нет. Ну, пока нету среди нашего общения», «Здесь точно нету», «Все за мир», «Они даже не посмеют у нас против быть». Причём это точно не спор, а хор, они звучат в унисон. Так о чём был вопрос-то, про войну, про «СВО» или про мир? Люди в России очень редко готовы произнести фразу «Я за войну», даже тогда по сути именно это и имеют в виду. Она противоречит их базовым установкам. При этом англоязычные субтитры гласят:
— Is there anyone against the war?
— No, we do not know anyone.
Дальше перевод остальных реплик, приведённых выше. Кроме почему-то «Все за мир». Эта реплика осталась не переведена вовсе. Может, случайно, а может и нет.
Небрежное отношение к фактической точности виднее всего в мелочах. Когда один из главных отрицательных героев фильма учитель истории говорит, что хотел бы встретиться с Лаврентием Берия, зрителю коротко поясняют, кто это такой: «Правая рука Сталина, руководитель НКВД, и отец ГУЛАГа». Всё бы ничего, но к созданию системы Главного управления лагерей Берия не имел никакого отношения. Словосочетание «отец ГУЛАГа» в литературе чаще всего употребляют в адрес его реального «архитектора» Нафталия Френкеля, либо наркома Генриха Ягоды. Берия же возглавил НКВД только в 1938 году, сменив не Ягоду, а уже следующего после него палача, Ежова.
Есть в фильме несколько эпизодов, напоминающих, что сценарий писал иностранец для иностранцев. Один из них я уже упоминал – заклеивание малярным скотчем окон крест-накрест. Пока Павел в кадре этим занимается, мы слышим его закадровый текст: «Да, иногда я принимаю супер-рискованные решения, но я больше не могу смотреть на Z на окнах школы. Поэтому вместо этого я клею X, символ поддержки беженцев из Украины». Однако ни до этого эпизода, ни после никакой Z на окнах школы зрителям не демонстрировали. Только на окнах машин, участвовавших в автопробеге. Вообще в России таких «украшений» образовательных учреждений и правда немало. Но неужели нам бы не показали, если бы оно было в Карабаше? Сомневаюсь, но допустим.
При этом рассказ про «символ поддержки беженцев из Украины» остаётся непонятен. Нет такого общепринятого символа: ни в русскоязычном пространстве, ни в англоязычном. Но я, кажется, нашёл, откуда Дэвид Боренштейн его взял. В мае 2024 года в Нью-Йорке открылась выставка под названием Constructing Hope: Ukraine. На сайте центра архитектуры, в котором она проходила, сказано: «Украинский графический дизайнер Алена Соломадина создала визуальную идентичность выставки, вдохновленную заклеенными окнами, которые являются типичным явлением во всех украинских городах и поселках в условиях продолжающейся войны. Украинцы часто заклеивают свои окна сложными перекрещивающимися узорами, чтобы защитить свои дома от разбитого стекла во время взрывов. Это практичное решение стало видимым символом сопротивления». То есть стало символом лишь в контексте этой выставки. Так что, клея ленты на окна в Карабаше в том же месяце, Павел вряд ли чем-то рисковал.
Довольно некрасивой, с моей точки зрения, выглядит манипуляция, когда под закадровый текст: «Но с прошлого года здесь больше не найти свободу» мы видим очередь из старшеклассников, которых одного за другим проверяет ручным металлодетектором всё тот же одиозный историк. Зрителю очевидно, что это тоже военная мера, если только он не знает, что это стандартная узаконенная процедура перед единым государственным экзаменом, направленная на то, чтобы школьники не могли пронести туда гаджеты и пользоваться шпаргалками. Выглядит так себе, но как иначе обеспечить честность такого экзамена в нынешнюю цифровую эпоху? И к войне это никакого отношения не имеет. Такие же меры применяют ещё в Китае, Индии и США (это не повсеместно, но узаконено).
