Ян Палах – протест отчаяния
Несколько дней мы гуляли по прекрасной, дивной Праге. Красота, старинные дома, золотая осень, сувениры. Ощущение, что попал в добрую детскую сказку, где всюду — старинные домики, игрушечные человечки, волшебные часы.
Потом понимаешь, что в этой сказке тоже не все просто. Еврейский квартал — древность, красота, толпы туристов. Так и кажется, что сейчас увидишь, как рабби Лёв спешит домой, чтобы усмирить Голема, услышишь споры мудрых каббалистов. Только где они, те каббалисты и раввины, поэты и философы? Хорошо, если спят спокойным сном на здешнем кладбище. А где те, чей прах развеян от Терезиенштадта до Бергена-Бельзена?
Идем по берегу реки. Вдалеке — башни Града, рядом — веселая ярмарка, музеи, здание философского факультета университета. И вдруг — как удар — площадь Яна Палаха.
Когда в августе 1968 года советские танки вошли в Прагу, Яну Палаху, студенту философского факультета, как раз исполнилось 20 лет. А через несколько месяцев он вышел на Вацлавскую площадь, облил себя бензином и поджег. Молодого человека доставили в больницу с ожогами 85% тела, и после трех дней мучений он скончался.
Его могила превратилась в объект поклонения, и поэтому в 1973 году тело было эксгумировано, кремировано — что кажется мне особенно ужасным — после чего прах отправили матери Палаха, но даже захоронить урну разрешили не сразу. В 1990 году урну перезахоронили — снова в Праге.
Площадь рядом с философским факультетом, которая называлась площадью Рейдиште (так как там занимались верховой ездой), площадью императрицы Зиты, площадью Сметаны — после возникновения независимой Чехословакии, площадью Моцарта при нацистах, Красноармейской площадью при коммунистах, — с 1989 года получила его имя.
Теперь здесь стоит очень страшный памятник, сделанный американским скульптором чешского происхождения Джоном Хейдуком. В Праге ее называют «Дом матери и дом сына», но куда большее впечатление производит английский вариант — «Дом самоубийцы» и «Дом матери самоубийцы». Это две инсталляции из огромных металлических языков пламени. Рядом плита с не менее страшным стихотворением Давида Шапиро «Похороны Яна Палаха».
Сегодня Ян Палах герой. Он посмертно награжден орденом, в его честь названы улицы, его имя носит астероид. На Вацлавской площади, там, где поджег себя Ян Палах, а через некоторое время повторил его самоубийство Ян Зайиц, в брусчатку вмонтирован бронзовый крест…
Но я не могу не думать о том, что через двадцать лет, когда Яну Палаху было бы 40, в Чехословакии произошла Бархатная революция. Он мог бы стоять на Вацлавской площади вместе с другими ликующими жителями Праги. Мог бы быть в это время уважаемым философом, участником правозащитного движения. Мог бы стать политиком в новой Чехии, а сегодня ему было бы 73 года.
Палах пришел на Вацлавскую площадь с портфелем, в котором были письма, объяснявшие его поступок желанием протестовать против советского вторжения в Чехословакию. А доктор Ярослава Мозерова, пытавшаяся спасти Палаха в больнице, писала, что это был протест «не столько против советской оккупации, сколько против морального упадка, который он хотел остановить. На улицах было множество молчаливых людей с печальными глазами, серьезными лицами, и когда вы смотрели на этих людей, то понимали, что все всё понимают, что все порядочные люди уже готовы идти на компромиссы».
Сама Ярослава Мозерова была известным доктором, переводчиком, сценаристом, драматургом, а после Бархатной революции политиком, дипломатом, сенатором. Она стала тем, кем не захотел, не смог стать Ян Палах.
И я бы хотела, что все, кто сегодня видят на улицах молчаливых людей с печальными глазами и серьезными лицами, не отчаивались и помнили о том, что нет ничего ценнее человеческой жизни, что времена меняются, и очень важно выстоять.