Я желаю ему этого липкого, животного страха
Сегодня утром я смотрела на разбомбленный двор и боялась его узнать.
Около семи меня разбудила внутренняя тревога. Я взяла телефон, открыла Telegram. Кременчуг. Ракетный удар. Возле дома, где живёт моя мама, затруднено движение.
Обычное сообщение для водителей. Надо выбрать другую дорогу.
Я начала искать видео.
Разбитый дом, двор. Наш? Вроде наш. Нет, не похож. Или похож, просто я никогда не видела его таким?
Раз пять пересмотрела. Пыталась понять, как стоят дома, откуда снимают. Найти хоть что-нибудь, что позволит уверенно сказать: нет, это другое место.
Или наш, просто я никогда не видела его разрушенным?
Я знаю за собой страшную особенность: иногда могу смотреть прямо на то, что случилось, и не узнавать. Со мной уже бывало. Глаза видят, а голова отказывается принимать. Стоит изнутри, навалившись на дверь всем телом: сюда нельзя, она не выдержит.
Сегодня утром я пыталась узнать на видео двор и с ужасом понимала, что там могла погибнуть моя мама.
Я набрала её номер.
Не знаю, сколько прошло. Минуты две. Меня трясло. Я смотрела на телефон, на котором было написано «Мама», и ничего не могла сделать. Взрослая женщина, столько всего умею. А заставить мамин телефон ответить быстрее не умею.
Мама взяла трубку.
Ударили совсем рядом. Очень, очень рядом. Метрах в двухстах. Соседний двор. Тот, через который мы каждый день ходим. Все эти дома я знаю. У меня там обычная жизнь была: пройти, свернуть, вернуться домой. Теперь я смотрю на неё в новостях об обстреле.
Двести метров. Раньше я сказала бы: «Совсем рядом». Сегодня сказала: «Слава богу».
А в соседнем дворе люди тоже кому-то мамы.
Моя говорила со мной. Живая. Уже можно было выдохнуть, но меня всё ещё трясло. Оказывается, услышать ответ и перестать ждать самого страшного — не одно и то же.
Мне кажется, нет ничего хуже страха за жизнь самых любимых людей. Собственной смерти я не очень боюсь. А за маму боюсь. За Рому. За любимых. За друзей.
Боюсь однажды набрать родной номер и услышать незнакомого человека, который сначала спросит, кем я прихожусь.
Мы живём с этим каждый день. Работаем, проводим уроки, покупаем продукты, спрашиваем у детей, что задали. Даже смеёмся. А потом видим в новостях название города — и начинаем считать своих. Кто там? Кто дома? Кто поехал по делам? Когда последний раз был в сети?
У каждого из нас своя география ужаса. Она совпадает с адресами тех, кого мы любим.
Сегодня у Путина день рождения. Смотришь на эти удары и думаешь: вот, видимо, и подарок имениннику.
У меня тоже есть пожелание.
Я желаю ему жить очень-очень долго. И каждую секунду этой долгой жизни бояться за тех, кого ему страшно потерять.
Чтобы набирал родной номер и ждал ответа, пока внутри уже происходит всё самое страшное. Чтобы пересматривал видео разрушенного дома и не мог понять: его? Не его? Или его, просто голова отказывается узнавать?
Чтобы ни деньги, ни власть, ни охрана не могли избавить его от этих гудков. Чтобы он был готов отдать всё, лишь бы на том конце взяли трубку, — а предложить было некому. Оставалось только ждать.
И даже когда ответят, чтобы страх никуда не уходил. Потому что сейчас живы. А через час? А ночью? А завтра утром?
Я желаю ему этого липкого, животного страха, который чувствуешь в корнях волос, в кончиках пальцев. Чтобы невозможно было спокойно проглотить еду, вдохнуть полной грудью, досмотреть сон. Чтобы он ложился с этим страхом и просыпался раньше будильника — проверить, не случилось ли чего, пока он позволил себе закрыть глаза.
Чтобы боялся звонка и боялся тишины. Чтобы среди ночи смотрел, когда близкий человек последний раз был в сети. И уговаривал себя: спит. Просто спит. Конечно, спит. Почему же так давно не заходит?
Вот что я ему желаю на день рождения. Жить в том ощущении, в котором живём мы.
Очень долго. Без единой спокойной минуты.
Моя мама сегодня взяла трубку. Я могу позвонить ей ещё раз. И ещё. Она жива.
А я всё ещё боюсь.