В фильме есть яркий эпизод, когда совсем юные ребята в пилотках с песней ходят маршем по школьному коридору. Вот только способен ли западный зритель оценить его парадоксальность? Уверен, что нет. Да, и российский далеко не любой. Потому что маршируют они под «Звезду по имени Солнце» Цоя, если вдуматься — скорее пацифистскую песню про бессмысленно отдаваемые в бесконечных войнах юные жизни.
«И две тысячи лет – война,
война без особых причин.
Война – дело молодых,
лекарство против морщин.
Красная, красная кровь –
через час уже просто земля,
Через два на ней цветы и трава,
через три она снова жива
И согрета лучами Звезды по имени Солнце…»
Обстоятельства начала сотрудничества Павла с зарубежными документалистами в фильме не прояснены. Точнее нам рассказывают не очень правдоподобную историю, как Павел увидел где-то в интернете объявление от некой российской компании, искавшей героя, на чью работу повлияло начало СВО. Он будто бы написал им очень подробное письмо. Те в свою очередь поняли, что боятся иметь с ним дело напрямую, но сочувствуют и через знакомых нашли иностранцев, которые как раз хотели снимать что-то про войну и идеологию в России. Во время рассказа об этом объявлении Павел листает смартфон, на котором видна почему-то страница российского The Insider в инстаграме. Наверное, в этом месте туман и правда напущен из соображений безопасности людей, остающихся в России и познакомивших Дэвида с Павлом. Но мне кажется, честнее было бы оставить это вовсе фигурой умолчания, чем что-то придумывать.
Тем более, что одна очень большая фигура умолчания, буквально слон в комнате, в фильме есть и очевидна любому, кто даст себе труд задуматься. Половину экранного времени Павел находится в кадре. И его очень профессионально в основном в движении снимает отличный оператор. В некоторых недавних интервью Боренштейн говорил, что, когда они с Павлом договорились делать кино, он прислал в Карабаш своего оператора. Судя по тому, что имя этого оператора не фигурирует ни в титрах, ни в интервью, он (она?) продолжает жить в России. Что и логично, иностранец мог бы вызвать подозрение. Это должен был быть кто-то «свой».
Но это не объясняет, как какого-то чужого человека с камерой столько раз пускали в школу и давали ему снимать и Павла, и то, что там происходит. Не говоря о том, что оператор снимал Павла во время общения с выпускниками школы на праздновании дня рождения одного из них, а потом во время проводов в армию другого. То есть этот оператор несколько раз на протяжении двух с половиной лет появлялся вместе с Павлом, был на виду. А это в свою очередь означает, что должна была существовать какая-то легенда, прикрытие, под которым оператор работал. Удивительно, что до сих пор вопрос об этом, кажется, никто не задал ни Павлу, ни Дэвиду. Как это коррелирует с представлением о школе как “режимном объекте” и общей атмосферой всеобщей подозрительности?
Кульминацией фильма можно считать сцену на кладбище, которую Павел записал лишь на диктофон из соображений безопасности, поэтому зритель слышит душераздирающий плач и причитания матери его погибшего одноклассника. Вообще-то никаких проблем со съёмками на похоронах погибших на войне в России обычно нет. Таких видео в интернете сотни в открытом доступе. Тут могла сыграть роль осторожность юристов BBC (это фильм их производства, снятый, как я понимаю, на их деньги), которую режиссёр повернул себе на пользу, использовав как художественный приём на грани фола.
Вернёмся к «джеймсбондовщине». Ближе к концу фильма зрителя начинают готовить к отъезду героя на Запад. «Однажды полицейская машина появилась у моего окна, – говорит Павел, – в маленьком городе Карабаш это подозрительно». В это время нам показывают снятый из окна автомобиль с заблюренным номером. А почему, собственно, подозрительно? Там что нет полицейских? Не совершают преступлений? Полицейские машины не останавливаются во дворах жилых домов?
И тут же следующая фраза: «Я прячу свои диски и пароли на случай, если что-то случится». Нам показывают кусок стены в квартире, по которой Павел легонько стучит и говорит «здесь тайник». Честно говоря, если быть совсем подозрительным, то можно задаться вопросом, почему нам не показали ни сами диски, ни то, как Павел их в тот тайник убирает.
Вообще с дисками странная история. Мы живём в эпоху широкополосного интернета и облачных хранилищ. Никаких проблем с ними в Карабаше не было. Зачем вообще нужно куда-то возить физические носители с файлами, если все кадры, снятые для фильма, можно моментально перегнать на серверы, находящиеся вне России? Более того, зная подход BBC к съёмкам документальных фильмов, я абсолютно уверен, что так в реальности и происходило. Зачем же вся история про тайник? Для саспенса. Кстати помните начало фильма? В конце выясняется, что Павел не тайник копал, а выкапывал рябинку, чтобы пересадить её потом во дворе школы. Должен признать, что это довольно остроумный твист. В нём видна и определённая самоирония, эдакое обнажение приёма по Шкловскому.
В результате я пришёл к выводу, что реальной опасности для Павла всё это время почти не было. В школе знали про его взгляды, про реакцию на войну. Он сам рассказывал об этом вполне открыто, но всем было наплевать, главное было не высовываться. Никто не донёс, и Павел скорее всего на это и рассчитывал. Вообще надо понимать неоднозначность в этом отношении современной российской действительности. Да, гайки всё время закручиваются, воздух сгущается, число политических заключённых и репрессий растёт. Однако они всё ещё остаются точечными и обычному человеку антивоенных взглядов довольно легко оставаться ниже радаров. Вероятность нарваться на неприятности математически до сих пор невелика. Представление о всеобъемлющем контроле «товарища майора» за каждым шагом каждого гражданина чрезвычайно преувеличено. Возможности есть, это правда. Но чекистам не хватает людей, сами они в массе ленивы и не любопытны, и когда нет прямого доноса или «сигнала сверху», персональные риски, если явно не нарываться, не безумно высоки. Хотя тем, кому не повезло и кто сел за подзамочный репост в соцсети, от этого не легче.
Забавным подтверждением этого тезиса может служить следующий факт. Фильм, о выдвижении которого на «Оскар» рассказали все крупные российские СМИ и телеканалы, заклеймив в репортажах предателя Таланкина, я посмотрел на российской государственной платформе VK. Он там был выложен в свободный доступ 11 февраля. И что? И ничего, до сих пор висит.
Увидел я в этом фильме и кое-что хорошее, помимо и возможно даже вопреки тому, что мне хотели показать авторы. Оказалось, что маленький 10-тысячный моногород в Челябинской области живёт в материальном плане куда благополучнее, чем я себе представлял. Павел снимает в школе официальные мероприятия одновременно на две камеры, кроме того, для некоторых съёмок он и вовсе использует сложную и дорогую носимую систему стабилизации камеры Стэдикам (он рассказывал об этом в одном из интервью). И школа тоже упакована не хуже школ в областных центрах, которые я в немалом количестве объездил в 2018-2021 годах. Нормальная мебель, техника, телевизоры в классах, современные компьютеры, плазменная панель в коридоре, большие видеопанели в окнах городской библиотеки, даже концертный рояль, а не пианино (как было в моей московской школе) в актовом зале. Туалеты не самые симпатичные, но и не дырка в полу. У меня в школе были такие же.
В городе есть и большой торговый центр, и стадион, и бассейн, и даже собянинско-европейский урбанизм не обошёл его стороной. В конце фильма торжественная церемония Последнего звонка проходит в общественном пространстве с башней, горками, качелями и амфитеатром, открытом в 2018 году.
А ещё в школе я увидел нормальных живых, современных, адекватных, неформальных детей. Таких же, каких я опять же видел везде в России и которым преподавал.
Я специально не стал обсуждать проблему этичности использования видеозаписей детей без согласия родителей. Понимаю и тех, кто этим возмущён, и тех, кто считает, что ради общественного интереса это допустимо. Меня лично этот аспект эмоционально не трогает, и не повлиял на моё восприятие фильма.